Мой Бес и другие члены семьи

Мой телефон нашёлся на кухонном столе, с кучей неотвеченных вызовов. Не успел я его взять, как он завибрировал, сообщая с надрывом, что «дорогая не узнает, какой танкиста был конец». Стёпка, установивший этот фрагментик песни на свой звонок, весело скалился с экрана моего мобильника. — Стёп, привет, ты не… — Братик, вы уже приехали? Вот и хорошо. Суп в холодильнике, в белой кастрюльке. Мы завтра с Линой приедем, и всё расскажу. Вы там не скучайте. Ирка трещала довольно радостно, но я не купился — её что-то сильно тревожило. И это были не угрызения совести по поводу взбалмошного поступка, из-за которого мы тут сходили с ума. — Ир, перестань мне зубы заговаривать… Что случилось? — Да так, Стёпа заболел. Вот мы с Линкой и поехали проведать, а его мама оставила нас ночевать, — и, не дав мне даже вставить слово: — Стёпка с тобой поговорить хочет… В трубке зашуршало. — Алё… Я не узнал Стёпкин голос. Не хриплый и не сорванный, а как-то всё вместе, он пугал своей безжизненностью. — Стёп? Ты там живой? — Вы Иру не ругайте, это я виноват, что она всё бросила и примчалась ко мне. Ничего, что она тут побудет? Только не спрашивай ничего… Я потом… сам… — на этом разговор прервался. Повернулся к Бессонову и пояснил: — Я сейчас такси вызову — и к Стёпке. Ирка там, но чего-то они оба мутят. Ты со мной? Сашка, напряженно пытавшийся понять по обрывкам телефонного разговора в чём дело, кивнул. Он всё ещё был раздражён, хотя уже и не злился. Пока мы ехали, я успел кое-что обдумать и пожалеть о горячности, с которой позвал с собой Сашку. Всё дело было в некоторых перекосах его восприятия. Бес равнодушно, если даже не цинично, относился к «болячкам» одних людей, и приходил в панический ужас от мысли, что больно другим. Как-то, заливаясь смехом, он попытался рассказать про «одного мудака с работы», который сломал руку. Что забавного было в том случае, я не узнал потому, что зло оборвал Сашку, а потом ещё полдня фырчал. Зато когда у Алинки разболелся зуб, он довёл нас с Иркой до настоящего трясуна истерическими требованиями немедленно спасти девчонку от мучений. И какую бы позицию в отношении Стёпкиной болезни Санёк не принял… В общем, я попросил его подождать в подъезде, к чему Сашок отнёсся довольно спокойно. Дверь мне открыла Кристинка и, хмуро кивнув в качестве приветствия, отвела к Стёпке. Как только я его увидел, у меня реально в животе что-то оторвалось, а уж когда узнал, что косвенно виноват в том, что с ним произошло, захотелось разбить собственную тупую башку. — Привет. Чего примчался? — Стёпкины слова звучали шуршанием песка. Или мне так казалось из-за тусклости тона и потрескавшихся губ, с бороздками разрывов в уголках? — Ира дочку пошла укладывать… — он судорожно сглотнул и потянулся к стакану с какой-то вонючей дрянью, — в гостевой… — С тобой что? Стёпка поморщился и нехотя прошелестел: — Нарвался, как последний лошара... В баре Баталов подсел, сначала про тебя спросил, а потом клеить начал. Я его послал… Надо было сразу слинять, а я расслабился… Он мне по видам хрень какую-то подмешал… Отрубаться я ещё в клубе начал, а потом вообще коматоз. Глаза открыл — под лавкой какой-то валяюсь. Всё болит адски. Пошарил: ни денег, ни мобилы. Идти не могу, лежать холодно. Хоть бы в ментовку забрали. Хрена. — Стёпка закашлялся и приложился к «ароматному» пойлу. — Дополз до ларька круглосуточного, там баба нормальная оказалась… Правда, сотовый в руки так и не дала: сама номер набрала и мне к уху поднесла. Криста не ответила, тогда я твой номер дал. Я ж не знал, что вы уехали… И не понял сразу, что это Ира: к трубке через всё окошко тянулся — не слышно ни фига. Успел только булькнуть, что избили, и попросил забрать… Через полчасика твоя сестра на такси подкатила: хотела меня в больницу, еле отбился… Стёпка замолчал. Когда я вошёл, он полулежал, опираясь на локти, а теперь откинулся на спину и, скрипнув зубами, неловко пристроился на бок. Меня передёрнуло: — Совсем фигово? Он бездумно кивнул, а потом, скользнув взглядом по моему лицу, издал неприятный смешок. — А! Ну, и это тоже… — поманив меня пальцем, он перевернулся на живот и придушенно пробухтел: — Глянь… Майку только задери… Я осторожно отодвинул край тонкой, почти прозрачной футболки и со свистом втянул воздух: Стёпкина спина была разукрашена оспинами ожогов от «бычков». Что сигаретами выжигался узор — было ясно, а вот какой именно — нет. К горлу подкатил тошнотворный комок, и я мгновенно вспотел. Старательно делая размеренные вдохи, я пытался успокоиться, утихомиривая подскочивший пульс. Не хватало ещё с приступом на Стёпку свалиться. — На меня злился? Негромкое честное «да», и сердце снова рвануло в пике. Тихонько опустившись на колени, я ткнулся лбом в Стёпкину руку, не зная как выразить боль, стыд, сожаление. Раздавшийся надо мной голос Иришки заставил вздрогнуть. — Тём, дай ему отдохнуть… Всё обойдётся… Ты один? — я отрицательно мотнул головой. — Езжай домой… — Подожди… — Стёпка даже взвизгнул сорванным голосом, и я застыл в ожидании… чего? прощения, наверное, — обещай, что никому!.. Я кивнул. На большее меня не хватило. Иришка, проводившая меня до дверей, торопливо чмокнула, напоследок успев спросить: «Точно, не один? — и добавить: — Я завтра всё расскажу, тут много чего произошло…» По лестнице я спускался словно пьяный, качаясь, промахиваясь мимо ступенек, и в конце буквально свалился в руки Бессонову, который молча сжал меня до хруста в рёбрах. Было больно в его тисках, но это была такая нужная и родная боль, что я наконец-то почувствовал, как кулак, сжимавший сердце и не дававший нормально дышать, постепенно стал разжимать стальную хватку.