Мой Бес и другие члены семьи

Рабочие дни тянулись, ночи пролетали, выходных всегда было мало, а ничего плохого не происходило. Всё как-то устаканилось и стало нормально-уютным. Мы жили странноватой, но дружной семьёй, постепенно обзаводясь новыми знакомыми и приятелями. Вот Санёк и Иришка подружились с бабкой-соседкой. Хотя «бабкой» она была только по возрасту. Сама она рассказывала, что работала очень большим госчиновником в советском правительстве, но я ей не верил. Чиновницы мне представлялись жилистыми статс-дамами с волосами, затянутыми в пучок, с очками в металлической оправе, в серых, глухих костюмах. Тётя Валя, широколицая, с короткой стрижкой, с вечной сигаретой в зубах, очень напоминала постаревшую, но всё ещё крепкую комиссаршу. Особенно сильно эта похожесть проявлялась осенью и весной, когда тётя Валя натягивала кожаную куртку, подозрительно смахивающую на мужскую косуху. Юбок она не признавала в принципе, круглый год щеголяя в черных брюках. Ещё тётя Валя была громкогласной и сующей во всё свой нос. Иришку она опекала, а Сашку обожала и нещадно использовала. Нас с Алинкой она просто терпела. Знакомясь, она первым делом выяснила, кто из нас кому кем приходится. Узнав, что мы с Иришкой родные брат с сестрой, а Сашка нам двоюродный — безоговорочно поверила. Не скажу, что мы сильно этому обрадовались, но спокойней стало. Во-первых, легенда работала, а во-вторых, кто посмел бы усомниться… «он сам нарвался, и в этом нет нашей вины». Натура тёти Вали не позволила бы ей промолчать и не позволила бы очень шумно. Но пока от неё доставалось Стёпке. Тётя Валя тихо, но люто его ненавидела и не скрывала этого. Сначала мы думали, что её раздражает внешний вид Стёпика и его ужимки, но оказалось всё смешнее. Она решила сосватать своего разведённого сына, живущего где-то в Мурманске, и нашу Ирку. Стёпка её напрягал, как потенциальная угроза, что Ира «не дождётся» её Игорька из плавания. Но как бы это смешно не звучало, Стёпка старался как можно тише прошмыгнуть мимо её дверей и прятался в нашей спальне, отсиживаясь, если она внезапно приходила попить чайку. Иришка тихонько хихикала: «Не везёт бедному Стёпику с женщинами, поневоле голубым станешь». Постепенно он стал появляться у нас реже, но я, разомлевший в теплом болоте своего мирка, как-то не придал этому значения. Перед Пасхой мамка приказным тоном пригласила нас с Сашком. Ей нужна была помощь. Она собиралась побелить, помыть окна и всё такое, что почему-то всенепременно нужно сделать до праздника. Ирку она сразу исключила и совсем не из-за безрукости, а из-за Алинки. Я чётко сказал, что приедем. Ведь стоило мне промычать или промямлить, она сама бы полезла прыгать, хотя Иришке как-то жаловалась на частые головокружения. За Сашку я был спокоен. Он и так никогда не отказывался от любой работы, а уж для нашей мамки тем более. Так оно и оказалось: просьбу о помощи матери он воспринял с энтузиазмом. Даже больше того: Сашка делал всё сам, держа нас с мамой на побегушках. Я прямо от зависти исходил: за что он ни брался — всё у него получалось картинкой. Мне такое не удавалось, даже когда рука была здорова. Моя зависть была белее снега и быстро переросла в очередное любование Сашкой. Я смотрел на него и не мог наглядеться. А он это чувствовал, зараза, и заводился ещё больше. Не в сексуальном смысле, хотя, да и в этом тоже, а ещё быстрее и красивее работал — на публику. Благодарная публика в мамином лице накормила его от пуза, и искусала ему ночью все пальцы в попытках не заорать (за хлипкой стенкой — мама) — в моём. Опять выходные пролетели незаметно, но, с другой стороны, я так сильно соскучился по дому. У мамы было хорошо, но всё равно — в гостях. А я рвался домой. Мой дом. Наша спальня, где можно закрыться вдвоём от всего мира. Сашка, бешенный в процессе, нежно мурлыкающий — после, и масляно ухмыляющийся на завтраке. Иришка, заспанная и мягкая с утра, в махровом халате и пушистых тапочках, готовящая кашу для Алинки и «что-нибудь для двух оглоедов». Племяшка. Маленькая, теплая, родная. Бесцеремонная и искренняя в своих чувствах. Воспоминания вызвали сладко-щемящую тоску по девчонкам. Вчера с ними только мамка разговаривала — мы разбирали хлам на балконе, а сейчас вот подпёрло. Я полез за телефоном. Прошёлся по всем карманам — мобильника не было! Пробежавшись взглядом по тем местам, где я обычно его кладу, крикнул Сашке, принимающему душ: — Санёк, ты мой сотовый не видел? — кое-как разобрав сквозь шум воды ответное «нет». Спросил маму: — Ты мой мобильник никуда не убирала? Мамка сощурилась, вспоминая: — Нет. И на глаза он мне не попадался ни вчера, ни сегодня, — она наморщила лоб, — с Иришкой я говорила со своего. Саша утром кому-то звонил. А ты свой так ни разу не достал. Ты точно с ним приехал? — Не помню. Набери меня. Она сделала быстрый вызов, и мы застыли. Звонка не было. — Ладно, не переживай, я его, наверное, дома забыл. Мама нахмурилась: как я ни старался, но фальшивая беззаботность моего тона её не обманула. Она поняла, что я расстроен потерей любимой и, что греха таить, дорогой игрушки. — Я сейчас Иру спрошу… — и, не дожидаясь моего ответа, она набрала Иришку. — Странно. «Не доступна», — теперь мама была всерьёз обеспокоена. Вышедший из ванной Сашок застал нас уже в изрядно взвинченном состоянии. — Щас, я тёте Вале позвоню, попрошу к нам сходить… О, у меня смска от Ирки. «Мы в гостях, всё хорошо, не волнуйтесь, объясню завтра». Целую минуту царила тишина, а потом мы выдали сразу в три голоса: — А почему не мне? — Какие гости? — Она с ночёвкой? Маму наповал сразило, что Ирка отписалась Бесу; я пытался сообразить, в какую авантюру вляпалась моя сестра; а Сашка… Всю дорогу он изводил меня мрачным видом, игрой желваками и демонстративным бурчанием под нос: «Собралась на ночь глядя… И с ребёнком!!!» Я не ревновал и даже не пытался спорить, доказывая, что моя сестра взрослый самостоятельный человек и имеет право на личную жизнь. За «наше» время я уже привык к некоторым заскокам Бессонова. Сначала, конечно, поражало, что он мог галантно предложить сигаретку «даме» лет двадцати и через пять минут орать благим матом о «курящих шалавах», увидев, как эта самая дама склоняется над детской коляской. Или его возмущение своими родственниками, уехавшими впервые в жизни отдыхать. И всё потому, что «бросили дома девчонку. Одну!!!» Девчонке было семнадцать, но Бессонова это не останавливало: «Ребёнка одного бросили!» А как-то я нечаянно проболтался Саньку, что собирался его совратить, когда мне было пятнадцать. Расслабившись от самодовольного Сашкиного бормотания о «восьмидесяти килограммах сплошной красоты», я свалился на пол от неожиданности, когда он взвился в ответ на моё предположение, что мы ещё тогда могли бы… «Ох…л! Ты шкет был, малой!» И это мне проорал человек, которого больше всего заводил вид моей задницы в сереньких «шортиках» с малиновыми медвежатами. Последнее воспоминание было лишним. Джинсы внезапно стали болезненно натирать, а до дома было добираться ещё минут сорок, и что нас ждало там — неизвестно. Вполне возможно, что переодевание в более свободные штаны и поиск блудной сестры. Хоть я и хорохорился, но переживал не меньше мамы и Сашки.