Мой Бес и другие члены семьи

Вован мне не понравился. Категорически. Начиная с внешности, кончая характером. Впрочем, на внешность я бы наплевал… Но, громко голося, ввалиться в чужую квартиру, и это несмотря на то, что хозяин вполголоса просил вести себя тише? Я однозначно для себя решил: хамло. Пожалев Сашку, который разрывался между вежливостью по отношению к гостю и желанием дать мне поспать подольше, я как можно увереннее вышел из спальни. По жадному взгляду, которым меня обшарил гость, стало сразу понятно, что притворяться не нужно. Но это совершенно не значило, что проблем с ним не возникнет. — Сержант?! Ты не сказал, что завёл славненького чебурашку. Тоже мне — с другом живу!.. Слушай, Чебурген, а ты чё такой злющий? Иди ко мне, знакомиться будем. Можешь меня по имени-отчеству: Вован Сидорович, люблю я уважение от салабонов, а можешь папочкой... Да иди-иди, не бойсь: солдат ребёнка не обидит, — масляно улыбаясь, этот амбал расставил руки, словно ждал, что я брошусь ему на шею. От злости я даже стал заикаться: — Ты, ты, ты… Бесан спокойно отодвинул Вована, добродушненько предупреждая: — Ты Тимона не трогай. Он, если разозлится, порвёт как Тузик грелку, — и, собственническим жестом прижав меня к боку, совершенно другим тоном добавил: — А если полезешь к нему, я сам тебя порву. Как десять Тузиков. Вован с гоготом поднял обе руки, показывая, что сдаётся, но в его глазах мелькнуло что-то неуловимое и очень серьёзное. Шуточками сыпать он не перестал, но ко мне больше не цеплялся, и я успокоился. Мы позавтракали, я ушёл на работу, а эти служаки остались отмечать. Сашок взял отгулы ради Вована, и этот факт меня немного напряг, хотя чем, я и сам не знал. Работать мне не работалось, и, как нарочно, ни одного вызова от клиентов не поступило. Приходилось сидеть в отделе, слушая сто раз пережеванные сплетни, и стараться не слишком выпадать из разговора, а то начнутся приставания: «Ты какой-то не такой…» Уже хорошенько поддатый Бес позвонил мне, когда мы со Стёпкой обедали в кафешке: — Тимон, отпросись, а? Мы тут бухаем… Давай с нами... Я тебе балычка купил… — и глуховато куда-то в сторону: — лапы убери, я тебя спрашивал — ты отказался, а это Тимону… — шорох, возня, а потом очень громко голосом Вована: — Подружку прихвати, посимпотнее… — и снова какая-то возня. На этом разговор прервался, оставив меня в состоянии неприятного недоумения. — Что случилось? — обеспокоенно спросил Стёпка. — К Сашке друг армейский приехал, гудят на пару. — И всё? Выпьют, потрещат о боевом прошлом и разбегутся. — В том-то и дело. Тому — что, погостит и смотается, а я боюсь, что Бессонов в запой уйдёт. Я, блин, и так на каждой гулянке нормально расслабиться не могу, его стопари считаю. Стёпка изумленно выкатил глазищи: — Серьёзно? Никогда не замечал. Но вроде Бес пьёт не так уж и много… В смысле, по нему никогда не скажешь, что он пьяный. Это я в мартышку превращаюсь. — Не заметно потому, что он останавливается сразу, когда видит, что я злиться начинаю… Стёпка ухмыльнулся: — Да ты вечно злишься, как уж Бессонов отличает, когда ты психуешь по поводу, а когда тебе просто моча в голову ударяет? Слушай, а этот армейский друг, он знает?.. — Знает, в теме, даже подружку попросил привести, — я опять завёлся. За кого меня этот Вован принимает: за сутенёра или за шлюху, с такими же «подружками»? У Стёпки загорелись глаза. — А я за подружку сойду? Я даже губки могу подкрасить, — выпятив губы, он изобразил легкий мазок помадой, а потом скосил глаза на нос, словно пытаясь разглядеть результат. На него уставился не только я, но и всё кафе. Однако Стёпке на это было наплевать, своего он добился: я засмеялся. — Уговорила, красавица. Пошли охмурять наших мужичков. Только учти, Вован этот — козёл натуральный. Если что — я рядом. — Ерунда, главное, он на рожу как, и на всё остальное? — легкомысленный тон и загоревшиеся глаза. — Твой типажик. Они с Бесом одного роста, но тот раза в полтора шире. Не толще, а… Короче, здоровый очень. Степкины глаза опять округлились и слегка затуманились. — Эй, — я щёлкнул пальцами перед Стёпкиным лицом, — не мечтай. Говорю гад, значит, гад. — Бессонов людей чувствует, не может у него друг гадом быть. Я пожал плечами: — Ну жениться-то нормально Бес не смог... — Зато от тебя не отлепляется. Всё, пошли отпрашиваться. Даже в прихожей были слышны возбужденные голоса и характерный звон посуды: — За разведку! Я вошёл в кухню и поморщился от стойкого запаха пьянки. — А я думал, что вы в ВДВ служили. Привет. Прошёл к балконной двери и распахнул её, между прочим радуясь, что ещё прошлой осенью ремонт был закончен, и у нас не только квартира стала игрушечкой, но и застеклённая лоджия шикарна. — Тимон! — Сашок, видно, хорошенько нагрузился, раз, никого не стесняясь, полез целоваться. Пока он меня мусолил, я краем глаза наблюдал за знакомством. Что удивило: Вован представился первым и не как мне, а нормально: Владимир. Даже фамилию сказал — Мусьяченко. Серьёзно и уважительно. А вот Стёпка поплыл, как снеговик под солнцем. После этого Вован не понравился мне ещё сильней, хотя казалось, куда уж дальше? Но было: мало того, что он принялся спаивать Сашку, так ещё и на Стёпку нацелился! А Мусьяченко уже по-хозяйски достал две новые стопки и наполнил их. — В ВДВ, в разведроте. Всё, кончай базар и зажиманцы, выпьем за знакомство... А может на брудершафт, Артём? Мне ведь тоже хотца любви и ласки, — и с этими словами он схватил меня за руку, притянув к себе так близко, что почти касался губами лица. — Вован! Я предупреждал! — голос Беса, совершенно трезвый, звучал угрожающе. — Ха, — словно не услышав окрика, Вован обратился к Сашке, — я вспомнил, где его видел... Это же он на тех фотках, вместе со своей сестрой. Только он тогда мелочью пузатой был — лет десять-двенадцать, не больше. Ты ещё его письма с собой таскал, а мы с пацанами тебя подкалывали. Я бросил убийственный взгляд на Бессонова — он знал, что письма в армию писал я, и смеялся над ними вместе со своими сослуживцами. Сашка покраснел и попытался снова сграбастать меня. Я вывернулся, взглядом обещая ему медленную и мучительную смерть. — Выпьем, но не на брудершафт. А ты расскажешь, чем вы подкалывали своего Сержанта? — я подмигнул Мусьяченко. Сашка набычился, а Стёпка растерянно раскрыл рот. — Чё рассказывать? Молодые, дурные, нам бы поржать. Узнали, что Сержанту письма от мелкого приходят, поюморили. Ему наш ржач — по деревне мороз. Как ждал письма, так и ждал, каждую неделю. Бухой как-то намекнул, что неспроста это, так Сержант задвинул ему в фанеру. Ну и отвяли все. Было ясно, что по какой-то причине Мусьяченко решил замять тему. Я не стал настаивать, Сашка расслабился, и гулянка потекла своим ходом. Солировал приезжий гость, а вот ради кого он так старался: ради Сашки или Стёпки, я не мог понять. Но послушать его стоило, хотя бы для того, чтобы узнать что-то из прошлого Беса. Да и байки он плёл умело. Лишь слегка цепляла наигранность Вована: мне казалось, что он больше косит под пьяного, чем это есть на самом деле. — Рассказать, как этот Сусанин нас, как поляков, лесами водил? По болотам, в жару, при полной выкладке, — Мусяченко хихикнул, — и сухпаёк, фашист, отобрал. Чтоб мы не стрескали всё сразу. Сам его на комариные порции разделил и выдавал, когда у нас уже животы «Прощание славянки» выводили. А в лесу, да ещё при нагрузках, аппетит зверский — слона бы смякали в один присест и не заметили. Ну мы с пацанами в наезд — верни паёк, а Сержант — кукиш: велел подножным кормом догоняться, — закинув огурчик в рот, Мусьяченко сочно захрустел, — и хорошо, что не вернул. Задачу нам дали на трое суток, а сухпай — суточный. Но он тогда серьёзно мог нарваться: мы ж как голодная матросня — могли революцию устроить… — И как обошлось? Мирное население раскулачили или всё-таки грибов и ягод собрали? — Какое население в лесу? И я же русским языком грю: корм па-а-ад-нож-ный! Всё, чё под ногами бегает, прыгает, ползает. Это всё — голимый белок, жизненно важный для восстановления мышечной массы. — Фу, вы червей ели? — Да, чё мы там только не жрали. Сначала тоже вставали в пятую позицию, а потом ничё. Тут, главное, не гребовать, а ко вкусу любому привыкнуть можно. Лягух и земляных жаб? Легко! А если их ещё и приготовить, то за уши не оттащишь. (Можете сами как-нить попробовать. Тока болотную не советую: с непривычки сначала дно вырвет, потом крышу снесёт, две недели в минусе). Ягодки, грибки всякие, тожа ничё так, радовали. Но если группу вёл Сержант, то ими не побалуешься — запрещал. Держал, падла, (это я так, любя) на одних слизнях. Мы со Стёпкой переглянулись и скривились, а Вовка, увидев наши гримасы, оскорбился. — Да чё, вы понимаете? Это ж деликатес французский, а для нас поддержка нехилая — протеин в чистом виде. Сержант знал, чё делал: силы, факт, возвращались, и без всяких глюков. Хотя без них порой тошно было. Но от улиток мы с пацанами в голос выли и жрать их отказывались, — тут он гадко ухмыльнулся. — Е...ся после них охота — смерть. Хочка такая, на дерево набросишься, лишь бы свой сучок в дупло пристроить. Когда Дашка с нами на задачу ходил — полегче, хоть Сержант и зыркал, чтоб всё по любви. А без Дашки — ёба на рама пилорама… В два голоса мы перебили Вована: — И как без него? — это Стёпа, с горящими глазами и щеками. — А Дашка — это у нас кто? — ядовито, и подозрительно поглядывая на Беса — я. — Как, как... На сухую ствол передёргивали. Мы хоть друг другу, а Сержант сам свою шкурку гонял. Стеснительный. А Дашка… — Мусьяченко вопросительно взглянул на Сашку, но тот лишь повёл плечом и улыбнулся, похабно и смущенно одновременно, — пацан у нас был один. Чмырили его ребята, на пидорка уж больно похож. А когда поймали на крысятничании по тумбочкам — озверели. Сначала поучили, а потом опустить надумали. Сержант не дал. Отбил крысяшу и давай с собой таскать. Ну пацаны, сначала косились: думали, себе загрёб девочку, но не выступали. Уважали Сержанта. Крысяш, когда к нам пришёл, дохлый был, страшный, а с Сержантом разъелся, и ничё так девочка получилась. Не ошиблись пацаны насчёт крысяша, но к тому моменту уже сами просекли, что девочек мало, их беречь надо. А сам Даш по Сержанту сох, тока тот его не пользовал. Дашка, он чё? Повздыхал, повздыхал, и под других лёг. Сержант не лез, когда по согласию. Я слушал, боясь пропустить хоть одно слово, не замечая, как ловко Вован подливал мне водочки. — А дальше что? — Стёпке, к моему удивлению, тоже было интересно. — Крысятничать Даш перестал: с голодухи же по тумбам шарил — жрачку тырил. А тут ему сами стали носить, на марш-бросках помогать: оружие, рюкзак забирать. И рота в норму укладывалась и Дашку приятно. Хорошо устроился пацан. — Ты тоже ему рюкзак носил? — Я его самого двадцать километров волок на руках. Вот он заставил, — Вовка кивнул на Беса, — и сам тащил, даже побольше моего. Мусьяченко потянулся за салатом, но Стёпка перехватил у него тарелку и слегка погладил его по руке. Я наступил Стёпке на ногу, а этот болван, наверное, подумал, что с ним Вован заигрывает, и засиял улыбкой. Мусьяченко перевёл взгляд с него на меня, хмыкнул, но ничего не сказал. — Так что там с вашей девочкой случилось, что вы её на руках носили? — елейно спросил Стёпка. — Я вот тоже хочу, а что сделать для этого, не знаю. — И не надо! Дашок не больно радовался, когда его Сержант на руках пёр. Одно дело за хороший отсос, или там… а другое, когда сдыхаешь… На задаче Дашка о «колючку» ногу расхренакал от бедра до голени. Бля! Жуть. Хорошо, что Сержант группу вёл… Дашка уже потом, из госпиталя, писал что, мол, врачи сказали: если бы не Сержант, прыгать тебе на одной ноге... Из госпиталя Дашка к нам не вернулся: перевели или дембельнули, хрен знает. Но он живой. А Гуцул… Сашка с Вовкой, как по команде, молча, наполнили стаканы и выпили, не чокаясь. Про Гуцула рассказывал уже Санёк. — Пришёл приказ, что разведрота ко дню ВДВ показательное выступление должна подготовить. Нас по плацу гоняли три недели. Рукопашку отрабатывали, чтобы красиво; кирпичи руками ломали; бутылки о голову били; поджигали себя. Парни из медроты не вылезали, но обходилось ушибами, ожогами несильными, синяками-ссадинами. А на показухе Гуцула бензинчиком облили, как обычно, но, может, рука дрогнула от волнения или ветер — он вспыхнул, как факел. Даже до медроты не довезли... Бес показал Вовке жестом «пойдём, покурим», они поднялись и ушли на лоджию. Мне после такого ни о чём говорить не хотелось, а Стёпка не сводил глаз с балконной двери. Немного посидев со мной, он, бросив извиняющийся взгляд, ушёл к Вовке с Сашкой. Минут через десять Сашка вернулся, стащил меня с табуретки, и жарко дыша в ухо о том, как он соскучился, понёс в спальню. Перед глазами у меня кружился потолок, но мне было хорошо.