Мой Бес и другие члены семьи

Утром Иришка посматривала на нас с нездоровым любопытством, а может, мне это только казалось. Зато Бессонов вёл себя так, словно ничего и не было. Меня это злило, хотя, если бы он полез ко мне при сестре, я бы его просто закопал. Интересно, у всех людей такая дурная натура или я такой убогий? Три дня до вожделенных выходных показались мне тремя месяцами. Характерец у меня и так не сахар, а тут прямо зубами скрипел: «Ну когда же?» Сейчас я стал более раздражённым, более вздёрнутым, чем до того, как «распробовал» Саньку. И ведь мы каждую ночь тихо, но неистово тискались. А удовлетворенности не ощущалось. Не было насыщения, радости… Это была просто дразниловка какая-то... Из-за нетерпеливого ожидания, с одновременным накручиванием самого себя, мне было хуже, чем от простого недотраха.. — И как? — Степкины глаза горели нездоровым возбуждением. Снова, но уже мысленно, пережив свой первый раз, я содрогнулся. «Как, как?!» — передразнил я про себя Стёпку, чувствуя нелепую уязвленность, — «операция без наркоза». Я подбирал слова, стараясь не сорваться на Стёпика, который уж точно был не при чём. На Беса тоже обижаться было нечего, как говорится: «За что боролись — на то и напоролись». Но разочарование глодало: столько ждал, столько представлял, а в тот момент, когда это наконец произошло, я хотел только одного — чтобы всё это немедленно закончилось (в самом прямом смысле: «Да кончай же быстрее!»). — Понимаю девчонок, которые после первого раза мужиков ненавидят. Стёпкино лицо вытянулось и как-то обиженно сморщилось. — Он тебя порвал, что ли? Не ожидал я от него? Вот козёл! Двинуть как следует Бессонову мне хотелось до сих пор, но несправедливо обвинять его я не собирался. — Нет, но сначала мне так показалось. Блин, я всю субботу промаялся, и ещё в воскресенье бочком ходил. Будто в задницу чернобыльскую морковку загнали и оставили там. Хорошо ещё, что мы это дело отложили до выходных. Как бы я на работу пошёл?.. И что Ирку я сплавил, тоже правильно… Ты мне скажи: у всех так бывает или опять только у меня вот через это самое, что до сих пор болит?.. Стёпа задумался, а потом осторожно спросил: — Непонятно как-то. Вы точно нормально подготовились?.. Не похоже как-то на Беса, он же тебе в рот заглядывает. И не дурак, чтобы не понимать, что да как… Ну, в общем, это больно, но чтоб так… Может у тебя болевой порог низкий? — Болевой порог? Ну, может и низкий, кто его измерял? Ну, а так… Сашка делал всё, что там положено, но блин, я ж от страха всё равно зажимался… Блин, как вспомню, так вздрогну… — А Бес?.. Он чего?.. — Стёпка опять оживился. — Ему-то чем плохо? Сделал своё дело, а потом бегал вокруг меня: «Тёмчик, очень больно, да? Кушать хочешь? Я тебя на руках отнесу», — и сам довольный как слон, гад здоровенный, — брюзжащий тон покоробил меня самого. Прозвучало по-бабски, но ведь обидно, в самом деле: мне было плохо, а Сашок даже не попытался сияющую рожу скрыть. — Ты не кончил? — Стёпкино изумление меня добило. — Нет. Мне потом Бес отдрочил, только уже по фигу было, лучше бы и не трогал. Стёпка расхохотался: — Злой ты, Тёмыч. И чего в тебе Бессонов нашёл? Старается для тебя парнишка, старается, а ты всё шипишь. А с этим… Всё наладится. Притрётесь друг к другу, приладитесь, и ты скоро подрастянешься, так что... Настроение у меня поднялось от веселой зависти, сквозившей в его голосе. Ткнув кулаком его в плечо, я неловко обнял Стёпку. Так здорово, что он у меня был, и очень хотелось для него счастья. Стёпкины слова оказались пророческими. Со временем мы с Сашкой приспособились. Совсем уж неподходящие для нас позы мы вычислили опытным путём и исключили их, а постоянные «тренировки» изменили мои, так сказать, внутренние мышцы, сделав сам процесс почти безболезненным. Иногда возбуждение было таким сильным, что даже хотелось небольшой боли — она добавляла остроту. Мы не уступали друг другу темпераментом, «головная боль» меня не посещала, дней «когда нельзя» у меня не было, да и не могло быть по определению, поэтому трахались мы часто и с огромным энтузиазмом. Спокойная сытая жизнь, регулярный секс вволю пошли Бессонову на пользу: он заметно похорошел, приобретя повадки холёного кота, который знает, что неотразим и самодовольно позволяет собой любоваться. Я и любовался: постоянно, но исподтишка, чтобы эта самовлюбленная зараза не возгордилась сильнее. Но разве такое скроешь? И Бесана распирало ещё сильнее. Он начинал красоваться, подтягиваясь, поигрывая мускулами, а я с веселым изумлением и без всякого оскорбительного подтекста думал: «Вот сотворила же природа такое красивое животное», — искренне восхищаясь им. Как ни странно, но знание этих слабостей не мешало, наоборот, потребность друг в друге стала острее. И было бы всё замечательно, если бы не три вещи. Во-первых, я не кончал от анала. Меня это не напрягало (какая разница, если всё равно удовлетворён по уши), но Сашка переживал, почему-то чувствуя себя ущербным. После каждого такого «провала» он убеждал меня, что: «В следующий раз точно получится!» Я всегда соглашался. Но... Второй занозой была Иришка. Моя сестрица вела себя на редкость замечательно, то есть была капризной и ехидной ничуть не больше, чем всегда, но её присутствие меня сковывало. И дело уже было не в том, что она может что-то увидеть или услышать — всё, что было только нашим, не покидало пределов нашей комнаты, а уж на её звукоизоляцию мы ухлопали приличную сумму. Думаю, что мне было просто стыдно за то, что я так счастлив, а она — нет. Алинка-то мне не мешала нисколько. Правда, пришлось устанавливать ручку с защёлкой на двери нашей спальни, но в остальном с девчонкой проблем не было. Она только разряжала любую обстановку, со своей детской непосредственностью одаривая любовью и вниманием всех нас без разбора. И Бес Лину обожал, даже как-то чересчур, ужасно балуя. Он и с Иришкой был очень ласковым. Страшно признаться, но, может, я всё же подспудно боюсь… Нет, даже думать об этом нельзя! Третьей, и главной болячкой было мамино игнорирование Бессонова. Навещая нас, она демонстративно его не видела и не разговаривала с ним, хотя количество вкусностей, которые она привозила, заметно увеличилось. Сашка же обижался, как ребёнок. Собственно, он и был выросшим, но не повзрослевшим мальчишкой. Алина, та точно считала его своим ровесником, и, остро чувствуя бабушкино отчуждение, настырно пыталась навязать ей любовь к Бессонову. Благодаря этому, да ещё тому, что однажды Бес перестал дуться и включил мощную волну обаяния, сексуальности, не знаю чего там ещё, он с третьей проблемой разобрался сам — мамка сдалась. Вообще, если Санёк хотел, то на него западали и девчонки младше Алинки, и престарелые бабуси. Было в нём что-то такое... совершенно необъяснимое. Если ему это было нужно, он заставлял любую женщину, независимо от возраста, чувствовать себя королевой, и она начинала кокетничать и заигрывать. Поэтому, когда он всё-таки «обработал» мамулю, и она, растаяв, оттаскала его за уши и приняла в семью, я обрадовался. Но когда он при мне проделывал такое с другими, я жутко психовал. А Бес, видя мою реакцию, расплывался в улыбке и тут же терял интерес к мадаме. Раз за разом я вёлся на этот нехитрый трюк. Понимал, что это затевалось для того, чтобы заставить меня поревновать, теша его самолюбие, но всё равно злился и не мог с этим ничего поделать. Иринка потешалась над моей ревнивостью, обзывая мелким рабовладельцем, а Бес молчал, довольно жмурясь. Мне это тоже не нравилось. Глупость, конечно, но было в этом что-то показушное. Нет, на самом деле, всё у нас было очень хорошо. Настолько, что я, зная свою удачливость, ждал очередной беды, заранее нервничая.