Золотой век Османской Империи. История любви.

Несколько догорающих свечей едва освещали помещение опочивальни, воцарилась особая магическая таинственность, полумрак окутал пространство. Посреди спальни было расположено гигантское ложе Повелителя с роскошным балдахином над ним. Сулейман держал Хюррем за руки и любовался игрой теней, которые украдкой отбрасывал на её лицо трепыхающийся свет еле-еле горящей свечи. Сулейман прикоснулся к щеке Хюррем тыльной стороной ладони, и Хюррем, не сопротивляясь, прильнула к ней, зажмурив от удовольствия глаза. Сулейман приблизил Хюррем к себе вплотную и впился в её губы, как голодный зверь. Озноб пробежал по спине Хюррем. «Мамочка, мамочка моя, прости. Прости, что здесь, на чужбине, я не в силах устоять, отказать этому османскому волку. Я не могу. Моё тело не слушается меня, я в его руках, в его власти. У меня другое имя, другая жизнь, мужчина, который будет владеть мною всецело, равно как и владеет всем миром. Я знаю, я предала вас - свою семью, память о вас. Но я не в состоянии вырваться… Ты слышишь, как бьётся моё сердце под его рукой, мамочка?» - мысленно, словно молитву, произносила про себя Хюррем. От такого всплеска эмоций у девушки невольно скатилась по щеке чистая, как утренняя роса, слеза и обожгла губы Сулеймана. Он прервал поцелуй и обеспокоенно посмотрел на Хюррем с таким участием и сопереживанием: Хюррем поняла, что Сулейману далеко не безразличны её внутренние тревоги. - Ты плачешь, Хюррем?! Почему? Я слишком настойчив? – спросил Сулейман, пытаясь глубже заглянуть в её синие, как океан, глаза. - Это случайно вышло. Прошу прощения, Повелитель. Я не смогла совладать с собой. Столько воспоминаний, столько несчастий, случившихся со мной, выплыли наружу в одночасье, всколыхнув моё сознание. Порой мне кажется, что всё это сон, и я брожу в каком-то лабиринте, напрасно ища выход из него, потому что выхода нет, – оправдывалась Хюррем. Сулейман застыл и слушал, как красиво говорит Хюррем; ещё никто из рабынь так осмысленно и так искренне не разговаривал с ним. Он был действительно удивлён её красноречием. - Ты многое пережила. Даже если ты молчишь и ничего не говоришь, я чувствую твою боль, она передаётся мне. Расскажи, я хочу знать, что мучает тебя, – заинтересованно продолжал разговор Сулейман. - Не время, Повелитель. Сейчас, взяв Вас за руку, я поняла, что только Вы сможете вытащить меня из того кошмара, в котором я горю. Я просто хочу быть счастливой здесь, с Вами, плыть по течению, против течения, - как угодно - лишь бы Вы никогда не выпустили мою руку из своей. Сулейман уже практически дотрагивался своими губами до её губ, когда она говорила эти слова. И, не дав ей досказать всё, что у неё накипело, поставил точку в их откровенном диалоге. - Я никогда не отпущу, Хюррем. Я буду твоим первым и последним мужчиной. А ты всегда будешь моей. Моей единственной женщиной, – последнее, что прошептал ей Сулейман прежде, чем их губы слились в жарком долгом поцелуе. Сулейман обхватил обеими руками Хюррем и настолько сильно прижал её к себе, насколько это вообще было возможно. Он обсыпал поцелуями её глаза, щёки, шею, плечи. Опьянённый запахом её тела, он ловко стянул платье с её плеч и, быстро скинув свой ночной халат на пол, взял Хюррем на руки. Сулейман бережно отнёс девушку на своё ложе. Их оголённые тела утонули в атласных простынях, жадно соприкасаясь друг с другом. Хюррем без стеснения отвечала на ласки Сулеймана. От упоения она закрывала глаза, когда чувствовала на своей груди прикосновения его рук. Султан окунался с головой в её густые рыжие волосы, не дававшие ему покоя с первых дней, как он увидел её. Сулеймана бросало то в жар, то в холод от дрожащего под ним тела юной Хюррем. Сулейман не мог остановиться. Он целовал Хюррем так долго и так настойчиво, что их губы в какой-то момент онемели. "Сулейман" - несколько раз повторила она его имя, отвечая на горячие поцелуи. Хюррем запрокинула голову назад, а Сулейман, ещё плотнее прижав Хюррем своим телом к кровати, покрывал поцелуями руки и грудь чувственной красавицы. Хюррем ощущала, как тепло разливается по её телу, и от удовольствия не сдерживала коротких, ещё больше возбуждающих Сулеймана, стонов. Хюррем обхватила шею Сулеймана и прильнула губами к его плечу. Он в прямом смысле сходил с ума от её частых вздохов, податливое тело Хюррем двигалось в одном ритме с могучим телом её Повелителя. Сулейман ещё плотнее притянул её бедра к себе и с нежностью прошептал: «Моя Хюррем». Восхитительное состояние экстаза, граничащее с фантастическим чувством гравитации, они испытали почти одновременно. В этот момент Хюррем, обессилев, дотронулась до подбородка Сулеймана губами и сделала глубокий вдох, как будто ей катастрофически не хватало воздуха. Сулейман, понимая, что девушка уже не может себя контролировать, попытался обуздать её вырывающийся крик, скрепив её уста бесконечным, неистовым поцелуем. Сулейман и Хюррем чувствовали, что в этой эйфории они одновременно падают на дно пропасти, из которой уже не выбраться. Это был не просто хальвет, не просто ночь любви... Это была ночь откровения, ночь истинной страсти, пересказываемая языками их тел. Сулейман с упоением наслаждался её дыханием, он был влюблён в каждую клеточку тела Хюррем. Они – величайший из Падишахов и простая рабыня – по собственной воле утопали в беспамятстве, в неведомых до сих пор ощущениях безграничного счастья и безусловного рая. Утро неумолимо надвигалось на Стамбул. Эта ночь была такой длинной и такой короткой для обоих влюблённых. Им не хотелось расставаться друг с другом. Хюррем была для Сулеймана его полуночным месяцем и полуденным зноем, волшебным рассветом и вечерним закатом, его неутомимой жрицей любви, его тихой гаванью... Она была для него всем. Сулейман велел подать завтрак в его покои и провёл с Хюррем всё утро. Во второй половине дня Хюррем покинула Главные Покои и забрала с собой сердце Повелителя. Навсегда.