Мой Бес и другие члены семьи

Мусьяченко сделал Стёпке лучший подарок — себя, приехав накануне дня его рождения. От радости Степан чуть ли не по потолку бегал, приводя в тихое бешенство наш «приличный» офисный планктон. Он сумел выбить себе отгулы, хотя начальство старательно делало непонимающие глаза. Рассказывая о том, какой Мусьяченко замечательный, Стёпка забрызгивал всё восторженными слюнями в радиусе метра. Он… просто сошёл с ума от радости. А я начал бояться. Ведь через какую-то неделю ему снова придётся пройти через боль и тоску. И всё же я старательно сгонял с лица кислое выражение — он сейчас счастлив, так зачем это разрушать? Для празднования Стёпик выбрал свой любимый ночной клуб. И там, наконец, эти два тихушника признались, что Вовка приехал насовсем — перевёлся к нам по работе. С понижением, кажется, но это как посмотреть. Он работал замом начальника СБ в головной компании и в прошлый раз приезжал с проверкой их филиала в нашем городе. Нарушений было много, и прежнее руководство отправили на «заслуженный» отдых, а Вовка решил занять вакантное кресло. Его долго уговаривали остаться, обещая всякие блага, но вот она — великая сила любви… Вовке была положена служебная квартира, но пока в ней шёл ремонт, он жил в гостинице. Это не помешало нам отметить его будущее новоселье. В самый разгар поздравлялок меня так и подмывало спросить будут ли они жить вместе или Стёпке придётся бегать к нему тайком ото всех? Под всеми я имел в виду Вовкиных подчиненных. Кто его знает, как у них там с этим делом? Короче, опять я себя загрузил проблемами, которых ещё и не было. Но всё равно стало невесело, да и легкое опьянение уже схлынуло, оставив нездоровый жар. Музыка грохотала, и я жестами кое-как показал своим, что вспотел и решил уйти — слегка остыть. Стёпка подорвался идти со мной, но я мотнул головой — не надо, прыгай дальше. Кондиционеры в зале не спасали от удушливой жары, июльская ночь остужала, как парилка в бане, и я пошёл в туалет — умыться. Там было тихо и прохладно, и я с удовольствием плескал холодненькой водичкой в лицо, поливал голову, грудь, затапливая всё вокруг. Я увлёкся, не обратив внимания на то, что из кабинки кто-то вышел. — Белок! «Где можно найти говно? В сортире», — мелькнуло в голове. Убегать или кричать я не собирался — я раньше не был трусом, а теперь, чувствуя за спиной незримую поддержку, вообще ощущал себя всесильным. И ещё, мне не хотелось скандала. Я находился в пофигистически-уверенном состоянии, когда лишь слегка любопытно: «Ну и что дальше?» Баталов понял это по-своему и принялся жадно облапывать меня сзади. Он нависал надо мной, пока я флегматично разглядывал в зеркало его оплывшую фигуру, реденькие волосы, крохотные глазки, утонувшие в набрякших веках, большие сальные губы. Рассматривал и удивлялся: как я мог считать, что Мусьяченко похож вот на ЭТО? Как мне в голову пришло сравнивать Вовку с этим гибридом человека и жабы из «Звездных войн»? Пока я лениво философствовал, Баталов начал расстёгивать мой ремень, бормоча, что он всегда знал, что я шлюха, что если я буду умницей, то мой папик ничего и не узнает, ещё какую-то чушь. Единственное, что я почувствовал — отвращение. До рвоты. Удар локтём под дых у меня получился несильным: было слишком противно, чтобы я испытал яростное вдохновение для драки. Однако и этого оказалось достаточно: охнув, Баталов слегка отшатнулся, тут же потеряв равновесие, поскользнувшись на мокром полу. Но даже валяясь на туалетном кафеле, он стремился получить своё — тянул за лодыжки, в надежде, что я упаду. Десяток секунд противоборства, когда я, изо всех сил хватаясь за раковину, старался удержаться на ногах, показались мне вечностью. Неизвестно чем бы оно закончилось, но дверь открылась, и в туалет вразвалочку вошёл Вовка. За это я был готов расцеловать его: от неожиданности Баталов разжал руки, и я смог отцепиться от раковины и перевести дух. Вовке понадобилось всего одно мгновение, чтобы оценить ситуацию: его глаза сузились, рот сжался, и я снова увидел, как неповоротливый увалень превращается в опаснейшего зверя. — Тёмка? — одним словом он спросил обо всём сразу, а главное, о том — жить этой жабе или сдохнуть здесь, на полу общественного толчка? Уверен — я не был бы милосерден и не стыдился бы этого потом, но следом за Мусьяченко вошёл Стёпка, и ситуация опять изменилась. Вовка мощной спиной загораживал Степану обзор, и он, смешно изогнувшись, заглянул сбоку. Увидел. Вздрогнул. Обвил Вовкину шею, повиснув на нём, и что-то жарко зашептал. Холодная ярость в глазах Мусьяченко сменилась лютейшей ненавистью, но он не пошевелился. Лишь во взгляде я разглядел уже не обещание легкой смерти, а пытки — медленные и изощрённые. Что в них увидел Баталов — я не знаю, но он весь скукожился, став жалкой, дрожащей массой. Время и окружающий мир застыли. Звенящую тишину нарушило слабое журчание, сменившееся тихим болезненным всхлипом — Баталов обмочился. И тут напряжение отпустило всех: по телу Мусьяченко прокатилась судорога, возвращая привычную уютность плюшевого медведя; Стёпка «расплёлся», отпуская его… А я… Я медленно наступил в лужицу, а потом с мстительным наслаждением, всё так же — не торопясь, обтёр ботинок о рубашку Баталова. Когда мы вернулись в зал, меня резануло несоответствие: за каких-то десять минут я прожил целую жизнь, полностью изменившись, а мир остался прежним, словно ничего этого и не было. Настроение изменилось не только у меня — Вовка со Стёпкой словно выпали из этого пространства. Нет, они не обнимались и даже не дотрагивались друг до друга, но вокруг них витала какая-то аура нетерпеливого ожидания и страстных обещаний. Они безмолвно вели какой-то свой разговор, настолько интимный и горячий, что становилось неловко. — Может, по одной и на хауз цурюк? Они синхронно кивнули, и лишь ничего не понявший Сашка удивился и расстроился: для него вечер закончился слишком быстро. Он даже попытался убедить пацанов продолжить празднование у нас, но они, отговорившись, стремительно попрощались и рванули на стоянку такси. Через неделю после Стёпкиной днюхи мне позвонила Алевтина и позвала нас с Сашком на шашлыки. Почти одновременно с ней Саньку набрал Мусьяченко… и тоже пригласил на природу — шашлычка поесть. Сначала мы, запутавшись, не знали как быть, но уже третий звонок — Стёпкин — всё объяснил: нас приглашали порознь, но в одно место — Степан решил познакомить своих с Вовкой. То, что Алевтина, которая с трудом выносила чужих людей, позвала нас (и Ирку с мужем) в качестве моральной поддержки — было понятно. Но вот от Вовки я такой трусости не ожидал! И бесполезно было его убеждать, что у Стёпки нормальные предки — Вовка всё равно боялся. Я как-то не очень представлял себе, как всё пройдёт. У нас-то тихо получилось. И не потому, что Сашка уже был своим. Просто для меня познакомить маму с… любимым человеком, да так, чтобы они приняли друг друга — нелегко. А если ещё при этом куча народа будет присутствовать, так я вообще всё испорчу: сначала от стеснения замкнусь, потом разозлюсь на себя, и меня понесёт как Остапа. Однако, как оказалось, для Стёпки с Вовкой собрать большую компанию было удачной идеей — так им было легче избежать первоначальной неловкости. Ну, а когда мы все освоились, стало совсем замечательно. Пока Сашка с Евгением Николаевичем жарили мясо, девчонки ныряли, используя в качестве трамплина Мусьяченко. Стас учил Алинку плавать, а Алевтина давала ему с берега советы. Мы же со Стёпкой, как два лягушонка, развалились на берегу. — Хочешь новость? — Хорошую? — меня разморило на солнце, и любая новость воспринималась вяло. — Не знаю, наверное. — Ты беременен? — на это Стёпка даже не улыбнулся: — Баталова замели. За наркоту. При обыске ещё порнофильмы нашли до кучи. С несовершеннолетними. Он отмазывался, говорил, что только смотрел, но дисков было многовато для одного него. — Вовка? — Скорее всего… Но он не сознался. Сказал, что сам случайно услышал. И ещё — что Баталов попал конкретно: его отправили в СИЗО, заправляемый мужиком, у которого сын от наркоты умер, пацаном мелким... Даже если Баталова и отмажет адвокат, то отсидку он всё равно запомнит надолго, если, конечно, жив останется… Стёпка говорил спокойно и без удовлетворения. Но и мне новость ничего не принесла, кроме ленивого равнодушия — всё отгорело тогда, в ночном клубе. — Сашка так и не знает? — Нет. — Не пойму, как можно жить вместе и скрывать такое друг от друга? Кстати, его родичи о тебе знают? — Я о них точно ничего не знаю, так что и им о моём существовании вряд ли известно. — Плохо. Я хотел объяснить, что сам не хочу знакомиться с Бессоновыми, но язык уже не ворочался — одолевала дрёма. Потом нас позвали кушать, после — утянули поиграть в футбол и снова купаться, в общем, тема Сашкиной семьи была забыта. И как бы я хотел, чтобы оно так и оставалось!