Золотой век Османской Империи. История любви.

Вопрос, заданный Сулейманом, долго висел в воздухе. Ибрагим замялся, не зная, что ответить, но Султан терпеливо ждал и наблюдал, как Ибрагим будет искать себе оправдание и найдёт ли он его вообще. - Повелитель, как Вы знаете, Пири Паша в последние месяцы перед смертью был очень болен и практически не вставал с кровати. Вы и сами его навещали, видели его состояние. Пири Паша очень ценный государственный чиновник. Я посчитал, что обязан повидаться с ним, ведь его уход в мир иной был очевиден всем. - Только Аллах знает, Ибрагим, когда пробьёт для каждого из нас роковой час. Я никогда не допускал и мысли, что Пири Паша может покинуть нас. Его смерть для меня, как и для его семьи, была большим потрясением. Почему же ты так уверен был в его смерти, что даже отправился попрощаться с ним? - Повелитель, я понимаю недоброжелатели могут неверно подать Вам информацию, но я уверен, что, выслушав меня, Вы правильно истолкуете ситуацию. - Кого ты называешь недоброжелателями, Ибрагим? В ком ты видишь своего врага? В Хюррем? Откуда взялась эта враждебность?! Ты - Великий Визирь самой могущественной в мире Империи и ты допустил, чтобы наложница знала о тебе больше, чем знает не только твой лучший друг, твой брат, но и твой Повелитель! А всё происходит из-за того, что у тебя появились тайны, которые порождают в тебе страхи. И не Хюррем – твой враг, Ибрагим, а твоя скрытность и самоуверенность. Только помни, что недоговаривая всю правду мне, ты не становишься сильнее, Паргалы, трусом становишься. Ибрагим здóрово сдрейфил. Он не осведомлён был, что именно напела Повелителю Хюррем, но было очевидно, что Султанша вложила в уши Сулейману довольно опасную информацию, причём в таком виде, в котором она сочла выгодным для себя. Зная какую слабость Султан питает к этой женщине, Паргалы решил не спорить с Повелителем, ибо всё будет напрасно, он предпочтёт верить ей. - Ты можешь идти, Ибрагим. Позже договорим. - Как прикажете, Повелитель. – раскланялся Ибрагим и вышел из Главных Покоев. Великого Визиря переполняли гнев на Хюррем Султан, что она всё-таки отважилась начать открытую войну с ним и злость на самого себя, из-за того, что не смог переубедить Повелителя в обратном. Но у Ибрагима даже не было времени собраться с мыслями, ведь он до последнего считал, что Хюррем блефует и ни о каком разоблачении перед Султаном и речи быть не может. «А если уж Повелитель с такой уверенностью потребовал ответ за содеянное, значит Хюррем предоставила весомые доказательства. Знать бы какие?» - лихорадочно размышлял Ибрагим. У Султана не осталось сомнений, что Ибрагим причастен к смерти Пири Паши. Но, как и в случае с Хюррем, Сулейман некоторые вещи хранил глубоко внутри себя, не давая своим демонам вырваться наружу. Так как наказание последует самое что ни на есть суровое и коснётся не только виновных, но и самого Султана. Так, ради родных людей, Сулейман не в первый раз подавлял в себе Падишаха, понимая, что рано или поздно чаша любви и сочувствия переполнится и крах наступит для всех, кто так дорог его сердцу. Отношения между Сулейманом и Хюррем становились напряжённее день ото дня. Визиты Повелителя к детям учащались, потому что он очень скучал за Хюррем и пытался разобраться в своих двояких чувствах к ней: он был зол на Султаншу и возмущён тем, что она переходит все границы и вмешивается в те дела, куда не допускалась прежде ни одна женщина, но вместе с тем его восхищали смелость и бесстрашие Султанши. Ведь она, как разумная женщина, понимала, что расплата за такую самодеятельность последует не только в отношении Ибрагима, но и в отношении неё самой. Во время общения с детьми Сулейман искоса поглядывал на реакцию и действия Хюррем, которая молча сидела напротив и не спускала с него глаз. Он видел, как тяжело ей было держать себя в руках, чтобы не броситься ему на шею, забыв о гордости и своих принципах. Именно эта непозволительная гордыня, которая пригвоздила Хюррем к месту, из-за которой она не могла переступить через себя и попросить прощения, стояла между ними непреодолимым препятствием. Сулейман улавливал каждую эмоцию, которая отражалась у неё на лице, он понимал, что Хюррем чувствует себя виноватой и даже очень, но только не за инцидент с Ибрагимом, а что-то иное мучило её, то, что она не могла открыть Сулейману. Повелитель был озадачен. Он желал примирения с Хюррем, ибо не мил был белый свет без её тёплых рук и нежного взгляда. Это бесконечное расстояние, которое вдруг разъединило их под одним куполом, угнетало Сулеймана, заражало его бессонницей, отравляло его сознание. Султан стал очень нервным и не отзывчивым, мало уделял времени Мустафе, даже к Валиде заходил не каждое утро. После разговора с Ибрагимом, который оставил больше вопросов, чем ответов, Султан ограничивался в общении с ним исключительно на темы, касающиеся Дивана и текущих государственных дел. Повелитель замкнулся в себе и вечерами напролёт проводил время в одиночестве в своих покоях, вытачивая изумруды, камушек за камушком, для нового ожерелья, которое он начал делать ещё с рождения Мурада. Это ожерелье Сулейман хотел подарить Хюррем в знак благодарности за новорожденного Шехзаде, но так и не успел доделать при жизни сына. Султан лихорадочно перебирал инструментами, дабы как можно быстрее закончить украшение и надеть его на шею своей строптивой возлюбленной. Повелитель готов был забыть и простить всё, настолько плохо ему было после смерти сына и размолвки с Хюррем. Через несколько дней роскошное ожерелье было готово. Ближе к вечеру, после совета Дивана, Сулейман вызвал Сюмбюля-агу и приказал, чтобы Хюррем немедленно явилась в Главные Покои. Хюррем отнеслась к желанию Повелителя весьма холодно, она предполагала, что Сулейман вновь будет допрашивать и отчитывать её. Поэтому сразу же, без какой-либо подготовки и наряжания, пошла к Султану. Хюррем была одета в строгое тёмно-зелёное платье, не отягощённое стразами и пайетками, волосы заплетены в длинную косу, которая заканчивалась ниже пояса, на голову была наброшена накидка болотного цвета, закреплённая тонкой золотой диадемой с вкраплениями жемчуга. На лице Султанши читалось безразличие ко всему происходящему; погасшие глаза, высохшее тело, до безобразия тонкие кисти рук выдавали болезненное состояние Хюррем. Скорбь – та самая болезнь, которая практически высасывала из неё жизнь. Именно в таком виде Хюррем предстала перед Повелителем. Сулейман осторожно взял её исхудавшие руки и с сожалением осмотрел её всю, с ног до головы. Столько воспоминаний всплыло за несколько секунд: как он впервые увидел смеющуюся невольницу в гареме, жизнерадостную, беззаботную; как он украдкой наслаждался её пением и ловил каждое её движение; как заворожила она его своими глазами во время первого танца, который она исполнила только для него; их первая ночь - незабываемая, неповторимая, ни с кем раннее он не испытывал той гаммы чувств, которые ему дарила Хюррем. Казалось, что это так давно было с ними. За короткий отрезок времени они столько всего успели пережить, что былую прелесть отношений вряд ли удастся вернуть. «Что же тогда остаётся? Как положить конец этой разлуке?» – думал Сулейман. - Моя Хюррем, любимая моя, Повелительница моя. Нет большей боли на свете, чем видеть тебя такой. Скажи, что я могу сделать для тебя? Что заставит тебя вновь улыбаться? Хюррем не ожидала, что Сулейман заговорит с ней так мягко и с таким сочувствием. Она слегка растерялась, ибо настраивала себя на более неприятный разговор. - Ты же знаешь, мы можем простить друг другу всё, что угодно. Так как любовь движет нами. Она помогает встать и идти дальше, Хюррем. - Султан хотел вселить веру в разбитое женское сердце. - Да, мы многое прощаем. Но вот забыть куда сложнее... и тебе, и мне. Ведь так, Сулейман? - Помнишь я рассказывал, когда я впервые увидел тебя в гареме, то сразу узнал тебя. Среди сотен наложниц узнал! Ты – моя Судьба, ты послана мне Всевышним. Я понял тогда, что пропал в синеве твоих глаз, в журчании твоего смеха. Столько воды утекло с тех пор, Хюррем. Многие события нам, увы, не изменить. Время не воротишь вспять. Да и неблагодарное это занятие – жить прошлым. Вернуть прежние отношения, их сказочность, их волшебство, скорей всего, невозможно. Но мы можем построить иные отношения, Хюррем, - отношения, полные мудрости и терпимости. У нас есть главное - это любовь. Она – наш самый прочный фундамент. – тихо выговаривал каждое слово Сулейман, дабы достучаться до Хюррем. Султан подвёл Хюррем к огромному зеркалу, где их было видно в полный рост, снял с её головы накидку и надел ей на шею невероятной красоты ожерелье. Как же оно было ей к лицу! Не удивительно, ведь Сулейман с глубокой, неописуемой любовью делал для неё это украшение. Бесчиcленное множество крошечных изумрудов в серебряной оправе, нанизанных на нити в три ряда, обрамляли тонкую шею Султанши. Томные лучи заходящего солнца, пробирающиеся в покои, освещали ярко-зелёные камни магическим блеском и они дивным радужным переливом отражались в зеркале, бесподобно сочетаясь с платьем Хюррем. - Я бы мог вечность смотреть на тебя, Хюррем, не отрываясь ни на миг. – признался ей завороженный Повелитель, стоявший позади неё. - Потрясающее ожерелье, Сулейман! Ты меня удивил, я и не знала, что ты делаешь для меня украшение. - Я хотел подарить тебе его в честь рождения Шехзаде Мурада... Но не успел. – Сулейман отвёл взгляд в сторону. – Я начал работу над ожерельем с безграничной любовью к вам обоим, долго выбирал подходящий камень, который будет достоин моей Султанши. Остановил свой выбор на изумруде. Изумруд – это благородный смарагд, достойный лишь королей и сильнейших мира сего. Он показан людям с чистой кармой. Изумруд покровительствует семейному очагу, хранит мир и согласие в семье, способствует продолжению рода. Сулейман напрасно задел рану Хюррем, вспомнив о Мураде. Хюррем расстегнула застёжку ожерелья, сняла его и развернувшись к Сулейману лицом, оборвала его пламенную речь: - Продолжение рода - это всё, что интересует тебя. И неважно какой ценой, неважно каков исход. Только Шехзаде имеют значение, ведь так?! Я не могу принять это ожерелье, Сулейман, по двум причинам. Во-первых, моя карма не так чиста, как ты думаешь, а во-вторых, тебе носить изумруды куда нужнее. Я тоже кое-что читала об этом камне: изумруд не терпит двойственности и лжи, помогает бороться с неверностью в любви. Изумруд усмиряет сладострастные порывы и помогает сохранить верность возлюбленному. Сулейман недовольно взглянул на Хюррем, а она взяла его руку и положила ему украшение на ладонь - Верность – превыше всего, Сулейман. Что бы я не натворила, ты прощаешь меня не из-за благородства душевного, а потому что знаешь, я делаю это во благо нашей семьи и я верна тебе до конца. До последнего вдоха своего. А ты, Сулейман? Что делаешь ты?! Пока я нахожу утешение в молитвах, в заботе о Михримах, Мехмете, Абдулле, ты в это время спасаешься любовными играми с гаремными одалисками. Сколько их было здесь, не перечесть! И ты действительно считаешь, что изумрудное ожерелье сможет исправить ситуацию?! Так ты хочешь усмирить мою боль по умершему сыну? Глаза Хюррем наполнялись слезами. Наконец Сулейман увидел кипящие в ней эмоции. Вместо той ледяной глыбы, которая стояла перед зеркалом ещё несколько минут назад, теперь перед ним была его Хюррем, способная сражаться, кричать от боли, не подчиняться, даже ценой жизни. - Следи за тем, что говоришь, Хюррем. Перед тобой Падишах. И я не всё могу стерпеть, далеко не всё. Хюррем подавила ком, подступающий к горлу, и усмехнулась в ответ Сулейману: - Конечно, Сулейман, как скажешь. Теперь, как я вижу, в тебе остался только Правитель. Нет того мужчины, который любил каждый мой локон, посвящал стихи моей улыбке, который готов был весь мир перевернуть вверх дном из-за одной моей слезинки. Его больше нет! Да и я уже вряд ли смогу когда-нибудь стать прежней. Я такой груз ношу в сердце, Сулейман! Это чувство вины перед тобой, перед детьми, перед Всевышним, - оно уничтожило во мне улыбчивую Султаншу, которую ты полюбил. Аллах забрал нашего сына и тем самым наказал меня. Я виновата, что он умер таким маленьким. Ты даже не представляешь, что я наделала, Сулейман! Как прогневила Всевышнего! Когда я узнала, что беременна Мурадом, то не думала о ребёнке, я думала лишь о себе. Я посетовала на свою судьбу, что будучи такой ослабленной, не отойдя от родов после Михримах и Абдуллы, я вновь обречена на беременность. Где-то в глубине души я на мгновение пожелала, чтобы не было этого ребёнка, чтобы у меня была возможность набраться сил. Я была в отчаянии, боялась, что не справлюсь. Эгоизм я поставила выше собственного сына, понимаешь?! Я жалела себя и только себя, а не своего ребёнка, сердце которого уже билось внутри меня и он слышал всё. Я никогда не прощу себе этого, Сулейман. Это я лишила нас сына, а Династию – Шехзаде. Поэтому я не заслуживаю того, что ты делаешь для меня. Как ты того хочешь, я посвящу себя воспитанию детей, но ты больше не ищи ко мне дорогу, не нужно. Живи согласно правил и традиций, я ни слова не скажу. С каждым словом, произнесённым Хюррем, Сулейман становился чернее ночного неба, опустившегося на Стамбул. Хюррем поклонилась и вышла из покоев, пока Повелитель не переварил информацию и не разразился скандал. Поникший Сулейман не нашёл, что сказать Хюррем, он посмотрел ей вслед, устало плюхнулся на трон и обронил голову в руки, машинально прижав изумрудное ожерелье к виску. Откровение Хюррем окончательно завело Повелителя в тупик, надежды на сближение с любимой Султаншей уже не было. Он всё дальше и дальше отдалялся от неё, разрывая отношения, словно натянутые канаты. И пока Хюррем с Сулейманом понемногу разрушали отношения, Ибрагим и Хатидже становились ближе друг другу. Хатидже очень переживала из-за смерти Мурада. Не имея своих детей, она всё своё время старалась посвящать племянникам. В них она находила отраду. Смерть малютки Мурада, которая произошла на глазах у всех, глубоко ранила Хатидже. Нельзя сказать, что Хатидже меньше переживала, когда умирали Шехзаде, рождённые Фюлане-хатун и Гюльфем-хатун, но тогда Хатидже была вдали и не видела воочию похороны и боль в глазах брата. Султанша очень сопереживала Хюррем, но старалась не навязываться ей, ибо скорбящая мать не подпускала к себе никого и не особо радовалась чьей-либо компании. Поэтому Хатидже часто нянчилась с Мустафой, который существенно вытянулся в росте и стал походить больше на юношу, нежели на ребёнка. Шехзаде уже шёл девятый год. Хатидже ежедневно захаживала в кафесе к Мустафе, где непременно сталкивалась с Ибрагимом, который, уделяя немало внимания образованию любимца Мустафы, обучал Шехзаде латыни и занимался с ним правописанием. Ибрагим был очень привязан к Шехзаде с самого его рождения. К детям Хюррем Султан, чего греха таить, Паргалы не испытывал столь тёплых чувств. Он отдавал надлежащее уважение наследникам Повелителя, но не более того. Они были детьми рыжей славянки, которая, как кость поперёк горла, стала всей Династии. Возможно по этой же причине и Великий Визирь не проникся к ним огромной любовью. Единственным престолонаследником Ибрагим видел Мустафу. Хюррем вообще не заморачивалась по этому поводу. Какое ей дело до симпатий Ибрагима Паши, если Повелитель души не чает в их крошках и сдувает с них пылинки?!! Особенно с красавицы Михримах, капризы которой Сулейман выполняет сиюсекундно и безоговорочно. Хатидже очень любила постоять в стороне и понаблюдать за уроками Мустафы, она вслушивалась в каждое слово Ибрагима, наблюдала за его движениями и жестикуляцией. Ибрагим и сам искал встреч с Султаншей. Он ведь нарочно зачастил на уроки к Мустафе, лишь бы иметь возможность обмолвится парой-тройкой слов с Султаншей. Однако вскоре их вежливые приветствия трансформировались в продолжительные беседы. Слуги отводили Мустафу в даире Махидевран, а Паргалы и Султанша оставались в кафесе наедине, совсем ненадолго, чтобы не вызвать подозрений и неловких вопросов. Но им вполне хватало этих урывочных встреч, для того, чтоб лучше узнать другу друга. Ибрагим и Хатидже находили множество разных интересных тем для живого, открытого общения: поэзия, искусство, история, музыка, - всё это Хатидже с удовольствием обсуждала с Великим Визирем. Ибрагиму удавалось несколько раз невольно коснуться руки Хатидже. О, эти блаженные моменты! Когда она, смущаясь, опускала глаза. Хатидже была идеалом для Ибрагима. Красивая, молодая, образованная, кроткая, нежная, честная, да ещё и сестра Падишаха, Ибрагим не верил своему счастью. Султанша благосклонна к нему, это очевидно. Ибрагим не мог не воспользоваться таким сближением и решил начать активные действия, дабы завоевать сердце Хатидже. Однажды в разговоре Султанша и Великий Визирь зашли слишком далеко и затронули весьма откровенные темы: любви, преданности, страсти, воспевание этих чувств поэтами. И сами того не заметили как перескочили на обсуждение отношений Хюррем и Повелителя. - Если я когда-то и видел любовь в чистом виде - огромную, безусловную любовь, способную разрушить все привычные устои и подтолкнуть человека на самые безумные поступки, так это только любовь Повелителя к Хюррем Султан. Необъяснимая любовь, граничащая с неизлечимой болезнью, которая возносит до небес Султаншу и затягивает на самое дно Повелителя. И от этой любви нет спасения. Я никогда раньше не видел Повелителя настолько влюблённым и, возможно, даже зависимым о женщины. "Разве такое бывает?" - спрашивал я себя. Возможно ли настолько всецело отдаваться любви, что разум твой начинает сдавать позиции перед твоим сердцем?! – излагал свои мысли Ибрагим перед зачарованной Хатидже. - Я бы тоже хотела, чтобы меня вот так любили, как Повелитель любит Хюррем. Не стану скрывать я с некоторым недоверием отношусь к Хюррем, но если перед ней не может устоять сам Повелитель, значит она действительно не обычная женщина. Все видят каким восхищенным взглядом мой брат смотрит на Хюррем, не слышит, не видит ничего кроме неё. И я знаю, что также ослепну от любви, если она откроется мне. Если откровения этого чувства коснутся моей души, то я не стану сопротивляться, брошусь им навстречу, не раздумывая, словно в омут с головой, как и наш Повелитель. Ибрагим очень остро отреагировал на сказанное Хатидже. Ему с каждым днём всё тяжелее было скрывать свои чувства к ней и не выдавать себя перед Повелителем. Кто он такой, чтобы даже смотреть в сторону Хатидже Султан? Сын рыбака из Парги, да и только! Пусть он сейчас и Великий Визирь, его прошлое всегда будет дышать ему в спину. Повелитель ни за что не доверит свою сестру иноверному греку. Сулейман замечал, что с Ибрагимом творится нечто неладное, но Паргалы отрицал все подозрения Султана и боялся делиться с ним даже малейшей частичкой душевных переживаний. Ибрагим решился на ответные действия в отношении Хатидже и, расставшись с ней после короткой прогулки по зимнему саду, пришёл к себе в покои и приступил к написанию письма. Ибрагим углубился в свои мысли и тщательно продумывал признание, которое напишет в письме, дабы, упаси Аллах, не оскорбить Султаншу. Внезапно ответственное и жизненно необходимое занятие Паргалы прервал стук дверь. В кабинет вошёл ага и передал Великому Визирю, что Махидерван Султан желает срочно увидеться с ним. Ибрагим неохотно отложил письмо в сторону и, недовольно вздохнув, направился на встречу с Султаншей. Он предполагал, что сейчас услышит очередные жалобы Махидевран, но проигнорировать её он не мог. Как только Ибрагим отправился к Махидевран, по закону подлости, Сулейман, возвращаясь из гарема, решил навестить Паргалы и распорядиться о выезде в столицу. Однако Ибрагима в кабинете не оказалось. Султан немного замешкался: ждать или не ждать ему Ибрагима и подошёл к столу с целью посмотреть, над какими документами работает Ибрагим. Среди вороха бумаг Повелитель наткнулся на только что начатое письмо Ибрагима, и возможно не придал бы ему значения, если бы не первая строка, которая бросилась Сулейману в глаза. "...Обворожительная, чарующая, обольстительная, пленяющая взор, красавица, чей ясный лик лишил меня покоя и сна. С каждым днём расстояние между нами всё меньше и в тоже время Вы безжалостно удаляетесь от меня. Я не в силах изменить ситуацию, у меня связаны руки. Но надежду и несбыточную мечту открыто касаться Вашей руки я пронесу через всю свою жизнь, обещаю. Я тайно любуюсь каждым локоном Ваших волос, восхищаюсь каждым Вашим движением. И большего, поверьте, мне не надобно для счастья..." Сулейман приподнял брови от удивления. Он никак не ожидал, что Ибрагим может быть настолько красноречивым в изложении своих чувств. «Значит его сердце давно уже занято, а Паргалы настойчиво замалчивает об этом. Но кто эта хатун, которая окунула Ибрагима в бескрайние воды любви? И почему он не доверился мне, своему лучшему другу?» - задавался вопросом Сулейман. – «Всё это очень странно!». Сулейман положил письмо на место, не оставив никаких признаков, что кто-то мог его прочесть и вышел из покоев Великого Визиря. На выходе Султан распорядился, чтобы стражники привели Ибрагима Пашу в Главные Покои как только он вернётся.