Мой Бес и другие члены семьи

Бережно сгрузив на постель, Бес очень активно принялся меня «уговаривать». Обычно я всегда готов, как пионер, но сейчас как-то не получалось: хотелось просто полежать… и чтобы комната перестала раскачиваться. Но добрых пятнадцать минут Сашкиного облизывания вдохновили меня на подвиг: я решил, что хватит изображать черепаху на солнце, и рывком уселся. А вот зачем я это сделал — забыл сразу, потому что морская качка враз сменилась штопором подбитого самолета. Закрыв рот руками, я скатился с кровати и бегом рванул в туалет. Сашка зашёл в самое «подходящее» время, именно тогда, когда меня выворачивало наизнанку. Было стыдно, что он всё это видит, но прогнать его я не решился: боялся, что от слабости обратно мне придётся ползти. — Ты как? — спросил он, когда я, наконец, устало привалился к унитазу. — Офигенно! Поможешь до кухни дойти? Чай хочу с лимоном. И умоюсь там заодно. На два действия меня сейчас не хватит. — Давай я чай сделаю и тебе принесу? — Сюда? Лучше — меня на кухню, и дверь в лоджию откроем — вонь несусветная. Санёк кивнул и, бережно приподняв, поставил меня на ноги. Сначала я хотел обидеться (настроение такое было — жалко себя, ужас), а потом сообразил, что в туалете ему и одному-то тесно, а развернуться со мной на руках — невозможно физически. Но беззастенчиво повиснуть на Сашке мне ничего не мешало. Даже то, что от меня, должно быть, на десять метров несло рвотой. Мне на это было уже наплевать, а ему — не знаю, но физиономию Бес не кривил и не отворачивался. Бережно поддерживая, он медленно и осторожно вёл меня вперёд. Дверь в кухню Сашка открыл аккуратно, без резких движений. И замер. Я-то смотрел себе под ноги и поэтому не сразу сообразил, из-за чего он остановился, а когда поднял голову, то увидел картину, от которой потерял дар речи: распалённый Мусьяченко прижимал Стёпку спиной к холодильнику. Одной рукой он упирался в дверцу Стинола, а другой хозяйничал в расстегнутых штанах моего друга. С каждой секундой его движения становились всё нахрапистее и наглее, а Стёпка даже и не пытался сопротивляться. Широко разведённые ноги, запрокинутая голова, раскрытый в стоне рот, оголённое горло, подставляемое под засосы и укусы — яркая порнографическая картинка. Будь на Стёпином месте кто-то другой, я, увидев это, возможно, даже возбудился бы, но там был мой друг!.. И вообще… Меня очень задело то, что они так и не оторвались друг от друга, когда мы вошли. Да что там!.. Они, походу, даже не заметили нас. Зашибись! Ладно мы забыли про гостей. У нас была уважительная причина. Но эта парочка?!! Они-то почему забыли, что находятся не у себя дома? И Стёпка тоже хорош! Я же ему твердил: «Не вздумай связаться с этим ушлёпком», а он? Короче, я начал закипать. Сашка быстро просёк мою реакцию и не нашёл ничего лучшего, чтобы остановить это непотребство, как сообщить: — А мы чай пришли пить. То, что произошло после, трудно описать словами. Вовка молниеносно развернулся к нам, одним движением задвинув Стёпана за спину. Чуть сгорбленная поза, полусогнутые ноги, сжатые кулаки — спружинившийся для броска зверь. — Не кипешуй, Вован. Свои, — тихо, но веско обронил Сашка. Однако, почти одновременно с его словами в глазах Вовки отразилось узнавание и его тело само собой стало расслабляться. Хрипло выдохнув, он кивнул Бесу, и между ними сразу произошёл обмен какими-то, только им понятными, взглядами. Тут же как ни в чём не бывало, Мусьяченко с весёлым смешком сказал мне: — Работая проклятая. Нервы ни к чёрту. Но не сцы, Тимон. Кит со слоном не побьются, — и, назидательно подняв палец, пояснил: — Среда обитания разная. Во как. Из-за его спины выглянул Стёпка и невпопад ляпнул: — А мы уже всё убрали и посуду помыли. Насколько было видно, ширинку он застегнул. Я молчал, сверля взглядом блинообразную рожу Вована, почти ненавидя его маленькие, как у бегемота, глаза, толстые губы и нос картошкой. Напряженную тишину снова прервал Стёпа. — Я останусь на ночь? — упрямо выпятив подбородок, спросил он с ноткой вызова. И, глядя мне в глаза, обнял Мусьяченко за пояс. Что мне после этого оставалось делать?.. Только кивнуть. Не дурак, понимаю, что моё «нет» ничего в данной ситуации не меняло: они бы просто сняли номер в гостинице. Стёпка, как любой человек, волен был совершать собственные ошибки. Мне, как другу, оставалось принять это и, если понадобится, помочь с разгребанием их последствий. Услышав тройной облегченный выдох, я смутился так, что уши заполыхали. Было и стыдно и обидно — я ведь просто беспокоился за этого охламона, а не просто характер показывал. Мягкий уголок Стёпа с Вовкой разбирали сами, а постельное бельё и плед им дал Сашка, потому что изображать из себя гостеприимного хозяина у меня не получалось: я слишком паршиво себя чувствовал. Меня тошнило, кружилась голова и щемило в груди. Ни чай, ни аспирин не помогли. Я завалился спать — самый быстрый и проверенный мною способ возвращения в норму. Сначала поворочался немного — как-то странно онемело плечо и совсем не ощущалась левая рука, но всё же заснул. В первый раз меня разбудил Сашка. Он, устраиваясь спать, как обычно, подгрёб меня поближе. Пронзившая острая боль от лопаток до шеи выбила слёзы из глаз. Я рявкнул на Беса: «Осторожно!» — и отполз на самый край. Отдышавшись, снова провалился в сон. Который оказался кошмаром. Мне снился огромный чёрный кот. Злобно сверкая глазами, он запрыгнул на мою грудь и начал душить. Я пытался глотнуть воздуха, закричать, позвав на помощь, сделать хоть что-нибудь, и не мог, словно меня парализовало. Понимая, что вот-вот умру, я захлебнулся ужасом… и проснулся. Мокрый, разевающий рот, как рыба на берегу, с кувыркающимся в грудной клетке сердцем. Хотел было разбудить Бессонова и… передумал. Решил, что справлюсь сам: попью — меня ужасно мучил сушняк — и отыщу таблетки. Потихоньку стащив с себя мокрую майку, я, как мог, обтёрся одной рукой. После этого мне стало совсем плохо — накатил озноб. Но я заупрямился — дождался, когда глаза привыкли к темноте, и добрёл до кресла. Взял смутно белеющую Сашкину рубашку и накинул её на плечи. Сразу стало легче: теплей, уютней. Появилась уверенность, что всё обойдётся. Стараясь двигаться как можно тише, я выбрался из спальни и поковылял на кухню. Неожиданный звук, донёсшийся из комнаты, где ночевали гости, привлёк моё внимание. Я постоял, вслушиваясь — всё было тихо. И когда я, успокоившись, потопал дальше, он повторился: чуть слышный жалобный всхлип. Если бы это были стоны, шлепки, скрип, вскрик, мат, в конце концов, — в общем, нормальные звуки, то я и не подумал бы вмешаться. Но это был плач! Тоненько, по-детски пискляво, плакал Стёпик! У меня в голове что-то взорвалось, и я, распахнув дверь, вломился в Иркину (бывшую) комнату. Слабый свет ночника придавал и без того отвратительному происходящему настоящую кошмарность: огромная туша Мусьяченко оседлала тоненького Стёпку, распластанного животом на кровати. Одной безобразной ручищей Вован придавливал ему спину, а другой вырезал на ней рисунок. Стёпа извивался от боли и время от времени издавал тот самый придушенный всхлип. С криком: «Убью, урод!!!» — я бросился на Мусьяченко. Но не успел. Меня накрыла тёмная волна и… всё закончилось. «Очухался!» - с трудом разобрал, сквозь гул в голове и вату в ушах. «Я прямо пересрался!» - «Фу, наконец! Блин!» Голосов было несколько, они сплетались, путались, назойливо лезли в уши, от чего голова разболелась ещё больше. Я сильно зажмурился: почему-то казалось, что тогда ничего не будет слышно. — Муд…о ты, Сержант! Я ж парня чуть не угробил. Меня не предупредил, что ему пить нельзя, и сам его не остановил. Кто-то, оправдываясь, бубнил: — Бля буду, не знал! Никогда такого не было! — Сашка. — А таблетки он постоянно глотал ради удовольствия?! — Так я спрашивал сколько раз, а он: «Экстази» — или — «Витаминки для костей», «Анальгин — руку дёргает»… Да правда, пацаны, ничего такого не было … — воцарилась долгожданная тишина, совсем на чуть-чуть и: — … твою мать! Вспомнил!.. Он же в больницу из-за меня попал, совсем мелким. Я тогда тока дембельнулся и месяц гулял, не просыхая. Ну, и как-то Тёмку встретил… А с бодунища… Меня и мотнуло. Я его сшиб нечаянно. Гляжу, а он белый и не дышит. Всё, думаю, хана! Башку разбил или позвоночник сломал... Пощупал осторожно: крови нет, кости целы. Я за пульс, а он не прощупывается ни х..я! Я рубашку порвал, пока расстёгивал… Ухо приложил, слышу — стучит, но еле-еле. Я туда-сюда — никого. Чего вот делать? Пацана бросить, бежать на помощь звать? Или возле него сидеть, пока кто-то не подойдёт?.. К шуму, непонятному гудению, болтовне, добавился непереносимый звон. — Иди открывай, скорая приехала. И тут снова вмешался третий. Человек тараторил — виновато, тревожно и вопросительно. Стёпа. Но разобрать его скороговорку при такой головной боли было невозможно. Зато каждое слово Вована отдавалось в голове набатом: — Пусть попробуют… Ради их чистоплюйства я не буду трогать человека, который чуть не окочурился. Простыня в пятнах? Пусть не на неё смотрят, а на больного… Его бухтение перебил Стёпка каким-то вопросом, и опять это бу-бу-бу: — А я прослежу, чтобы они клятву Гиппократа не забыли… Пытаясь спрятаться от шума, я зашевелился, чем сразу привлёк внимание: — Лежи тихо, Тёмка, тебе пока двигаться нельзя. Нужно было ответить, сказать, чтобы они все замолчали, но язык не ворочался, а губы пересохли. — Потерпи, Тём, сейчас врачи сделают, что надо, а потом водички дадим… если разрешат. К счастью, голоса куда-то отодвинулись и исчезли совсем. Вдруг стало одиноко и страшно. Надо мной раздался новый голос: женский, незнакомый, равнодушный. — Вены плохие… — и холодные руки схватили меня, начали мять, сдавливать. Острая боль под большим пальцем. Левую руку опалило огнём, поднимающимся вверх. Сначала запекло плечо, потом занялись грудь, живот. И стало легче, словно сняли многотонную плиту. Мозги прочистились, шум в ушах прекратился. Я открыл глаза. На меня укоризненно смотрела немолодая тётка-врач. — Приступ купирован, срочная госпитализация не нужна, — сказала она и, заглянув мне в глаза, брезгливо-брюзжаще добавила: — Не вздумай больше пить. С трудом разлепив губы, я ответил: — Не буду, спасибо. — Покой и несколько дней постельного режима. На плановой когда был? — Давно. В воздухе повисло невысказанное: «Идиот», — и она засобиралась. Оставив Стёпу возле меня, Мусьяченко пошёл её провожать. А через несколько минут из прихожей донёсся подозрительный шум. Вопросительно взглянув на Стёпу, я получил незамедлительный ответ. — Вовка ей бабки суёт, а она не берёт, — наклонив голову, Стёпка прислушался, и его рот растянулся от уха до уха. — От нас ещё никто не уходил! Поздравляю, Тимон, у тебя теперь есть персональный доктор! Можешь звонить в любое время дня и ночи… Но лучше, если ей эти деньги не придётся отрабатывать. После ухода врача ко мне подошёл Бессонов. Неловко воткнул в мои кривые ручонки стакан сока, потом забрал пустой, отдав Стёпке. Осторожно, словно я хрустальный, усадил, подоткнув под спину подушки. Погладил по щеке… и сбежал курить. Пока Сашка с Вовкой успокаивали нервы никотином, я пытал Стёпку, который с самоотверженностью прирождённой сиделки обтирал меня, поил, накладывал компресс на лоб. — Стёп, а что он с тобой делал? Что не резал, понимаю. Недоумевающе выпучив глаза, Стёпа спросил: — Ты про кого?.. Про Вовика? Я кивнул, и он расхохотался. — А Вовка-то голову ломал, что у тебя за сдвиг по фазе? Я громко оскорбился: — Сам представь: он тебя скрутил, сидит и царапает спину… Чем — не видно, но борозды кровавые остаются. Ты верещишь как поросёнок и пытаешься вырваться… Я Баталова сразу вспомнил… Стёпка озадаченно потёр висок. — Похоже. Но всё было как раз наоборот. Ну, то есть не я ему царапал, а про спину и Баталова наоборот… блин, запутался. Он посидел, подумал и, осторожно подбирая слова, стал рассказывать. — Вовик, он… сзади захотел, а я был против. Я уже футболку снял, не надевать же её снова? И без неё никак... — я знал, что Стёпа очень стеснялся шрамов на спине, он даже в воду, купаться, заходил там, где никого не было. А ведь ездили мы только своим кругом. — Я ему говорю: «Мне лицом нравится», — а он упёрся. Руки подсунул под меня, чтобы погладить спину… и рубцы нащупал. У меня всё от страха застыло. И когда он на живот меня перевернул, я уже не сопротивлялся: чего теперь-то? Лежал, себя уговаривал: «Два раза было? Было. Уже хорошо. Будет потом что вспомнить, на что подрочить», — а сам еле сдерживался, чтобы не разреветься. Первый раз тот, кто мне понравился до гусиной кожи… и я ему, я же видел… и спина уродская… Я переспросил, не веря своим ушам: — Он тебе, правда, понравился? Не просто потрахушки?.. — Даже если бы и просто… Да как с ним, у меня такого не было вообще никогда!.. Но у меня — серьёзно, сам поверить не могу… Мы оба несколько минут молчали. Я — потрясенно, он — уныло. — Ну, а дальше со спиной? — Он каждый рубчик приласкал: полизал, поцеловал, погладил. А потом спросил, откуда? «Отметины необычные, не могу идентифицировать». Я ему сказал, что меня снял один уё…к по пьяни, ну и… про всё… Что-то в Стёпкиных словах меня царапнуло. Вроде как неприятно, что он Мусьяченко такое доверил, и лишь потом сообразил, что про меня он даже не упомянул. — А почему ты ему правду не сказал. Про меня. Баталова. — Зачем? И ведь это тоже правда. Такое со мной могло случиться в любой момент. Я же с любым шёл, лишь бы позвали… Чего из себя погубленную девственницу корчить? И всё равно я со Стёпкой был не согласен. Решил, что при первой возможности расскажу Вовке. Но ощущение какой-то неправильности не уходило. — Сам рассказывал, и сам на себя злился: «Вот кто, спрашивается, меня за язык тянет? Сейчас Вовка меня выкинет. Надо было наврать чего-нибудь про аварию, или что в детстве обжёгся». Пока я говорил, он молчал, и только гладить не переставал. А потом встал… У меня сердце оборвалось. А Вовка ночник включил и в сумку свою залез. Достал оттуда маркер, свет не выключил — сразу ко мне нырнул. «Вся твоя история — х…я, — сказал.— Это… — рубцы пальцем обвёл, — крылья были, ты их обломал, когда с неба падал. Я сейчас их нарисую — сам поймёшь. А потом мы их набьём татуировкой, чтобы все видели». Стёпка остановился, переводя дыхание и собираясь с мыслями, а я от удивления сидел с открытым ртом. Мы точно говорим о Мусьяченко? Вот то, что меня царапнуло — несоответствие. Речи. Поступков. Всего образа целиком. И, кажется, я догадался, кто был «отцом» двухголовой птички на плече у Бессонова. — Начал Вовка крылья рисовать, а маркер холодный и щёкотно очень. Я хихикал и дёргался. А ещё дурь в голову ударила от радости: надо же, я — падший ангел! — Стёпкины глаза затуманились, а на лице плавала блаженная улыбка. Мне уже не хотелось слушать продолжение, но… — Потом ты залетел, заорал: «Убью», — и вырубился. Я не видел, как ты входил, на крик обернулся, гляжу, а ты уже валишься. Вовик отреагировал — на лету тебя поймал. Потом Бес заскочил. Они тебя уложили, за аптечкой в машину сгоняли, скорую вызвали… Всё. Как ни старался, я не мог увязать Вована и Вовика в одно целое. — Никогда бы не подумал… Он так себя вёл, будто те бутылки, что они об головы разбивали, из него все мозги выбили… — Так и нужно, — Мусьяченко появился совсем бесшумно. Впрочем, может он давно стоял и слушал, с этого ракурса балконная дверь была не видна. — При работе очень помогает — противник недооценивает, расслабляется и делает ошибки. А в обычной жизни… Просто привык. Очень мало тех, кто, увидев мою рожу, может поверить, что я второе высшее заканчиваю… Ты извини, Артём. Я не знал, что так выйдет, — он развёл руками, — хотел на «вшивость» проверить. Дурак, признаю. — Меня — на «вшивость»? Зачем? Вовка ещё раз кротко повторил: «Дурак», — ничего не объясняя. Часика через два все устроились спать рядом со мной, только на полу: Бессонов около дивана, взяв меня за руку, а Вовка со Стёпкой, в обнимку, ближе к балкону. (Простыню мне всё же сменили.) Утром никто никуда не ушёл: у Сашки были отгулы, а нам со Стёпкой Мусьяченко купил больничные. Я подумал и набрал Иркин номер. Сказал, что заболел и им тут нечего делать, ещё заразятся. И да, за мной было кому поухаживать, а её помощь не нужна. Маме тоже отзвонился. На всякий случай. А то Ирка брякнет, что я болею, мамка примчится, а тут... Ну мы-то с Сашкой ничего — прилично себя вели, но эти два крола своим бесконечным шебуршанием заставляли краснеть даже Бессонова.