Золотой век Османской Империи. История любви.

Когда ты счастлив, когда тебе кажется, что весь мир в твоих руках, и ты не ходишь по земле, ты паришь над облаками, тогда недели, месяцы, словно мгновение, проносятся перед твоими глазами и ты, беззаботный, не замечаешь ценности своего счастья. Но когда твоё сердце сжимается от боли, когда выхода, казалось бы, нет, и уже опустились руки, потому что ты не в состоянии исправить собственные ошибки, у тебя нет возможности их исправить, вот тогда однообразие дней становится тягостным и невыносимо утомительным. В висках отбиваются с трудом пережитые минуты, одна за одной, как в песочных часах - эти мгновения не исчезают в небытие, они возвращаются в твоё сознание обратно, до тех пор, пока ты находишь в себе силы бороться с судьбой. Хюррем уже который день, находясь между небом и землёй, ищет точку опоры, чтобы зацепиться, чтобы найти утешение. Столько времени прошло, а Повелитель даже весточки не прислал. Хюррем слышала всё: как злорадствовали остальные девушки в гареме, как отмывали, наряжали и снабжали Султана другими наложницами: Эсма, Аида, Лейла... Как громко смеялась Махидевран, отправляясь на хальвет в священную ночь на четверг, и не потому, что ей было весело, а лишь для того, чтобы её смех достал до самого дна души Хюррем. «Что чувствует Повелитель, кровоточит ли его рана? Утих ли его гнев? Неужели мне достаточно было один раз оступиться, и Сулейман готов вычеркнуть меня из своей жизни?!» – задавала сама себе вопросы Хюррем, возвращаясь с уроков. Она не слышала и не видела ничего перед собой, вспоминая тот скандал, который случился пару месяцев назад. Обрывки фраз, слетевших с уст Падишаха прожигали её разум: - Что ты возомнила себе, Хюррем? Полагаешь, что можешь являться без разрешения там, где тебе вздумается? – расхаживал Сулейман по своим покоям и отчитывал Хюррем после её внезапного появления в темнице. – Твоя безрассудность тебя погубит. Какие цели ты преследовала, тайно проникнув в темницу, подкупив охранника? - Я признаю, Сулейман, я ошибалась. Я лишь хотела возмездия. Ты не представляешь, как все эти дни я мучилась, потому что враги, которые сделали это со мной, не понесли никакого наказания. - Карательная функция в моём государстве принадлежит не тебе, Хюррем! – кричал Сулейман на свою возлюбленную так, что даже стражникам за дверью было слышно. - Не тебе решать, кто и каким способом будет наказан. До чего ты готова дойти, Хюррем? Есть ли для тебя предел? - Сулейман, я знаю, что нет смысла оправдываться: я виновата, очень виновата перед тобой. Но ты не должен ставить под сомнение мою любовь к тебе, она сильнее всех ссор и невзгод... - Хюррем, я предупреждал тебя, что не потреплю тайн и скрытности, – прервал её Сулейман. - Ты придумала для себя какую-то игру и действовала за моей спиной. Я не ожидал от тебя такого. Я думал, что знаю тебя, что моя женщина открыта передо мной и чиста помыслами. А ты сама себе на уме, Хюррем. Валиде предупреждала меня. О какой любви может идти речь?! Уходи, Хюррем. И не вздумай приходить, пока я тебя не позову. Этот последний разговор Хюррем прокручивала в голове уже миллион раз, день слился с ночью, а слова Сулеймана, будто стальной нитью, были вышиты в памяти. - Девушки, отойдите все в сторону! Султан Сулейман идёт – будто сквозь сон услышала Хюррем команду Нигяр. Все девушки построились в один ряд прямо перед входом в гарем. Сулейман направлялся вместе с Ибрагимом в сад. Поравнявшись с девушками, Сулейман замедлил шаг и, не подавая виду, что он заинтересован, боковым зрением взглянул на Хюррем. А она, так долго не видевшая Султана, не могла оторвать от него глаз. Сулейман боялся смотреть на Хюррем, зная, что не выдержит и сдастся в плен её бездонных очей, поэтому хотел уйти прочь, но Хюррем почувствовала, как её тело обмякло, и она плавно скатывается по стенке. Сулейман мгновенно среагировал, подхватив любимую, и глаза их невольно соединились в едином круговороте тоски и сожаления. А потом лишь темнота. Хюррем очнулась уже в своих покоях. - Приподнявшись в кровати, Хюррем спросила у сидящей рядом Гюльнихаль: - А Повелитель, где он? - Хюррем, как же ты всех нас напугала! Повелитель занёс тебя в покои и позвал лекаря. Когда удостоверился, что у тебя лёгкий обморок, ушёл. - И ничего не сказал? - Нет, велел Нигяр ухаживать за тобой и всё. Хюррем разочаровано свалилась на подушку. - Оставь меня, Гюльнихаль. Прошу, оставь меня одну. Сулейман с Ибрагимом обедали в саду и наблюдали, как Матракчи учит Мустафу фехтованию. Матракчи был очень талантливым придворным художником и по совместительству учителем по живописи у Мустафы. Сулейман ценил Матракчи за то, что он так много внимания уделял Шехзаде, и платил ему солидное жалование за примерную службу. - Повелитель, приготовления к походу на Венгрию уже почти завершены. Это будет наша первая кампания под вашим руководством в качестве Великого Падишаха, и я уверен, что нас ждёт успех - не скупился на лесть Ибрагим. - Да услышит тебя Аллах, Паргалы! Наши руки должны быть сильными, а мечи острыми. - То, что нас делает сильными, мы храним глубоко в сердце, Повелитель. Потому что эта же сила способна и убить нас. Наша сила есть отражение наших слабостей, - философствовал Ибрагим. - Но не воспринимайте любовь, которая зародилась в Вашем сердце, как слабость. Благодаря ей вы сможете выжить, за неё вы будете цепляться до последнего вздоха. Я вижу, как вас терзает эта мука неопределённости, когда Вы не можете принять окончательного решения. Потому что, приняв единственно верное решение в данной ситуации, Вы, тем самым, откажитесь от себя. - Почему так сложно забыть, Ибрагим? Простить не так трудно, а вот забыть... практически невозможно. Или может я слишком суров, и оплошности, совершаемые близким человеком, не так катастрофичны? - Любовь, которую Вы испытываете, характеризует Вас, как человека с большим сердцем, способного на милосердие, на самоотдачу, даже несмотря на то, что Вы – Падишах. Но вредно всё то, что чрезмерно, Повелитель. Избыток чего бы то ни было, рано или поздно, наносит ущерб. - Я не могу любить наполовину, Ибрагим. Я впервые за всю жизнь полностью посвятил себя одной лишь женщине, а она не оправдала моих ожиданий. И самое страшное во всём этом знаешь что? – задал вопрос Сулейман, на который сам же и ответил - Я должен был вырвать её из сердца и забыть, как вчерашний день, ведь столько времени прошло... Вместо этого мне мерещится везде её смех, мою спальню ночью освещают не свечи, а блеск её сапфировых глаз, я болен ею, Ибрагим, одурманен. Но самый большой страх для меня не умереть на поле боя от рук предателя, а потерять Хюррем безвозвратно. Если в один день я вернусь с похода, а Хюррем исчезнет и я никогда больше не увижу её – это станет приговором для меня. - У каждого наказания есть срок давности, Повелитель. И только Вам решать, когда этот ад закончится. - А у любви есть срок давности Ибрагим? Может, любовь и есть наказание для меня? Можно ли контролировать свою любовь? Я расскажу тебе, Ибрагим, что значит любовь для меня: когда я сижу на топчане в своих покоях, Хюррем стоит напротив, на расстоянии вытянутой руки, а это расстояние кажется непреодолимым. И неожиданно она произносит моё имя - одно звучание её голоса с такой мощью вдавливает меня в топчан, что я остаюсь недвижимый, безоружный. Перед ней я - не Правитель, не завоеватель, а просто любящий человек, и ей большего не надобно. - Вы с Хюррем-хатун как песочные часы, Повелитель. Вы всегда будете перетекать друг в друга, сколько бы столетий не минуло. Махидевран была крайне обеспокоена тем, что перед предстоящей разлукой, связанной с походом, Повелитель захочет простить Хюррем, и напросилась на аудиенцию к Валиде Султан. - Добро пожаловать, Махидевран. У тебя всё в порядке? - Да, Валиде. Я пришла, чтобы откровенно с Вами поговорить. - Я тебя слушаю, Махидевран. - Мы знаем, что Повелитель отдалился от Хюррем, и теперь всё, более или менее, встало на круги своя. Меня, признаюсь, тоже смущает то, что Султан принимает у себя других наложниц. Однако мне известно, что они не представляют никакой угрозы для меня. - Чего ты хочешь, Махидевран? Говори прямо! - Сейчас меня больше тревожат терзания Повелителя. Я вижу, что его мучает совесть, и он вот-вот будет готов смягчиться в отношении Хюррем. Если мы не предпримем жёстких мер, то ситуация вновь ускользнёт из наших рук, и эта женщина обретёт ещё больше власти над Повелителем. - Махидевран, следи за тем, что говоришь! Никто не имеет власти над моим сыном, и пока я жива, не будет её иметь. Не вздумай ничего предпринимать! Ты сама видишь, к чему приводят твои необдуманные поступки. Я еле спасла тебя в прошлый раз, когда ты разыграла целый спектакль с кражей серёжек. Султан был настроен выслать тебя в Эдирне. Благо, мне удалось переубедить его, а иначе ты никогда бы не увидела Мустафу. Иди в свои покои, Махидевран, а с Хюррем я разберусь сама. Когда Махидевран ушла, Валиде позвала Хазнедар, чтобы дать неординарное поручение. - Дайе, подготовьте сегодня для моего сына наложницу. - Как прикажете, Султанша. Мы выберем самую красивую девушку. - Вы выберите ближайшую подругу Хюррем, она отправится сегодня на хальвет к Султану. - Гюльнихаль? – удивилась Хазнедар. - Я настаиваю, Дайе. Именно Гюльнихаль! И проследи за тем, чтобы эта рабыня зашла в покои моего сына. Пора уже с корнем вырвать этот сорняк под названием «Хюррем».        Гюльнихаль, направляясь в покои Хюррем, столкнулась с Нигяр-калфой. - Гюльнихаль, постой. Лучше не ходи к Хюррем. - Почему? - Тебе Дайе-хатун в любом случае скоро скажет: вечером ты пройдёшь по Золотому Пути. Сегодня твой день, Гюльнихаль. - Как такое возможно, Нигяр?! Я не смогу. У меня духу не хватит переступить через Хюррем. Нет, я никуда не пойду. - Гюльнихаль, позволь тебе напомнить, что ты – рабыня, твоя жизнь принадлежит Султану Сулейману, – при этом Нигяр схватила девушку за локоть. - И если Дайе-хатун посчитала тебя достойной для ночи с Повелителем, ты не имеешь права отказаться. Ты что, совсем рехнулась? Послушай меня, ты сегодня отправишься на хальвет к Повелителю! И без глупостей, Гюльнихаль, иначе тебя ждёт такая страшная участь, что беды Хюррем тебе покажутся вечным праздником. Девушка побелела до неузнаваемости, она была похожа на живой труп. - В любом случае, я поговорю с Хюррем, Нигяр. Она что-нибудь обязательно придумает. Я не способна на такую подлость ни по отношению к ней, ни к кому-либо другому – ответила Гюльнихаль и помчалась в покои своей подруги. - Хюррем, я должна сказать тебе что-то очень важное, только поклянись мне, что это не повлияет на нашу дружбу, – взволнованно начала разговор Гюльнихаль. - А в чём дело? Что может испортить нашу дружбу? Гюльнихаль, не томи меня, лучше сразу говори, что стряслось. Не бойся, если ты скажешь правду, то мы совместно примем решение. - Хюррем, меня только что Нигяр поставила перед фактом: сегодняшнюю ночь я проведу в покоях Повелителя. Якобы Хазнедар так распорядилась. Меня заставляют идти в хамам и готовиться. А я не могу так, Хюррем, понимаешь? Что с тобой будет? – Гюльнихаль обняла подругу в надежде, что она запретит ей даже из покоев выходить. Хюррем словно раскалённой кочергой полоснули по затягивающейся ране. - Они хотят окончательно раздавить во мне желание к жизни. И ты всего лишь инструмент для них, Гюльнихаль. Я благодарю Аллаха, что он послал мне тебя. Если бы не твои искренность и поддержка, я давно была бы мертва. Но ты пойдёшь сегодня в Главные Покои, как того велит Хазнедар, – казалось бы спокойным тоном ответила Хюррем, хотя она разрывалась на части от сомнений. - Ты что, Хюррем, – уставилась на неё Гюльнихаль с округлёнными глазами. – Ты слышишь себя?! Опомнись! Как я потом буду жить с этим? - Гюльнихаль, успокойся. Если не пойдёшь, то вообще жить не будешь. Я знаю, были и другие женщины, и Махидевран, с которой Султан проводит ночи на четверг... они не имеют значения. Сулейман знает, кто ты и что значишь для меня. И если, несмотря на это, он прикоснётся к тебе, понимая, что этим уничтожит меня, то значит никогда и не любил. Гюльнихаль с тяжёлым камнем на сердце отправилась в хамам. Позже на неё надели оранжевое платье из аксамита, украшения на шею, после чего Сюмбюль провёл девушку до самых покоев Повелителя. Гюльнихаль тряслась, как осиновый лист. Мало того, что Султан, олицетворяющий само могущество, был неким божеством для Гюльнихаль, так ещё и ответственность перед Хюррем точила её изнутри. Гюльнихаль тихо вошла в покои. Она никогда не была здесь, для неё всё в диковинку: и размеры покоев, и дорогая мебель, ковры, подсвечники, и весь другой декор, который Гюльнихаль не успела охватить одним взглядом. Девушка опустилась перед Повелителем на колени и прикоснулась губами к краю халата. Гюльнихаль почувствовала особый романтизм, которым пропитан воздух в Главных Покоях. Сулейман велел ей подняться и, посмотрев ей в лицо, спросил: - Как зовут тебя? - Гюльнихаль, – от переживания девушка не узнавала своего голоса. - Гюльнихаль, значит... Ты служишь у Хюррем-хатун? - Да, Повелитель, мы очень долгое время дружим. - Прекрасно – загадочно улыбнулся Сулейман. Эта ночь нависла над головой Хюррем, словно неминуемое бедствие. Несчастная девушка не могла сомкнуть глаз в ожидании Гюльнихаль. И только под утро она нечаянно задремала. Когда рассвет постучался в окно, Хюррем подскочила, смахивая с лица сон и, глянув в сторону кровати Гюльнихаль, увидела опрятно заправленную постель. «Значит Гюльнихаль так и не вернулась, значит всё было ложью...» - правда беспощадно ударила по вискам, и Хюррем зажмурилась от боли. Свет померк в её глазах, губы онемели, а к горлу подкатил ком. Хюррем медленно вышла из покоев. В гареме было тихо, все спали. Этим ранним утром кричало только её сердце. Но его, увы, никто не слышал. Хюррем вышла на террасу и посмотрела на багровое небо, переливающееся золотом восходящего солнца - как оно было прекрасно! Это небо ещё недавно она делила на двоих с Сулейманом, а теперь он нашёл утешение в объятиях чужих женщин. «Всему конец. Пора смириться, Хюррем!» - прозвенело колоколом у неё в голове. О, Аллах, кто узнает мою исповедь, кто услышит её? Мне очень холодно. Холодно так, что щёки сводит, и глаза покрываются инеем. Всё нутро, всё живое, что осталось во мне, взялось изморозью. Открытое пространство, тёплые слова, чистые взгляды, а мне не согреться. Два сильных ветра, стремящиеся в разные стороны, однажды подули в одном направлении – в моем. Я еле держусь на ногах, я приросла к земле, а так хочется оторваться от неё и упасть, хотя бы упасть. Чтобы уже никогда не подняться. Вот если бы можно было сгореть ярким пламенем, чтобы и праха не осталось. Но я мёрзну, мне кажется, что вся моя плоть покрылась тонкой ледяной коркой, и мне никак не вырваться. Я бегу... в себе, я плачу в себе, я умираю в себе. Но я продолжаю дышать, хоть это и сложно назвать жизнью. Видимо, в этом мире мне ещё есть место. Но зачем? Я не хочу вылазить из своего кокона. Я боюсь всего, даже собственной тени. Я давно разучилась спать. Глаза отчаянно ищут в пространстве точку, еле заметную, крохотную, чтобы её могла видеть только я, и никто более. Нет сил. Два разрушительных ветра, обрушившись однажды на мой мир, закрасили его чёрными красками. Любовь и предательство.