Золотой век Османской Империи. История любви.

Зима постепенно захватила в свой плен Главный Дворец и его обитателей, затягивая поднебесное пространство тёмно-серой бязью и засыпая мёрзлую землю снежными хлопьями. Для Хюррем начиналась, как она считала, новая жизнь. И первым делом она поставила перед собой задачу зарыть топор войны между ней и Валиде Султан, так как понимала, что в противостоянии с матерью Повелителя ей, обычной рабыне, вряд ли удастся выстоять. - Госпожа, к Вам Хюррем-хатун пожаловала, – доложила о визите рыжей «проблемы» Хазнедар. - Чего ей надобно с утра пораньше? Может, она и меня попросит из дворца удалиться? – недовольно спросила Валиде. – Ладно уж, пусть войдёт. Хазнедар попросила неугомонную наложницу зайти. Хюррем была прекрасна: её распущенные волосы мягко струились, обволакивая плечи, длинное сатиновое платье изящно облегало её стан, на шее блестело полудрагоценное ожерелье из аметиста, а на безымянном пальце левой руки показательно красовался перстень с сапфиром. Глядя на Хюррем, Валиде не могла не признаться себе, что сын не от безделья ухлёстывает за этой девицей – она действительно чертовски хороша собой: гармонично сложенное тело, озорной огонёк в глазах, задор, с которым она произносит каждое слово – всё это было для Султана в диковинку. Хюррем и внешне, и внутренне разительно отличалась от других невольниц: она была волевой и решительной, склонной к интригам, авантюризму и нимфомании. Поэтому Валиде отдавала себе отчёт, что если она ослабит вожжи и не зарубит на корню высокомерие и амбиции златовласой славянки, то Хюррем может стать очень влиятельной фигурой в жизни их Династии. - Доброе утро, Султанша, - начала разговор Хюррем, склонив перед Валиде голову. - Простите, что побеспокоила Вас с утра. - Ты можешь идти, Дайе, – отправила её Валиде, глядя сквозь Хюррем. - Я тебя слушаю, Хюррем. Что тебе нужно? - Валиде, я знаю, что наше знакомство было, мягко сказать, неприятным. То, что Вы услышали и увидели тогда, безусловно, негативно повлияло на Ваше впечатление обо мне. Но поверьте, Султанша, я меньше всего заинтересована враждовать с Вами, я не хочу этого. Вы – мать человека, которого я люблю. И я хотела бы найти общий язык с вами. Возможно, если Вы лучше узнаете меня, Вы измените своё мнение обо мне. Я во многом была не права и я искренне прошу прощение за причинённое Вам огорчение – Хюррем наклонилась и поднесла к губам край роскошного, цвета крови, бархатного платья Валиде. - Откуда этот ангельский голосок, Хюррем? Что ты пытаешься передо мной изобразить? Раскаяние?! – сидящая напротив Валиде словно кипятком обдала Хюррем. - Тебе меня не обмануть. Я знаю, что ты из себя представляешь. Я не отрицаю, что ты хитра и умна, однако недостаточно для того, чтобы обвести меня вокруг пальца. Ты задвинула на задний план практически всех. Даже Шехзаде Мустафа видится с отцом намного реже. А Махидевран ты вообще выгнала из дворца! Да кто ты такая, Хюррем, чтобы решать кому здесь жить, а кому нет?! - Валиде, я пришла к Вам с открытым сердцем, без дурного замысла и лукавства. Я просто хочу спокойствия и мира между нами. Повелитель тоже в замешательстве от этой ситуации, ему нелегко находиться между нами, как меж двумя огнями. - Не смеши меня, Хюррем! Как ты осмеливаешься ставить себя в один ряд со мной?! Ты думаешь, что несмотря на все свои проделки до сих пор жива только лишь благодаря своему везению? Я терплю тебя ради сына. Ты - его утешение и развлечение, именно для этого ты здесь, этому тебя обучали. И, как я вижу, неплохо. Но стоит мне только одно слово вымолвить, и Султан сам отдаст приказ о твоей казни. - Султанша, если бы это было возможно, то казнь уже состоялась бы, Вы сами об этом знаете. Я не вижу смысла нам ссориться. Лучше объединить нашу любовь к Повелителю, чтобы сделать его жизнь максимально счастливой и комфортной – говорила Хюррем на пониженном тоне. - Я тоже не вижу смысла продолжать этот бесполезный разговор, Хюррем. Ты многое о себе возомнила и отказываешься реально смотреть на обстоятельства. Но я тебе расскажу, какова реальность: ты – не первая любимица Султана, у него до тебя были фаворитки, и после тебя тоже будут. Фюлане, Гюльфем, Махидевран - они теперь все в прошлом. И ты, Хюррем, когда-нибудь окажешься перевёрнутой страницей. Но Махидевран – мать первого наследника престола. Как ты посмела настроить против неё Султана? - Валиде, Вам лучше чем кому-либо известно, что устроила мне Махидевран. Ведь всё, что Вы видели - кража, провокация со стороны мерзкого евнуха в саду – плод её грязных интриг. И это доказано. - Вы обе хороши – справедливо заметила Валиде. - В погоне за недозволенным вам статусом, вы переступили все нормы приличия. На что ты нацелилась, Хюррем? Думаешь, станешь единственной женщиной у Султана? Этого никогда не будет. Многовековыми традициями заложено обратное: у Падишаха должно быть изобилие женщин. И только избранным суждено стать баш-кадуни и родить Повелителю наследника. И я тебе открыто заявляю, Хюррем, что твои дни в Топкапы сочтены. Наслаждайся, пока у тебя есть такая возможность. И ещё... - задумчиво добавила Султанша. - Пока я жива, я буду всячески препятствовать вашим с Сулейманом отношениям, ибо ты тянешь моего сына ко дну, Хюррем. Я сделаю всё, чтобы он выбросил тебя из головы. Скоро Султан уйдёт в поход. Длительное время он будет вдали от тебя. А расстояние не сближает, Хюррем. И не исключено, что когда он вернётся, то остынет к тебе. - Валиде, я понимаю, Вам не просто забыть обиду. Нужно время. Но я буду ждать сколько необходимо, в надежде, что однажды Вы протянете мне руку. После этого Хюррем поднялась на ноги, поклонилась и оставила покои Валиде Султан, дабы не усугублять конфликт ещё больше. Валиде надменно отвернулась и даже не посмотрела вслед уходящей Хюррем. В это время в кафесе Ибрагим учил Мустафу играть в Пета́нк. Мустафа был не только внешне весь в отца, но и сообразительностью от него не отставал, быстро схватывая все пояснения Ибрагима. Несколько минут за весёлой забавой Мустафы и Ибрагима наблюдала Хатидже, а потом решилась подойти. - Доброе утро, Мустафа, – поприветствовала она племянника, а затем поздоровалась с Ибрагимом. - Султанша, доброе утро. Вашим появлением Вы осветили эту комнату, - любезно ответил Ибрагим, вставая из-за стола. - Тётя Хатидже, Ибрагим учит меня играть в Петанк. Мой папа любит эту игру. Вот я научусь и буду после похода с папой играть – поделился своими планами Мустафа. - И ты его непременно обыграешь, Мустафа. Если у тебя такой учитель, как Ибрагим, то Повелителю будет сложно у тебя выиграть – улыбнувшись, польстила она Ибрагиму. - Ну что Вы, Султанша, Ваш скромный слуга благодарит Аллаха за возможность учить такого ловкого и умного Шехзаде. Для Ибрагима появление Хатидже и правда было как восхождение солнца над Таврами. Его уже не первый день мучил вопрос о её замужестве. Ибрагим хотел узнать её мнение о предстоящем браке, но не знал, как спросить, негоже ему было любопытствовать о решениях, принятых членами Династии. Хатидже заметила, что Ибрагим чем-то озадачен, и распорядилась, чтобы слуги увели Мустафу. С момента восхождения Сулеймана на трон и прибытия всей семьи в столицу, Ибрагим был наиболее близок по духу для Хатидже. Хотя сестра Султана крайне редко пересекалась с Управляющим Главными Покоями, но на необъяснимом энергетическом уровне она хорошо чувствовала его состояние и настроение. По крайней мере, ей казалось, что тайны вполне могут их объединить. Хатидже переживала нелёгкий период после смерти супруга и скрывала своё нежелание выходить вновь замуж, а Ибрагим, безоговорочно преданный Повелителю, держал в тайне свою щемящую тоску по Родине. - Ибрагим, я на днях слышала, как ты играешь на скрипке. Волшебная мелодия. Ты сам сочинил? - Это Франческо Ландини, Султанша, восхитительный итальянский композитор, автор бесценных музыкальных шедевров, хотя он слеп с 6 лет. Его музыка прекрасна как в исполнении орга́на, так и скрипки. Хатидже внимала каждому его слову. Ибрагим рассказывал с воодушевлением, неспешно, то опуская, то робко поднимая глаза на Султаншу. Хатидже была одета в бледно-розовое платье и тёплый кафтан с богатой меховой отделкой по всей длине. Накидка под цвет платья, покрывающая голову, как того требовали правила нахождения рядом с мужчиной, была закреплена миниатюрной золотой диадемой с вкраплениями рубинов. Султанше пришлась по душе тонкая натура Ибрагима, ему хотелось довериться, как никому в этом дворце. Немаловажную роль играло и то, что сам Повелитель привязан к Ибрагиму многолетней дружбой. А мнение брата всегда было авторитетным для Хатидже. - Султанша, простите, но могу я узнать причину Вашей грусти? Скоро ведь Ваша свадьба – большой праздник для всего государства. Так что же Вас печалит? - В том то и дело, Ибрагим, что для государства... Для Валиде, Повелителя, для тысяч наших подданных, но только не для меня. - Вам не в радость предстоящий брак? – у Ибрагима затеплилась надежда. - Ибрагим, что я могу тебе ответить... - обречённо вздохнула Хатидже, обернувшись к окну. Ей было трудно говорить об этом в глаза, тем более Ибрагиму, который был приятен ей. Сдержанность, мягкость голоса Ибрагима, понимающий взгляд располагали к себе. – С детства я привыкла к дворцовой жизни, я не испытывала ни в чём недостатка, у меня были лучшие учителя, книги, наряды, украшения. Я с уверенностью могу сказать, что являюсь любимой сестрой Султана, ибо он всегда наиболее трепетно ко мне относился и выполнял мои капризы. Хотя, какие там капризы?! Я особо ничего и не требовала для себя. Я, Бейхан, Шах-ы Хубан, Фатьма – все мы - «сёстры крови», как бы там ни было, занимаем низшую ступень в гареме. Сам видишь, порой фаворитки Султана наделены большими привилегиями, чем мы. Нас норовят побыстрее пристроить к приближённым к династии семьям, выдав замуж за высокопоставленных чиновников. Как и ты, Ибрагим, я - подневольная. Я - птица в золотой клетке. Свобода слишком призрачная субстанция для нас обоих. В двадцать два года, посчитав, что я «засиделась в девках» меня выдали замуж за пожилого Искандера Пашу. Не успела я насладиться свадьбой и празднествами, как мой супруг умер. Почти три года прошло с тех пор, и по настоянию Валиде я сняла траур. А мой брат вдруг решил, что новое замужество спасёт меня от одиночества. Ибрагим слушал Хатидже, раскрыв рот. Хорошо, что она стояла спиной к нему, иначе была бы обескуражена, увидев его восхищённое лицо. Султанша - недосягаемая вершина, непозволительная слабость – она была, словно открытая книга в эти минуты. Ибрагим молил Аллаха, чтоб эти мгновения никогда не прекращались. - Султанша, но Вы ведь можете сказать Повелителю, чтобы он дал Вам больше времени – ответил охрипшим голосом Ибрагим. - Как я могу сообщить моему брату, Падишаху, что я не согласна?! Могу ли я не повиноваться? Для тебя не секрет, что в нашей Династии всё решают мужчины, мы же вынуждены покоряться, – Хатидже повернулась к Ибрагиму лицом и они пересеклись взглядами. - Султанша, Повелитель в Вас души не чает. Поверьте, ему гораздо хуже будет от мысли, что он сделал Вас несчастной, чем ежели Вы признаетесь в нежелании выходить замуж за Мехмета-челеби. Но только если он действительно в Вашем сердце, то я не смею ничего говорить вопреки. - Да если бы Мехмет-челеби был в моём сердце, я бы мучилась так?! А тот, кто на самом деле живёт в моём сердце, всегда будет находиться в неведении. На этом свете нам не суждено соединиться. Хатидже отошла от окна и приблизилась к Ибрагиму, насколько могло позволить ей приличие. Ибрагим побагровел от смущения, его голос задрожал, а скулы стали нервно подёргиваться. Ибрагим не был евнухом, он был полноценным мужчиной и вполне естественно, что испытывал невероятное влечение к этой хрупкой, нежной девушке. Её худощавые руки, высокая длинная шея, тонкие губы были такими близкими, манящими, притягательными. «Не смотри, Ибрагим! Закрой глаза и беги! Не слушай, не думай о ней! На кого ты замахнулся?!! Ты – всего лишь раб, слуга. Как ты смеешь дышать одним воздухом с ней, с Султаншей? Тебе это не под силу, Ибрагим!» - мысленно пытался привести себя в чувства Паргалы. - Султанша, мне понятна Ваша безысходность. Как Вам известно, я уже несколько лет бок о бок с Повелителем. И за всё это время я не могу вспомнить ни одного неверного решения или же действия Султана Сулеймана, с которым я не согласился бы. Наши жизни принадлежат ему, Султанша, и он, заботясь о нас, выбирает наилучший путь. - Ибрагим, ты ведь родом из Греции, верно? Как ты познакомился с моим братом? - Да, Султанша, по происхождению я - христианин, сын моряка из Парги. Ещё мальчишкой я попал в плен к турецким корсарам, а затем был продан несчастной вдове в Манисе. Её звали Анаид. Она воспитала меня, дала отличное образование и научила играть на скрипке. Страсть к музыке мне передалась от неё. В девятнадцать лет я повстречал на рынке в Манисе Шехзаде Сулеймана, он тогда как раз переехал из провинции Каффе, где был байлербеем. По просьбе одного из торговцев на рынке я сыграл на скрипке. Шехзаде Сулейман, услышав тоскливую мелодию, присел за один из ближайших столиков. Он слушал, как я играю аж до самого вечера. С тех пор мы неразлучны, Султанша. Повелитель забрал меня в свой дворец в Манисе, посадил за один стол с собой, позволил читать те же книги, что и он, делить с ним досуг, ходить на охоту, строить грандиозные планы по завоеванию мира. Султан дал мне ту жизнь, о которой я и мечтать не мог. И отплатить я могу лишь благодарностью и верной службой до последнего вдоха. Но, как и Вы, Султанша, я не могу набраться смелости и признаться Повелителю, что мою душу испепеляет тоска по родному краю, Ионическому морю, по своей семье, которую я уже больше 10 лет не видел. Мама, отец, сестра, брат, как они перенесли утрату? Вспоминают ли меня? - Ты им разве не писал, Ибрагим? - Мне духу не хватило, Султанша. Уже много лет я живу в другом государстве, другими ценностями и идеалами, с другой верой. Я нынче мусульманин и преданный слуга Султана Сулеймана. Имею ли я право нарушить их покой спустя столько лет?! - Но это же твоя семья, Ибрагим! Твоя плоть и кровь! Как же можно отказаться от них?! Если есть такая возможность, то нужно хотя бы попытаться узнать, что с ними, живы ли они? Может, они нуждаются в тебе, как никогда. Слова Хатидже не звучали как приказ, обязательный к исполнению. Её голос звучал размеренно и где-то даже ласково. - Хвала Всевышнему, я не теряла свою семью, не расставалась с ними. Но всё, чего я желаю, чтобы как и ты, Ибрагим, я смогла сесть с самым близким человеком за один стол, читать с ним одни и те же книги, проводить досуг, вместе мечтать, вместе воплощать мечты. Участие и неравнодушие Султанши сразили Ибрагима. Столько внимания и тепла по отношению к себе он не чувствовал прежде даже от Повелителя. Мужская дружба – это другое. Ты делишь с другом интересы, предпочтения, взгляды на окружающий вас мир, но ты всё равно остаёшься камнем. И вы, как те два валуна на берегу, которые годами находятся друг возле друга, и вас точит вода, постепенно снимая с вас броню отчуждённости и нетерпимости. Эта вода и есть женщина, у каждого она своя, но она – единственная. Хюррем после неудачного разговора с Валиде спустилась на первый этаж гарема. Помещение оказалось практически пустым. Все наложницы были на занятиях. Хюррем, погружённая в размышления, бродила лабиринтами длинных, узких, запутанных коридоров сераля. Куда ни глянь - зарешеченные окна, только через них живущие здесь девушки могли видеть Босфор и очертания большого Стамбула на горизонте. Тяжёлое впечатление оставляли и внутренние дворы гарема для прогулок — открытые четырёхугольные пространства, огороженные огромными стенами, как в темнице. «Что делать? Как переубедить Валиде, как доказать свои благие намерения и честность? И правду ли сказала Валиде о предыдущих фаворитках Сулеймана? Если он так легко отказался от них, то что помешает Повелителю отказаться и от меня?» – ломала голову Хюррем, блуждая между смежными комнатками гарема с низкими потолками. Раздражающе трещали жаровни, которыми обогревался гарем, потому что иным способом в лютую зиму согреться было невозможно. Пройдя до конца коридора, который пересекается со входом в гарем, Хюррем повернула в сторону классов. Там, за полуоткрытой дверью, она услышала до боли знакомый, низкий, отчасти гремучий голос. Это была Джевхер-хатун, пожилая матёрая женщина, искушённая всеми тонкостями соитий, которая обучала девушек искусству и технике любви: «... и не вздумайте рассматривать мужские части тела, ибо зачатый ребёнок родится слепым» - наставляла старуха. Такое поверье было, что половые органы разглядывать нельзя, поэтому мужчины укрывали свое достоинство парчовым покрывалом, дабы зачатый ребёнок родился без отклонений. Невольницы только хихикали в ответ на это. Но Хюррем всю эту школу уже прошла и практику закрепила с самим Повелителем. Улыбчивая наложница, в отличие от других, всегда прислушивалась к Джевхер и та, вне уроков, давала ей несколько дельных советов, как доставить мужчине наивысшее удовольствие. - Почему ты не на занятиях, Хюррем? – окликнула её Нигяр. - Ты в последнее время часто стала отлынивать от учёбы. - Нигяр, ты же знаешь, сколько всего произошло за последнее время. Ещё вчера я собиралась бежать отсюда без оглядки, а сегодня я пытаюсь собраться с мыслями, чтобы соединить разрушенные с Валиде мосты. - Ты виделась с Валиде Султан? - Да, я только от неё, Нигяр. Но, увы, она не слышит, вернее, не хочет слышать меня. - Пойдём со мной, Хюррем. Здесь могут быть посторонние уши. Нигяр увела Хюррем в свою комнату и посадила в кресло, а сама села напротив неё. - Хюррем, нельзя быть такой настойчивой. Не даётся всё и сразу. У тебя есть то, чего нет ни у одной наложницы в гареме, и никогда не было – абсолютная любовь и поддержка Повелителя. За столько лет в гареме я не видела ничего подобного, Хюррем. Тебе нужно научиться ждать. - Чего ждать, Нигяр? Пока он забудет меня? Сулейман скоро идёт в поход. Несколько месяцев мы будем в разлуке. И где гарантия, что он сумеет сохранить любовь в сердце? Валиде мне рассказала такое, что заставило меня засомневаться. Ведь кроме Махидевран была ещё и Гюльфем, и она тоже была любима. А до Гюльфем была некая Фюлане-хатун. Неужели они все когда-то занимали моё место? И посмотри, что с ними сейчас! Я не могу позволить, чтобы со мной произошло нечто подобное. Нигяр, ты знаешь что-нибудь о том, как Сулейман обошёлся с прежними баш-кадуни? - Я знаю то же, что и все, Хюррем. Первой фавориткой Повелителя была Фюлане-хатун, ещё когда он жил в Каффе. Она родила Шехзаде Сулейману сына Махмуда, но совсем крошечным он умер от оспы. Вскоре умерла и сама Фюлане. После того, как в 1513-м году Шехзаде Сулейман переехал в Манису, он избрал себе в любимицы Гюльфем-хатун, которая родила ему двух сыновей Махмуда и Мурада. Их постигла та же участь, что и сына Фюлане. Разбитая горем от потери сыновей, Гюльфем нашла утешение лишь в продолжительных беседах с Валиде Султан, которая очень ценит кротость и мудрость Гюльфем. Сама понимаешь, после смерти сыновей Султан охладел к этим женщинам. Но Гюльфем до сих пор везде сопровождает Валиде Султан и является доверенным лицом Хатидже Султан. Что касается Махидевран, то ты и сама всё видела: целеустремлённая, жестокая, циничная черкешенка, привыкшая быть единственной для Повелителя ещё со времён Манисы. Именно на неё, Гюльбахар, то есть «весеннюю розу», переключился Повелитель после разрыва отношений с Гюльфем-хатун. Махидевран родила Султану двух Шехзаде. Махмуд умер в младенческом возрасте, а Мустафа благополучно живёт в этом дворце и назван первым престолонаследником Османской Империи. И может быть для Махидевран сложилось бы всё так, как она задумала, и она стала бы полноправной хозяйкой в Топкапы, если бы не ты, Хюррем. Ты изрядно подпортила им всем планы – пыталась подбодрить девушку Калфа. - Так значит Мустафа – престолонаследник? Ну а если у Султана будут ещё Шехзаде, помимо Мустафы? Если я рожу Повелителю сыновей, они будут иметь право занять в будущем место отца? - Нет, Хюррем. Если Мустафа будет в живых, дай Аллах ему долгих лет жизни, то по старшинству вся Османская Империя после смерти Повелителя перейдёт в его руки. А по закону Фатиха старший брат, взошедший на престол, повелевает казнить всех младших братьев, дабы на власть его никогда не покушались – ответила Нигяр, взяв со стола яблоко и разрезав его напополам. Одну половину Калфа протянула Хюррем, а вторую оставила себе. - Что??? То есть, как велит казнить? Шехзаде Мустафа убьёт своих братьев в случае, если трон достанется ему? Так что ли, Нигяр? - Таковы правила, Хюррем. Но если ты будешь умнее и научишься рассуждать холодной головой, а не действовать исходя из своих эмоций, то ты сможешь достичь таких высот, о которых в гареме даже шёпотом говорить страшно, – Нигяр подсела ближе к Хюррем и заговорщическим тоном дала ей совет. – По законам веры Падишах может иметь четырёх баш-кадуни, о троих ты уже знаешь. У тебя есть все шансы стать не только четвёртой и последней, а стать единственной женой Султана Сулеймана. Понимаешь, что это значит? У Хюррем от такой прямоты Нигяр аж дыхание перехватило. - Ты хочешь сказать, что Султан отречётся от всех наложниц ради меня? – переспросила Хюррем, испытывая восторг, граничащий с ужасом. - И не только от наложниц, Хюррем, – добила ей Нигяр, аппетитно откусывая яблоко. В обед в покои Валиде Султан зашла Гюльфем. - Добро пожаловать, Гюльфем. Проходи, присоединяйся к моей трапезе – пригласила её Валиде к столу. - Султанша, мы так давно с Вами не беседовали. - Я очень рада, Гюльфем, что ты находишься рядом с моей семьёй, поддерживаешь нас, особенно Хатидже в этот трудный для неё период. - Султанша, это честь для меня. Вы приняли меня, как родную, и вот уже много лет оберегаете, заботитесь обо мне, не даёте моим ранам вновь открыться. - Ты единственная из всех, кто ни разу не доставил мне хлопот, кто не требовал к себе повышенного внимания. Махидевран и Хюррем, напротив же, не устают соревноваться в своём влиянии на Султана. Они не понимают, что начав эту борьбу, они обе оказываются в проигрыше. - Султанша, Вы же знаете, почему это всё происходит... у Повелителя большое сердце, он старается всех в нём вместить и не хочет видеть людей в плохом свете, думать, что кто-то из его женщин не достоин его любви. - Мой сын перестал прислушиваться ко мне, Гюльфем, между нами растёт недосказанность. С одной стороны Ибрагим - его сокольничий и хранитель его секретов, с другой стороны Хюррем - они оккупировали моего сына и ведут его неизвестной мне дорогой. - Султанша, не переживайте понапрасну, Ваше место в сердце Султана – оно святое. Вы – мать. Ни Хюррем, ни Ибрагиму даже тени не удастся бросить на Ваш лик. Но они тоже любят Повелителя, просто выражают свою любовь несколько иным способом. Вы - женщина, я думаю, Вы сможете понять Хюррем. Она юна и благодаря такой снисходительности Повелителя считает, что ей всё под силу. - Гюльфем, и ты туда же! Я не приму её методов. Её наглость и бестактность переполнили мою чашу терпения. Хюррем не знает, что такое порядок и повиновение. Даже будучи принцессой, дочерью крымского хана Менгли Гирея я не смела ослушаться родителей и неуклонно следовала традициям. Как того пожелал мой отец, я была выдана замуж за Шехзаде Селима, который в связи с борьбой за трон со своими братьями и отцом скрывался тогда в Крыму и ему важно было заручиться поддержкой Крымского ханства. Так я стала очередным орудием в политической игре. Но любовь это не вспышка, Гюльфем, она не всегда охватывает тебя с первого мгновения. Я научилась любить Селима таким, каков он есть, с его непростым характером и его жестокостью. Мы были небезразличны друг другу, после рождения первого сына – нынешнего Правителя Империи Сулеймана - меня не отлучили от Султана Селима. Мы много времени проводили вместе. Селим не отличался красноречием, и поэтому его редкие и короткие посвящения стихов были очень ценны для меня. Я до сих пор помню строки, которые он писал мне: "В то время, как львы дрожали под моей сокрушительной дланью, Волею судьбы я пал добычей женщины с глазами лани". Потом я родила Селиму ещё троих сыновей, которые, к сожалению, умерли от эпидемии. Один Аллах знает, как скорбит моё сердце по ним. Мои четыре дочери, четыре цветка - Бейхан, Шах, Фатьма и Хатидже – они скрасили мою жизнь, заставили забыть те чёрные дни. - Очень красивые стихи, Султанша. Не ожидала, что покойный Султан Селим I оказывается был таким романтиком. - Счастье было мимолётным, Гюльфем. Потом я видела, как мой муж - будущий Султан - развязал кровавую войну со своей семьёй. В 1512-м году отец Шехзаде Селима - Султан Баязид II - принял довольно редкое среди монархов мира решение: он добровольно отрёкся от престола Османской Империи и ради спасения её от военных потрясений передал власть моему мужу Шехзаде Селиму. Возвращение беглеца из Крыма в Стамбул напоминало военный триумф. В 1512-м году Селим взошёл на трон. Мой супруг отплатил за великодушие отца тем, что приказал казнить всех родственников по мужской линии, которые могли бы претендовать на его султанский престол. А также казнил троих собственных сыновей от других наложниц. За это Селим в народе получил прозвище — Явуз, что означало «Мрачный». Таким образом, Сулейман стал единственным наследником. В 1513-м году Султан назначил его наместником провинции Маниса, и мы вместе с сыном переехали туда жить, где и повстречали тебя, Гюльфем. Хвала Аллаху! Ты же помнишь, что в Манисе я постоянно находилась рядом с Сулейманом, буквально не спускала с него глаз, оберегая от гнева отца и опасаясь за его жизнь. Там же, в провинции, Сулейман познакомился со своим ближайшим товарищем Ибрагимом. Я не была против их дружбы, несмотря на происхождение Ибрагима. Мой сын, замкнутый по натуре, молчаливый и склонный к проявлениям меланхолии, нуждался именно в таком доверительном общении. А Селим, тем временем, вступил на полосу уничтожений и завоеваний. Превосходя своих предшественников фанатизмом, Султан Селим стремился к насильственному установлению единой религии в своём государстве. В Анатолии он устроил жёсткую резню еретиков-шиитов, истребив около 45 тысяч человек. Затем начал войну с иранским шахом Исмаилом I, в которой одержал победу в решающей битве в Чалдыранской долине. Весь лагерь и гарем шаха попали в руки победителей, а сам шах спасся бегством. Все пленники был казнены. Так Султан Селим вступил в шахскую столицу Тебриз и, захватив казну и более тысячи искусных ремесленников, вернулся в Стамбул. В том же 1514-м году Султану практически без боя удалось присоединить Курдистан и всю Месопотамию. Через два года армия Селима Мрачного вторглась в Сирию, население которой изнывало под гнётом мамлюкских Султанов Египта. Но исход боя определила турецкая артиллерия, которая по праву считалась в ту пору лучшей в мире. Атака нашего войска на Дабикском поле (к северу от Аллепо) завершилась беспорядочным бегством египтян. Видя своё поражение, 78-летний египетский Султан Кансух аль-Гури принял яд. 28 августа 1516-го года Селим вступил в Халеб, а на следующий день принял титул "Служителя обоих священных городов", принадлежавший ранее Султанам Египта. Это означало, что он взял на себя роль духовного и светского главы всех мусульман, для которых священными были города Мекка и Медина, находившиеся во владении мамлюков. В сентябре наши воины беспрепятственно заняли всю Сирию, а к концу ноября завершили завоевание Палестины. В 1517-м году Султан Селим овладел Каиром. Шариф Мекки и Медины, посетивший Каир, официально признал Султана Селима I в качестве Халифа — повелителя всех мусульман. В то время, когда Селим вёл войну в Египте, турецкие пираты отбили у испанцев Алжир — крупный порт в Северной Африке. В 1518-м году их главарь Хайреддин Барбаросса признал над собой власть Султана и получил титул бейлербея Алжира. В том же году Султан Селим заключил мир с Венгрией. На Ближнем Востоке больше никто не осмеливался бросить вызов жестокому Правителю Селиму I. Таким образом, за короткий срок мой супруг Селим почти вдвое расширил пределы Османской империи. Селим Свирепый, как его называли, готовился ко вторичной войне с Персией, но на пути из Стамбула в Адрианополь умер от чумы. Многие свои планы Султан не успел осуществить. Он готовил экспедиции на Родос и Индию. Его дело теперь продолжит единственный наследник - мой сын Сулейман. Я всё сделала, чтобы он выжил и взошёл на трон. Пока Селим вёл кровопролитную войну с целью присоединения земель к Османской Империи, я стала соправительницей сына в Манисе, и это правление было благодатным. Моими стараниями там был построен комплекс Султан Джамии, включающий мечеть, медресе, больницу и хамам. А что делают эти женщины, каждая из которых пытается урвать кусок от моего сына? Они разве беспокоятся о его благополучии?! Или всего лишь стараются доказать своё превосходство друг перед другом? - Султанша, им и половины не довелось пережить того, что пережили Вы. Им неведом страх за жизнь собственного ребёнка, в котором Вы годами жили. В Манисе я со стороны наблюдала за всем происходящим. После того, как Султан отлучил меня, я смогла найти покой только подле Вас, Султанша. То, что я не обременяю Вас своей болью, не означает, что она притупилась или исчезла. Я вспоминаю те времена, когда Султан благоволил ко мне. Во дворце, в Манисе, был роскошный сад с розами, который носил моё имя - Гюльфем. Помните, Султанша? - Не тереби эту рану, Гюльфем. Не нужно, – сочувственно посмотрела Валиде на Гюльфем и взяла её за руку. - С наступлением холодов некоторые кусты завяли. В их числе были и мои любимые розы. Я была так расстроена, что даже заплакала. Как сказал Шехзаде Сулейман, в тот момент мои слёзы были чисты, подобно хрусталю. Чтобы утешить меня, Шехзаде преподнес мне в подарок роскошные украшения, усеянные хрусталём, напоминающим ему мои слёзы. Это было так давно и как будто не со мной. Но я смиренно приняла свою судьбу. Если Аллах так распорядился, могу ли я сетовать, Султанша? - Ты всё правильно говоришь, Гюльфем. Аллах определяет нашу судьбу. А тех, кто пытается вмешаться в промысел Всевышнего и собственноручно повлиять не только на свою жизнь, а и на жизни других людей, непременно ждёт наказание свыше – одобрительно ответила Валиде. День близился к закату. Уже смеркалось, звёзды постепенно проявлялись на небе и, словно маленькие огоньки, освещали угрюмое пространство, окутанное белой гладью недавно выпавшего снега. В этот вечер полная луна настырно светила в Главные Покои, будто нарочно напрашивалась на аудиенцию к Повелителю. Но Султан сегодня ожидал другую гостью. Он закрыл двери, ведущие на балкон, и велел аге разжечь в покоях побольше свеч. Этой ночью Повелитель хотел любоваться своей красавицей, чтобы ни одна линия, ни один изгиб, ни одна трещинка не ушла от его взгляда. Стражник доложил, что Хюррем-хатун ожидает за дверью. Повелитель приказал всем слугам выйти и пригласил Хюррем в покои. Хюррем пожаловала к Повелителю в тонком шёлковом платье цвета морской волны, которое великолепно оттеняло естественную бирюзу её глаз. - Моя принцесса, свет очей моих, моя Хюррем, – приветствовал её Сулейман. - Сулейман, душа моя, источник всех моих тревог и единственная моя отрада, – шептала ему Хюррем, сразу растворившись в его объятиях и даже не поклонившись перед этим Повелителю. Но и Сулейман об этом мало думал. Пьянящий аромат её кожи, мерцающее сияние её дивных волос на его плече перенесли Султана в иной мир, ве́домый только им двоим. - Поужинаешь со мной, Хюррем? Я велел накрыть для нас стол. - С удовольствием, Повелитель, – ответила Хюррем, присаживаясь рядом с Султаном. Сулейман взял кувшин из червонного золота и налил Хюррем в стакан неизвестную ей жидкость фиолетового цвета. Хюррем взяла стакан и стала принюхиваться к запаху, недовольно поморщив нос. - Это что, Сулейман? Вино? – подозрительно посмотрела она на Султана. - Это ликёр, Хюррем. Лёгкий напиток. Не бойся, я тебя не отравлю – прищурившись, ответил Повелитель. - Ты меня споить хочешь? - Я хочу, чтобы ты была пьяна, также как и я пьян от любви, Хюррем. - Но для этого мне не нужен ликёр, Сулейман, – твёрдо сказал девушка, подсела к Султану ближе и поцеловала его в губы. Сулейман ответил на её поцелуй, поставил свой стакан на стол и притянул девушку к себе, страстно впившись в её губы. - Сулейман, у меня есть небольшой подарок для тебя. - Правда? Какой? – спросил заинтригованный Сулейман. Хюррем вытащила спрятанный под рукав платок и протянула его Повелителю. - Вот этот платок, который ты мне подарил, тем самым открыв дорогу на Золотой Путь, а значит, дорогу к нашему счастью. Я расшила его для тебя. Теперь в этом платке есть не только твоя частичка, но и моя. Носи его у сердца, Сулейман, он будет оберегать тебя, я в это верю. В походе с тобой всегда будет часть меня. Ты же не забудешь обо мне, Сулейман? Говорят, что такая длительная разлука убивает отношения. - Как я могу забыть о тебе, Хюррем?! Твоя улыбка сопутствует мне везде, чарует, окрыляет. Сулейман развернул синий платок и увидел прекрасного белого голубя с полураскрытыми крыльями. Сулейман с восхищением посмотрел на Хюррем. Вышивка была настолько искусно выполнена, что голубь казался живым, будто каждое его пёрышко трепыхается на синем полотне. Сулейман взял ладони Хюррем в свои руки и с благодарностью прильнул к ним губами. - Никто и ничего подобного не делал для меня, Хюррем. Ты сумела подобрать такой ключ ко мне, который открыл меня совершенно с иной стороны. - Горлица, вышитая на платке - это я, Сулейман. Я пытаюсь расправить крылья, но только с тобой это будет возможно. Только если ты мне позволишь, я смогу летать и дышать полной грудью. Ты – мои крылья, Сулейман. - Я сделаю для тебя всё! Проси, что хочешь, Хюррем, – расщедрился Сулейман, отпивая глоток ликёра из своего стакана. - Пообещай, что будешь любить меня всегда, Сулейман. Большего мне не надо – тихо ответила Хюррем, опустив глаза вниз. - И на этом свете, и на том я буду восхвалять нашу любовь, Хюррем, – пообещал Султан. – Но почему ты опустила глаза? Ты грустишь о чём-то? Тебя кто-то обидел, Хюррем? - Нет, Сулейман. Мое счастье безгранично, только лёгкая тоска одолевает меня время от времени... Тоска по тем краям, из которых бедную горлицу насильно вырвали и привезли в твоё царство, Сулейман. – девушка остановилась и посмотрела на Повелителя, не осуждает ли он её за такие речи. - Говори, Хюррем. Мне ты можешь рассказать обо всём. - Как ты знаешь, при рождении мне дали имя Александра. Я с родителями и младшим братом Данилой жили в Рогатине, на Украине. У нас был небогатый, но всегда чистый и опрятный дом, в нём часто был слышен запах свежеиспечённого хлеба, который мама выпекала в печи. Я любила просыпаться под соловьиное пение и засыпать во дворе, зарывшись в стог сена, наблюдая за мерцающими звёздами. Ты не представляешь, какое красивое у нас в Украине небо! Такого больше нигде нет. В нашей семье царило взаимопонимание и глубокое уважение к родителям. Детство моё прошло обыкновенно для детей священнослужителей – за чтением Священного Писания, молитв и акафистов, а так же некоторой светской литературы. Отец обучал нас с Данилой библии и грамоте, мама обучала математике. Мой папа каждый день читал службу в церкви неподалёку от нашего дома, и мы с Данилой всегда присутствовали там. Наша семья не была зажиточной, я училась и работала в поле, папа содержал целую церковь на ничтожное пожертвование прихожан и кое-как сводил концы с концами. Но мы с Данилой не жаловались, мы привыкли к такой жизни и были благодарны родителям за то, что они дают нам возможность учиться. Иногда, чтобы купить книгу или же валенки на зиму для Данилы или меня родители отказывали себе во многом, даже голодали, думая, что мы не замечаем, как им тяжело. От этого меня коробило. Тебе, возможно, не понять меня, Сулейман. Ты всю жизнь прожил в достатке, тебя мало в чём ограничивали. Имена твоих родителей у всех на устах, а слава о тебе ширится за пределы государства – в этих условиях ты вряд ли поймёшь, какой выбор сделать, распоряжаясь последними в доме деньгами: то ли закупить муку, то ли утеплится на зиму, то ли продолжить обучение? В один день рухнул весь мой маленький уютный мир. Ранним утром я, искупавшись в речке, возвращалась домой, чтобы переодеться и идти работать в поле. Но, подойдя к дороге, я увидела страшную картину: клубы дыма чёрными тучами взвивались к небу, почти все дома в нашем городе были охвачены пламенем. Я что есть силы помчалась вдоль дороги, не видя перед собой ничего. Подбежав к нашему дому, я обнаружила его полностью горящим. Огонь взмывал над крышей, от дома шёл такой жар, что я на несколько шагов отступила назад и упала навзничь. Померкло всё, Сулейман, я не слышала криков, возгласов, стонов, только треск догорающей соломенной крыши. Очнулась я от того, что двое варваров меня силой схватили под руки и стали тащить в неведомом мне направлении. Я отбивалась, как могла, но мне не удалось вырваться. К ним пришла подмога, татары стаскивали всех оставшихся в живых девушек и детей. Связывая нам руки, они усадили нас в телегу и отвезли в порт. Там некоторых девушек, в том числе и меня, тщательно осмотрели и посадили в корабль. Потом уже я узнала, что только красивых и невинных девушек, то есть качественный товар, вывозят для продажи в Стамбул, судьба остальных пленниц мне неизвестна, но, полагаю, с ними не церемонились и использовали как бесплатную рабочую силу. Я представления не имела, куда меня везут. Мне, в принципе, уже было всё равно. Я потеряла дом, семью, отлаженную жизнь, апатия ко всему охватила меня. Сначала нас переправили в Крым, в город Кафу, а уже оттуда мы поплыли в Стамбул. Как в тумане, помню тот день, когда я прибыла в столицу государства, которое мне было чужим и непонятным, от языка до правил и норм поведения. Сулейман, ты хоть понимаешь, что я пережила тогда?! Меня, свободную славянку, продали в турецкое рабство, приволокли на крупнейший невольничий рынок мусульманского Востока, бросили в общий барак. Вокруг потные грязные мужчины бормотали на на неизвестном мне языке, яростно размахивая руками. Я догадывалась, что со мной сделают, и я безумно боялась такой страшной участи для себя. А с невольничьего рынка, отдав за меня 3 000 акче, как за неиспорченный товар, Сюмбюль-ага привёз меня в Главный Дворец, чтобы подготовить для Султанских утех. Таким образом, я оказалась в Стамбуле, в твоём дворце, Сулейман, но с определённым багажом знаний, а не как большинство девушек, неотёсанной. Хюррем сделала то, на что Ибрагим годами не мог отважится, она призналась Повелителю, что скучает по прежней жизни, не боясь его гнева, а больше рассчитывая на его понимание. - И своим появлением, Хюррем, своим умом и непокорностью ты разожгла во мне такую бешеную страсть, что я с трудом себя сдерживаю, когда ты рядом. - И даже сейчас? - Сейчас тем более! – ответил Сулейман и закрепил свои слова жарким поцелуем. Сулейман решил развенчать миф о его беззаботной жизни и поделился с Хюррем переживаниями, о которых ранее знали только Ибрагим и Валиде. - Хюррем, оставь прошлое. Отпусти мысли, которые погубят тебя. У тебя новая жизнь, новое имя. Встретив меня, ты заново родилась, ты сама мне об этом говорила. Но ты заблуждаешься, если считаешь, что моя жизнь была безоблачной и лишённой потрясений. Мой отец - Селим Грозный - был могущественным Правителем. Он вселял ужас в каждого подданного нашего государства. Я единственный, кто остался в живых из его сыновей - прямой наследник престола Османской Империи. За всё время своего правления мой отец, амбициозный и жадный до власти, присоединил к нашей Империи львиную долю соседних земель. Больше всего он дорожил не своей семьёй, а той мощью, которую он держал в кулаке. И он не желал делиться своими достижениями ни с кем. Во мне он видел прямую угрозу. Убив в борьбе за престол всех своих братьев и племянников, мой отец посчитал, что я поступлю с ним также, если пожелаю взойти на трон. Султана Селима раздражали мои вкусы и пристрастия. Так как больше, чем военное дело, меня привлекали книги, наука и искусство, культура Европы, я водил неподобающую дружбу с рабом из неверных, своим ровесником Ибрагимом, и даже относился к нему, как к брату, в общем, не оправдывал надежд отца. Моя мать - Валиде Султан - догадывалась, что отец, пережив жестокую борьбу за жизнь и престол, повредился рассудком. И её опасения подтвердились: однажды посыльный привёз мне в Манису подарок от Султана - богато расшитый кафтан, как раз такой, какие мне нравились. Валиде тогда удивилась: «С чего бы это? Селим презирал слишком нарядную одежду». Ибрагиму, который присутствовал при этом, такой подарок тоже показался подозрительным, и он велел надеть этот кафтан посыльному, который привёз его. Несчастный ага надел и тут же умер. Кафтан был отравлен. Так я узнал, что мой отец готов был убить собственного сына, единственного оставшегося в живых наследника, только ради сохранения своей власти. В тот день я потерял отца. Но я не взбунтовался и не поехал в столицу требовать ответа. Я взял кафтан и в сопровождении своего сокольничего Ибрагима захоронил его глубоко-глубоко в землю и стёр из памяти то место, чтоб никогда туда не возвращаться. - Сулейман на некоторое время замолчал, потом провёл по лицу ладонью, будто стряхивая горькие воспоминания и, улыбнувшись, обратился к Хюррем. - Ты – моя мусульманка. Ты приняла этот дворец, как свой дом. Ты живёшь со мной в достатке, и я до конца дней своих буду носить тебя на руках, Хюррем. - В том-то всё и дело. Я воспитывалась в строгости, Сулейман. Я была христианкой, дочерью украинского священника Гаврилы Лисовского. И это накладывало большую ответственность за моральный облик. Сблизившись с тобой, отдав тебе не только душу, но тело, я как-будто предала свою семью. Всё, чему меня учили, что вкладывали в меня годами сошло на нет. С той самой ночи, как я положила свою голову рядом с твоей на одну подушку, я окончательно перечеркнула своё прошлое. В родном Рогатине такое поведение подверглось бы острой критике, осуждению, я была бы опозорена на весь город. Негоже невинной непомолвленной девушке даже заглядываться на мужчину, а не то что помышлять о близости с ним. От этого мне становится дурно, Сулейман, словно родители наблюдают за мной с небес и порицают мою любовь к тебе. Сулейман был очень образованным и начитанным мужчиной, он хорошо знал культуру и обычаи Европы и понимал, что законы, по которым жила Хюррем, существенно отличаются от традиций и обычаев Ислама. Но также он знал, как утешить девушку и как избавить её от угрызений совести. - Хюррем, ты уже почти год во дворце. Ты изучила турецкий язык, исповедуешь ту же веру, что и я, читаешь Коран, обучена нашим законам и порядкам и много чему другому, – лукаво усмехнулся ей в ответ Сулейман. – Пора бы уже осознать и принять различия между нашими культурами. В твоём крае, как и в большинстве европейских стран, полноправная близость между мужчиной и женщиной, практикуемая в гареме, интерпретируется как разрешение интимной распущенности. На самом деле это не так. В наших гаремах отсутствуют оргии, в которые погрузилась европейская аристократическая богема, уверенная, что в этом она подражает Султанам. Соитие мужчины и женщины – это дар от Аллаха, Хюррем. Сам пророк Мухаммед запретил своему сподвижнику Усману ибн Мазуну идти по пути полового воздержания с целью полностью посвятить себя служению Аллаху. И если по европейским представлениям при соитии рядом с любовным ложем всегда должны крутиться бесы, дабы распалить воображение партнёров и тем самым ввести их в грех мысленного блуда, то в исламе любящие находятся под благословением Всевышнего. Если у тебя на Родине перед тем, как познать женщину, снимают нательный крест, то на Востоке в целом и в моём государстве в частности, произносят басмалу: «Во имя Аллаха Милостивого, Милосердного ко всем на этом свете и лишь для верующих в День Суда». Нет ничего хуже, Хюррем, чем отказаться от дара Аллаха, равно как и осквернить его. Поэтому мы соблюдаем все ограничения, налагаемые Кораном, и не допускаем никаких извращений или однополой любви, которыми кишит вся Европа. В то время как мужчины в мире неверных заботятся, в первую очередь, о своих физических потребностях, мы посвящаем себя женщине. Считается недостойным Султана оставить женщину неудовлетворенной или начать соитие без ласк. Любая женщина, будь то кадын, или рабыня - она должна чувствовать, что любима и защищена. - Ты мой наставник, Сулейман, моя опора, мой учитель, – с наслаждением произнесла Хюррем, при этом девушка зачерпнула позолоченной ложкой немного варенья из вазы и поднесла ко рту Сулеймана. Пригубив варенье, Сулейман вожделенно посмотрел на открытую белую шею Хюррем и на её алые пылающие уста. – Сулейман, что это за аромат? У меня немного кружится голова. - Это иланг-иланг - афродизиак, помогает раскрепоститься и отбросить глупые предрассудки которыми набита твоя очаровательная златовласая головка, Хюррем. - Скажи мне, Сулейман. Скажи то, что я хочу слышать от тебя ежеминутно. - Хюрремим. – шептал ей влюблённый по уши Падишах. Хюррем и правда чувствовала лёгкую эйфорию, будто пол стал вдруг стеклянным. А под ним видно звёздное небо. Хотя небо вроде должно быть сверху. Но такое состояние только раззадорило Хюррем. Сулейман взял девушку за руку и отвёл в опочивальню. - Бисмиллахир-рахманир-рахим – упоительно произнёс Повелитель, глядя в бездонные сапфировые глаза, и сбросил платье с чувственных плеч Хюррем.