Мой Бес и другие члены семьи

Стёпкины слова о том, что нужно быть откровеннее, засели у меня в голове. Где-то через недельку я созрел и, осторожно подбирая слова, рассказал Сашке про Баталова. Конечно, Бес сразу превратился в психа. Я даже порадовался, что Баталов в кутузке и свихнувшемуся от злости Саньку до него не добраться. А ещё через неделю Сашка принёс щенка ротвейлера… и мы разругались. Я понимаю, что Бес не зря выбрал бойцовую псину, но… Мы живём на четвертом этаже. Это — раз! Оба не знаем, как ухаживать за породистой собакой — это два! И, в-третьих, это же ротвейлер: без правильной дрессировки трогательный щенок, превратившись в огромного кобелину, будет опасен даже для нас — своих хозяев. Сначала я спокойно пытался объяснить всё это Сашке, но он просто не желал слушать, и я сорвался на крик. На мои требования вернуть щенка хозяевам, Бессонов лишь оскорблёно сопел. Его тупое упорство выводило меня из себя до такой степени, что я стал вовсю материться и швыряться вещами, спуская пар. За каждым моим движением настороженно следили две пары глаз. Только у Рича (по паспорту — Ричарда Дарки) взгляд был испуганно-обиженным, а у Беса — упрямо-капризным. Когда я остановился, чтобы перевести дух, то невольно улыбнулся: Сашка со щенком на руках выглядел забавно и трогательно. И этой заминки им хватило, чтобы понять — я сдался. Рич, подёргавшись в руках Бессонова, выскользнул и рванул ко мне в припадке буйной радости. По пути, видно от восторга, щен напрудил приличный водоёмчик. Вздохнув, я погладил его, за что был радостно обслюнявлен, и получил благодарный взгляд, с капелькой торжества, от Сашки. Пожав плечами, я пошёл обустраивать Ричарда Дарки. Мамке и Ирке я всё же пожаловался на самоуправство Бессонова, но поскольку обе лишь довольно неискренне посочувствовали, то на этом всё и закончилось. Первую неделю щенок скулил ночами. И днями, когда мы были на работе. Да так, что Сашке пришлось убалтывать тётю Валю потерпеть, пока щенок не освоится. Кроме того, через пару дней я понял, что Рич — это безостановочная фабрика по производству отходов, и весь следующий месяц у меня прошёл в уборке и бесконечном процессе воспитания щенка простым методом — носом в то, что натворил. В конце концов, он уразумел и исправился, и мой день стал начинаться в шесть утра с басовитого тявканья Рича и сонных Сашкиных уговоров заткнуться и дать нам поспать. Разумеется, Ричард Дарки не соглашался, считая свои потребности первоочередными. В итоге, зевая и вполголоса ругаясь, я одевался и выводил собаку на прогулку. Кормил и купал Рича тоже я. Я даже купил и проштудировал книгу по кинологии, чтобы делать всё по правилам. В общем, ухаживал за этой неблагодарной скотиной я, а обожала она Сашку! Я не завидовал и не ревновал, но это несправедливо, в самом деле! Да, я не позволял Ричу прыгать на меня от радости. Ну так у него уже сейчас лапища была с Линкину ладошку. И да, я не разрешал ему валяться на кроватях и диванах, полагая (справедливо полагая!), что собака должна знать своё место. Но Сашка… Он бессовестным образом баловал собаку. От Алинки команда «Фу» звучала чаще, чем от Бессонова, даже учитывая то, что девчонки у нас бывали один-два раза в неделю. И заставить его быть строже с Ричем у меня не получалось. Как-то мы выгуливали Рича вместе. Сашка дурачился: кидал палку и наперегонки с собакой бежал за ней, после чего они отнимали её друг у друга. Когда хохочущего Сашку Рич радостно валял в траве, дурной сиреной завыл бессоновский мобильник. Отпихнув собаку, Сашка достал телефон и, посмотрев на высветившееся имя, нахмурился. Сам разговор был тяжелым и недолгим: Бессонов, играя желваками на скулах, остервенело засунул слайдер в карман. — Что-то случилось? — Мне надо кое-куда. — Я с тобой! Сашка не ответил, лишь злобно сжал губы. — Никуда ты один не поедешь! — поняв, что силой ничего не добьюсь, я изменил тактику. Торопливо пристегнув карабин поводка, я почти бежал за ним, таща упирающегося всеми лапами щенка, не забывая ныть на ходу: — Саш, я же с ума сойду от беспокойства… Ну, пожалуйста… — Поехали… — процедил он сквозь зубы. — Ага, — обрадовался я, — а куда? — К моим, — обернувшись, Санёк одарил нас с Ричем недобрым взглядом. — Сидеть будете в машине. — Как скажешь, а что за машина? Бессонов, не выдержав, зарычал: — Какую найду. Он уже принялся названивать всем подряд, а я стал отговаривать: зачем беспокоить людей, когда можно вызвать такси? Он бы и не послушался, но после пятого отказа психанул и вызвал такси. Уже в такси мне стало жутковато от дежавю: перед глазами пустая дорога, а впереди неизвестность. Вернее, неизвестная куча… неприятностей. Рич возился в спортивной сумке, пытаясь выбраться, и жалобно скулил. Я готов был присоединиться к нему: от вида каменной физиономии Бессонова становилось страшно и тоскливо. Такси остановилось возле старенькой двухэтажки, и Сашка выскочил из машины. Я расплатился и рванул за ним: Бес вибрировал от напряжения, как туго натянутая струна, и я боялся того, что могло случиться, если эта струна всё-таки лопнет. Взлетев за ним по ступенькам на второй этаж, я успел заметить дверь, за которой скрылся Бессонов, и ломанулся следом, пока она не захлопнулась перед моим носом. В потёмках споткнулся обо что-то мягкое и грохнулся, уронив сумку. Когда глаза привыкли к сумраку, я разглядел тушу старого мужика, валяющего в пьяном отрубе. В сумке визжал несчастный, придавленный мной Рич, но мне было не до него: нужно было срочно найти Сашку и успокоить его. Действуя наугад, я двинулся к ближайшей двери. Первое, что почувствовал, открыв её — смрад. Запах фекалий, болезни, давно немытого тела был удушающим. И лишь затем я понял, что огромная колышущаяся масса на кровати — это человек, женщина. Из её разбитых губ доносилось бульканье и хрипы, вывернутые руки и ноги чернели синяками. Я попятился, наткнулся спиной на косяк и уже тогда заорал: «Сашка!» Но никто не прибежал меня спасать и даже просто не откликнулся. Зато я услышал какой-то шум слева и, ориентируясь на него, нашёл кухню. От того, что я увидел там, у меня застучали зубы: Бес был невменяем от ярости и… убивал. Кого именно, разглядеть не смог — это был просто клубок из голов, рук и ног. Я кинулся под Сашкины удары, хватая его за руки, умоляя остановиться. Он меня даже не услышал, стряхнув, как досадную помеху. Кухня была тесной, и я, упав, ударился об угол газовки, закричав от боли и отчаяния. Я так верещал, что Сашка очнулся: — Артём? Я оттолкнул его руку, протянутую ко мне, не обращая внимания на перекосившееся лицо: — Скорую нужно! Там… — договорить я не смог, только успел указать в сторону комнаты с больной женщиной, как у меня началась истерика: я рыдал и смеялся, но не слышал ни себя, ни окружающих, словно мне заткнули уши. Потом набежали какие-то люди. Они тормошили меня, шевелили губами, о чём-то спрашивая. Я лишь непонимающе мотал головой, желая, чтобы всё закончилось. Моё желание исполнилось: перед глазами всё вокруг заплясало в веселой круговерти, меня стошнило, и я отключился.