Мой Бес и другие члены семьи

Завтракали мы в гнетущей тишине. И всё потому, что… А фиг его знает почему. Наверное, потому то я шизанутый. Вечером Бессонов меня практически занёс в квартиру, благо уже было очень поздно и подъезд пуст. Хотя мне вчера было настолько плохо, что наплевал бы на всех и каждого, но не отцепился от Сашкиной шеи. Он меня затащил в нашу спальню, свалил аккуратной кучкой и… слинял на кухню. Смотреть какой-то полицейский сериал. На меня такая тоска навалилась. Тоска и злость. И ведь я ему ничего про Стёпку не рассказал: и потому, что обещал, и потому, что о таком самому говорить не хотелось. Да меня даже на разговор с мамой не хватило — смской отделался. Так почему Сашка повёл себя так, словно наказывал меня за что-то? И без того было невыносимо — ведь я был виноват и не мог этого исправить, так ещё и Бес бросил. Полежав немного, я чуть не завыл: от собственных мыслей убиться впору, а тут ещё и тело взбесилось — затребовало своего, что называется «нау». Ну, блин, не сволочь ли я?! Сам чуть друга не угробил, а туда же: и любви мне мало, и оставили меня в одиночестве страдать, и весь я такой разнесчастный… Подгоняемый ненавистью к себе, я сполз с постели и протопал в санузел. Сделав всё, что нужно с таким остервенением, будто меня силком заставляли, зашёл в кухню, молча выключил телек и без единого слова уволок Бесана в спальню. Он не сопротивлялся. Наоборот, обрадованно кинулся целоваться. Только мне совсем не это нужно было. Мне хотелось траха. Жёсткого, может даже жестокого. Такого, чтобы от боли я перестал думать о том, каково было Стёпке. И я накинулся на Сашку. Откинул его руки и даже не уселся — с размаху нахлобучился. Бессонов шикнул: «Осторожно!» — но я проигнорировал, и, поелозив, уселся в самую хреновую для меня позицию. Чем дальше я проявлял «инициативу», тем сильнее мрачнел Бес. Он протерпел ещё несколько минут, а потом просто бесцеремонно скинул меня, повернулся спиной и натянул трусы на торчащий член. — Ты куда? — Курить. Вот после этого меня и прорвало. Я швырнул в него подушкой и начал орать. Я матерился, обзывая его так, что после даже было стыдно вспоминать, обещал, что если он сию минуту не вернётся и не вы…т меня, то я уйду и найду себе настоящего ё…я. Своего я добился: Бес сорвался. Одним движением он завалил меня лицом вниз и рукой надавил на затылок. Подождал, пока словесный поток поноса не захлебнулся, и отпустил. Совсем. За спиной у меня что-то зашуршало, и сразу грохнула захлопнутая дверь. А я остался лежать, уткнувшись мордой в простыню. От яростной беспомощности и понимания собственной дурости я хлюпал носом, растирая злые слёзы, кусая собственный кулак, чтобы не завопить, не завизжать в голос. Сашка вернулся, кажется, через целую вечность, пропитанный запахом сигарет настолько, что он укутывал его коконом. В тишине расправил постель, улёгся и демонстративно захрапел. Утром Санёк также напоказ решил проблему собственного стояка и буркнул: — Жрать будем? И это было всё, что он мне сказал за целое утро. Пока я ломал себя, чтобы объяснить Сашке… и может даже извиниться, он собрался и ушёл на работу. Днём у меня всё валилось из рук. Я смотрел на шевелящиеся губы клиента и не слышал ни слова. У другого клиента удалил базу и нечаянно снёс её резервную копию. Ужаснувшись тому, что ещё могу натворить, я отговорился сильной головной болью и смотался с работы. И только выйдя на улицу, понял, что сделал это зря: идти домой было невмоготу, про Стёпу было лучше не вспоминать, а чем ещё занять себя — я не знал. При мысли о киношке или магазинах меня передёргивало: много народа, шум, толкотня. Я просто брёл по улице, когда запах кофе заставил заурчать желудок — утром кусок в горло не лез, а пообедать я забыл. В кофейне было тихо и уютно. Девчонка, принёсшая заказ, тепло улыбнулась, пожелала приятного аппетита и ушла, оставив меня, единственного посетителя, наслаждаться пирожными и покоем. Обстановка подействовала не самым лучшим образом: я размяк. Ругая себя за постыдное чувство заброшенности, я всё же не удержался — набрал маму. — Тёма? — мамин голос, теплый и встревоженный. — Мам, поговори со мной, всё равно о чём. Просто поговори. Я прямо-таки увидел, как у мамы между бровей легла маленькая горькая складочка, но её тон был умиротворяющим, даже убаюкивающим. Таким она рассказывала нам сказки, когда мы болели. Не вникая особо в слова, я впитывал мамкино спокойствие. Она говорила, а я слушал её голос. — Всё образуется, Тёмчик… Не сказать, что я ей поверил, но дышать стало как-то легче, и я даже смог улыбнуться девчонке, пригласившей меня заходить к ним ещё.