Золотой век Османской Империи. История любви.

Сулейман уже переоделся и готовился ко сну как внезапно раздался стук в дверь, вошёл стражник и доложил о том, что пришла Хюррем Султан. Сулейман удивился, но распорядился, чтобы стража немедленно пропустила Султаншу. - Хюррем, я думал, что ты хочешь побыть одна. Как ты, родная моя? Тебе грустно? – спросил Сулейман, приближаясь к Хюррем. Повелитель заметил, что Хюррем совсем слаба, она еле на ногах держалась. - Сулейман... яд – вырвалось из пересохших уст Султанши. Вдруг Хюррем пошатнулась и упала прямо в руки Повелителя, который подскочил и ловко схватил свою возлюбленную. Последнее, что она помнила, как потолок завертелся перед её глазами и взволнованное лицо Сулеймана... «Хюррем! Хюррем! Что с тобой? Хюррем, ты слышишь меня?» - взывал он к Султанше. - Стража!!! Лекарей срочно! Всех лекарей ко мне в покои! Привести немедленно! Иначе всем головы отрублю! Хюррем очень побледнела, её дыхание было слабым и беззвучным. Сулейман здорово испугался. Исходя из того, что последним словом, которое произнесла Хюррем было «яд», то Султан стал думать о наихудшем. В считанные минуты в Главные Покои завели Билги-хатун и остальных лекарей, которые служили при Дворце. Среди помощниц Билги-хатун была и Асийя. Переполох, который перебудил среди ночи весь гарем, не прошёл и мимо покоев Валиде. Дайе-хатун сообщила Валиде Султан, что Повелитель вызвал всех лекарей в свои покои, но никто не знает, в чём дело. Валиде Султан тут же надела первый попавшийся кафтан и направилась к сыну. - Билги-хатун, что с Хюррем Султан? Она неожиданно потеряла сознание. Она сказала, что это яд. - встревоженно спрашивал Сулейман. - Повелитель, я сейчас осмотрю Султаншу. Не беспокойтесь! Даст Аллах, всё обойдётся. – успокаивающим голосом ответила главный лекарь. – Расступитесь все, мне нужно больше света! Сулейман велел лишним слугам и агам выйти. В покоях остались только Султан и лекари. Но через пару минут к ним присоединилась взбудораженная Валиде Султан. - Сулейман, сынок, что произошло? Ты нездоров? – спросила Валиде, зайдя в Главные Покои. - Валиде, со мной всё в порядке. Хюррем... Только она вошла в мои покои, как сразу упала в обморок. – ответил Сулейман, глядя на кровать, где лежала Хюррем. – Но перед этим она проговорила что-то несвязное про яд. - Яд??? Сулейман, о чём ты? Неужели ты думаешь, что Хюррем отравили? Здесь, под этим куполом? Нет! Это невозможно! Кто осмелился бы на такое?! - Вот и мне интересно, кто в этом Дворце чувствует в себе такую силу, что способен посягнуть на жизнь Султанши, матери трёх моих детей?!! Валиде, я не могу потерять Хюррем, понимаете? Её жизнь – это моя жизнь. - Сынок, не думай о плохом. Хюррем выкарабкается, так было всегда. Ты же знаешь, что она не из тех, кто сдаётся. Билги-хатун, окончив осмотр, подала знак Повелителю и он подошёл ближе к кровати. - Билги-хатун, скажи правду, Хюррем жива? – с замиранием сердца спросил Сулейман. - Повелитель, что Вы такое говорите?! Конечно, Султанша жива. - Это может быть яд, Билги-хатун? Скажи честно. - Я не думаю, что это яд, Повелитель. Признаки отравления отсутствуют. Её жизни ничто не угрожает, не беспокойтесь. - Слава Аллаху! – почти одновременно произнесли вслух Сулейман и Валиде Султан. - Султанша действительно очень слаба, но это вызвано, скорее, переутомлением. Вам лучше знать Повелитель переживала ли Хюррем Султан в последнее время какой-либо стресс. - Да, к сожалению, случилось одно событие, которое очень подкосило Султаншу. – ответил Сулейман. - Когда, сынок? Что стряслось? Что так расстроило Хюррем? - полюбопытствовала не осведомлённая о последних событиях Валиде Султан. - Не сейчас, Валиде, потом об этом поговорим. - Хюррем Султан нужно беречься. Ведь её состояние обусловлено не только усталостью. Я должна сообщить вам важную новость, Повелитель... - перебила их Билги-хатун. - Говори, Билги-хатун, будь уверена, мы предпримем все меры, которые ты порекомендуешь. За Хюррем Султан будет организован круглосуточный уход. - Повелитель, разрешите поздравить Вас. Хюррем Султан беременна. - Билги-хатун, это точно? – засиял Сулейман. - Конечно, Повелитель. Нет никаких сомнений, Хюррем Султан носит под сердцем ребёнка. - Валиде, Вы слышали?!! Хюррем... Моя Хюррем подарит мне ещё одного ребёнка! - Поздравляю тебя, сын мой! Даст Аллах, у нас родится здоровый и красивый Шехзаде. - Иншалла, Валиде, Иншалла! – восклицал Сулейман, который теперь и сам чувствовал, будто потолок завертелся над ним. Главные Покои, которые ещё час назад были наполнены тревогой и грустью, нынче сотрясались от смеха и счастья. Все присутствующие искренне радовались этой новости. Одна лишь Асийя-хатун, которая незаметно стояла в стороне, закусив нижнюю губу, досадовала, что Хюррем забеременела так не вовремя. Теперь Султан несколько месяцев не будет отходить от неё и с особым усердием будет контролировать всю жизнь Султанши. А это никак не входило в коварные планы Асийи, которая уже чуть ли не на год вперёд расписала для себя действия, с помощью которых она подорвёт авторитет Хюррем в глазах Повелителя. Сейчас Хюррем в положении, а значит очернить или подставить её будет не так-то просто. Султан любую информацию пропустит мимом ушей. «И как ей удаётся всегда выйти сухой из воды, да ещё и всякий раз подняться на ступень выше?!» - задавалась вопросом Асийя. Сулейман, убедившись, что жизни Хюррем ничего не угрожает, велел всем покинуть Главные Покои, а своей Валиде пообещал, что утром непременно зайдёт и расскажет о самочувствии Хюррем. Когда все разошлись, Сулейман тихонько прилёг рядом со своей любимой и долго-долго смотрел на неё, практически не отрывая глаз. Хюррем под действием лекарств спала крепким безмятежным сном. Её дыхание стабилизировалось, щеки слегка порозовели, а губы приобрели привычный нежно-алый окрас. Повелитель готов был смотреть на свою спящую возлюбленную целую вечность. В те мгновения трудно было представить человека более счастливого, чем Сулейман. Утром, когда Хюррем открыла глаза, то оглянувшись, крайне удивилась, обнаружив себя в покоях Повелителя. - Доброе утро, любимая. – поприветствовал её Султан, сидевший на краю кровати. Хюррем приподнялась и села рядом с Повелителем. - Сулейман, что случилось? Почему я здесь? Сколько я проспала? - А ты не помнишь, Хюррем? - Я помню, что зашла к тебе в покои, хотела рассказать о Гюльнихаль... А потом всё потемнело перед глазами. Что со мной, Сулейман? - Знала бы ты как испугала меня, Хюррем! После того, как ты начала говорить о яде, вдруг упала без чувств. Я не знал, что думать. Созвал всех лекарей, чтоб тебя осмотрели. Мне так страшно стало, ты была такой бледной. - Странно, я ничего не чувствовала, не слышала. Ты был со мною всю ночь? - Я не сомкнул глаз, Хюррем. Всё прислушивался к твоему сердцебиению. Мне казалось, что если я хоть на миг закрою глаза, то утрачу связь с тобой. – делился своими переживаниями Султан. – Но слава Аллаху, Билги-хатун развеяла мои опасения и никакого отравления нет. - Сулейман, я как раз о яде хотела с тобой поговорить вчера вечером, но не успела. – резко сменила тему разговора Хюррем. – Гюльнихаль-хатун, моя несчастная подруга, её смерть не была случайной... - Не надо, Хюррем. Больше никаких плохих мыслей. Я запрещаю тебе печалится и унывать. Отныне только улыбку хочу видеть на твоём лице. Билги-хатун рекомендовала тебе абсолютный покой и положительные эмоции. Я пообещал, что прослежу за этим. - Сулейман, я знаю, что ты беспокоишься обо мне. Но как я могу оставаться спокойной, когда такое горе постигло нас?! - Тебе придётся, Хюррем... Придётся быть сдержанной и научиться более бережно относиться к себе. Ведь теперь ты отвечаешь не только за свою жизнь. - Что ты имеешь в виду, Сулейман? - Ночью Билги-хатун обрадовала всех нас прекрасным известием. Ты при надежде, Хюррем. - Что?!! Это правда, Сулейман? - Ты – моё счастье. Моя златовласая возлюбленная. С позволения Аллаха, ты вновь подаришь мне наследника. Проси у меня, что хочешь! - Сулейман, Повелитель мой, частичка души моей, разве нужно мне ещё что-нибудь кроме твоей любви?! – ответила сквозь слёзы Хюррем. – Ты здесь, ты во мне, Сулейман. В моей голове, в моём сердце, в моих венах... Лишь ты один. – промолвила Хюррем, приложив ладонь Султана к своему животу. Сулейман приблизил Хюррем к себе и усадил на колени. Он молча любовался блеском её огненных локонов, утопал в бесконечном сиянии её лазурных глаз. Он слегка прикоснулся губами к её губам и медленно, с особым трепетом и нежностью, завлёк Хюррем в бездну нескончаемых поцелуев. Возможно, так и прошёл бы для них обоих этот день: в наслаждении и упоении друг другом, если бы не таблакиары, которые начали заносить яства в Главные Покои. - Позавтракаешь со мной, Хюррем? - С удовольствием! Я так голодна, что и слона могла бы проглотить. - Слона, говоришь?! – разразился смехом Сулейман. – О таких твоих пристрастиях я не был осведомлён, но вот твои любимые блюда – перепелов, карныярык и гюллач - я распорядился приготовить ещё ранним утром, пока ты спала. Хюррем восторженно посмотрела на Сулеймана и присела к нему за стол. - Почему ты так посмотрела на меня, Хюррем? Я что-то не так сказал? - Ты знаешь, что я люблю, даже про гюллач не забыл. - Я люблю всё, что любишь ты, Хюррем. Как я могу забыть?! - Вот как? Но даже не мечтай, перепела тебе не достанутся! – задорно ответила Хюррем и отщипнула кусочек от крылышка любимой дичи. - Ты наверно опять будешь журить меня, что я много ем. Но ты же понимаешь, что это обусловлено беременностью. Кстати, я в последние дни замечала, что у меня зверский аппетит. Особенно лукум могу есть, не останавливаясь, пока не лопну. - На здоровье, любимая. Для тебя и нашего малыша я велю Шекеру-аге круглосуточно готовить исключительно сладости. - Если Шекер-ага будет занят одним лишь лукумом, то весь гарем останется голодным. - Какое мне дело до гарема?! Ты и наши дети, ваше благополучие – главное для меня. - Сулейман, не сердись, но я не могу не спросить: что с Гюльнихаль, с её похоронами? Матракчи этим занимается? Как он, бедный, всё выдержит? - Аллах не посылает нам большей горести, чем мы в состоянии вынести на своих плечах. И я уверен, Насух-эфенди преодолеет это несчастье. Естественно, мы поддержим его, не оставим в беде. – спокойно ответил Султан. – Не волнуйся, Матракчи не в одиночку занимается похоронами. Ибрагим Паша помогает ему. Я поручил Паргалы лично проконтролировать, чтобы подготовка к похоронам и сами похороны были организованы на должном уровне. От имени «Ибрагим» Султаншу всю передёрнуло. - Что такое, Хюррем? - Нет, ничего. Не обращай внимания. Сулейман, я очень прошу тебя... - Даже не думай, Хюррем! – прервал её Повелитель. – Я знаю, о чём ты попросишь, но я категорически против, чтобы ты ехала на похороны. Тебе там не место. - Но, Сулейман, Гюльнихаль – моя единственная подруга, я не прощу себе, если не попрощаюсь с ней. - Молись, Хюррем. Молись, это самое важное и нужное, что ты можешь для неё сделать. На похороны ты не поедешь. Я больше не желаю рисковать ни тобой, ни нашим ребёнком. Ты же понимаешь, что слёзы, стресс, дополнительные волнения тебе противопоказаны, они могут отрицательно сказаться на тебе. Ты беременна, Хюррем, тебе нужно беречь себя. Так что, к этому разговору мы больше возвращаться не будем. – подытожил Повелитель. - Как скажешь, Сулейман. Но позволь мне хотя бы позже съездить на её могилу. - Посмотрим, Хюррем. А сейчас отведай-ка это! – предложил Султан, поднеся к её губам кусочек лакомства. Хюррем откусила достаточно крупный кусок и одобрила новое для себя блюдо. - Мммм, что это, Сулейман? - Это гёзлеме. - Гёзлеме? – переспросила, пережёвывая, Хюррем. - Да, гёзлеме, от слова «глаз» - турецкая традиционная лепёшка. Тебе нравится? - Очень вкусно! Меняю свои предпочтения. Отдаю целого слона за один "глаз"! – отшутилась Хюррем, а потом вновь серьёзным тоном обратилась к Повелителю. – Сулейман, ты знаешь, что до прибытия в столицу мы с Гюльнихаль были православного вероисповедания, к тому же мы практически землячки и поэтому мы всегда чувствовали ответственность друг за друга. Став мусульманками, нам многое пришлось изменить не только в нашем мировоззрении, но и в образе жизни. Мы стали жить совсем по-другому, так как того велят традиции ислама. Никто не сможет упрекнуть нас в том, что мы иноверные. Однако я знаю, что тоска Гюльнихаль по прежней жизни не прошла. Тихая, сиротливая, безликая тоска, с которой она оставалась один на один. Лишь семья помогла бы ей избавиться от этого угнетающего чувства. Вот почему она так стремилась создать с Насухом-эфенди свой очаг, свой маленький мир, понятный только им двоим. Но, увы, этим мечтам так и не суждено было осуществиться. - Хочешь сказать, что Гюльнихаль жалела, что приняла ислам? Она хотела вернуться на Родину? - Нет, что ты, Сулейман! Возможно, в начале так и было, но потом Гюльнихаль, как и я нашла в этом Дворце свою судьбу и только рядом с Матракчи она видела своё счастье. Я говорю о том, что для Гюльнихаль одинаково важны и та жизнь, которая была у неё до рабства, вера с которой привели её в этот мир родители, а также жизнь, которую она обрела здесь и та вера, которая новым светом озарила её душу. Эти две жизни сливались в ней одной, Сулейман. Гюльнихаль так и не смогла отпустить прошлое. Поэтому, если уж я не могу присутствовать на похоронах, то позволь хотя бы похлопотать о поминальном обеде в её честь. Я выделю собственные средства. Также я хочу, чтобы Гюльнихаль похоронили в тихом цветущем розами и сиренью саду, возле небольшой мечети. И желательно, чтобы из этого сада открывался вид на православный храм. Думаю, тогда её душа будет спокойна. Те две жизни, которые она лелеяла в своём сердце, навсегда останутся с ней. - В этом я не могу отказать тебе, Хюррем. Если ты так этого хочешь, то я передам твои пожелания Ибрагиму. А на могилу к Гюльнихаль я сам отвезу тебя. Но позже. - Договорились, Сулейман. Мне не верится, что мы говорим об этом. Ещё вчера мы радовались и праздновали свадьбу, а сегодня носим траур. Что же это за злой рок такой?! Когда беды прекратят сыпаться на наши головы, Сулейман? Почему в ногу с нашим счастьем и покоем всегда идёт смерть или какое-то иное бедствие? - Тише, тише, родная. Не расстраивайся снова. – легонько приобняв, успокоил её Султан. - Ты со мной. Пока я здесь, ни одна печаль больше не настигнет тебя. Я заполню все твои мысли любовью. Знаешь, как сильно я тебя люблю? - Догадываюсь. - Я – безумец, который кружит вокруг огня твоей любви без малейшего страха сгореть дотла. Ибо в твоём огне и моя смерть, и моя жизнь. - Сулейман, ты мне не раз признавался, что в тот день когда, ты услышал как я пою, всё в твоей жизни изменилось. Ты говорил, тот день навсегда останется в твоей памяти, что покинуть это мир ты предпочтёшь именно с этими воспоминаниями. - Это так, я не менял и не поменяю своих убеждений. Только с твоим именем на устах я желаю покинуть это мир. - Не дай Аллах мне увидеть эти дни, Сулейман. Я не позволю тебе умереть, прежде чем не покину этот мир сама. Я мертва без тебя, Сулейман. Каждый вдох, который я делаю без тебя, - лишний. Так будет всегда. – продолжала говорить Хюррем, томно прикасаясь губами к губам Сулеймана. - Я тоже задумалась о том дне, который заставил моё сердце биться чаще под твоей рукою. - О каком дне ты говоришь, Хюррем? - Когда ты впервые назвал меня по имени... Ты сказал: Хюррем моя... И я забыла как дышать. Сулейман, поддаваясь на её кроткие, отрывистые поцелуи, всё больше испытывал жажду вовлечь Хюррем в вихрь страстного, невыносимо жгучего, откровенно пьянящего, бесконечного поцелуя. Он отвечал на её чувства сбивчиво, взволнованно, будто ему не хватало воздуха: - Хюррем – ты та самая женщина... «Та самая» - сказал я себе, когда ты впервые переступила порог моих покоев, «та самая» – когда ты робко коснулась кончиками пальцев моих губ, «та самая» - когда я впервые взял Мехмета на руки и почувствовал запах нашего ребёнка, «та самая» – когда ты, осерчав, всякий раз глядишь исподлобья, «та самая» - когда бунтуешь, сопротивляешься, пытаешься исчезнуть, закрыться от меня, хотя прекрасно понимаешь, что все пути отрезаны и бегство невозможно. Ты – та самая, Хюррем. Султан Сулейман, занимавшийся после возвращения с похода на Родос, в основном реформаторкой деятельностью и укреплением внутренних границ государства, не прекращал следить за обстановкой Европе и оперативно получал все сведения о внешнеполитической ситуации на мировой арене. Сулейман стал всерьёз размышлять о новых завоеваниях и над расширении территорий Османского государства, как раз тогда, когда положение в Европе было наиболее шатким. Ближе к обеду Хюррем покинула Главные Покои, а Сулейман созвал совет Дивана, на который первым делом вызвали французского посла. Султан Сулейман велел писарю Джеляльзаде подготовить письмо следующего содержания: - Я – Султан Султанов, Король королей, тень Аллаха на Земле, рука, что коронует правителей, Повелитель Средиземного моря и таких провинций как Руме́лия, Анатоли́я, Карама́н, Сива́с, Диярбакы́р, Курдиста́н, Дама́ск, Але́ппо, Азербайджа́н, Египет, Меди́на, Иерусали́м. Владыка всего арабского мира и Йе́мен́а, а также земель, которые завоевали мои предки смертоносным огнём своих мечей и многочисленных земель, которые в будущем покорю я в своём безудержном завоевании мира. Внук Султана Баязида, сын Султана Селима – Хан Султан Сулейман. А Вы - король французских земель Франциск - через своего посла передали во Дворец письмо, в котором сообщаете, что Вашу страну захватило вражеское войско, Вы находитесь в плену и просите у нас помощи. Ваши мольбы дошли до подножия моего трона – центра всего Мира. Я получил детальные сведения обо всём. О вашем затруднительном положении мы также расспросили гонца, которого Вы прислали. Захват и удержание соперника в плену не является диковинным событием. Не волнуйтесь, в таких ситуациях наши деды и прадеды, пусть покоятся они с миром, выступали в походы, чтобы победить врага. Мы берём с них пример и завоёвываем неприступные крепости и народы. Наши кони всегда оседланы, а мечи на поясе. На всё воля Аллаха, наши судьбы в его руках. После смерти Дарио Асийя-хатун на некоторое время притихла и ушла на дно. Она особо не выделялась на фоне остальных наложниц и старалась не нервировать Хюррем, так как встряску, которую постфактум им с Муфидом-агой устроил Великий Визирь, Асийя запомнит надолго. Когда Ибрагим немного пришёл в чувства после убийства брата, то без труда разведал, кто на самом деле стоит за всем этим чудовищным недоразумением. Несмотря на всю ненависть к Хюррем, даже Ибрагиму было тяжело поверить в то, что она могла изменить Султану. Узнав, что разоблачение встречи Хюррем и Дарио в Мраморном Павильоне не было случайным стечением обстоятельств и затейниками случившегося с его братом несчастья оказались паршивые слуги Муфид-ага и недавно завербованная Асийя, Ибрагим едва шкуры не спустил с них обоих. По справедливости, за такую самодеятельность Ибрагим должен был убить эту парочку бестолковых деятелей, но это был бы слишком легкий конец для обоих. Ибрагим решил, что Муфид-ага ещё поплатится своей жизнью за необдуманный и своевольный поступок, но тогда, когда это будет удобно и выгодно ему самому, а вот Асийю-хатун Великий Визирь всерьёз задумал использовать как разменную карту в ожесточённой борьбе с Хюррем Султан. Если всё сложится так, как задумал Ибрагим, то совсем скоро от Асийи и мокрого следа не останется, а Хюррем самоустранится с поля боя. Но ни Асийся, ни Муфид-ага не знали о роковы́х планах Великого Визиря на их счёт и продолжали служить ему верой и правдой, выполняя все поручения. Поэтому-то Асийя, как того желал Ибрагим Паша, была тише воды, ниже травы и никакими действиями не вызывала к себе повышенного внимания. Тем не менее, узнав о беременности Хюррем, Асийя не могла сидеть сиднем, но и к Ибрагиму пойти не смела. Она решила, раз уж сама не может повлиять на ситуацию, то использует в этой игре Махидевран Султан, которая настолько глупа, что всю чёрную работу сделает своими руками. В итоге, если повезёт, очистит Топкапы и от своей персоны, и от Хюррем Султан. Встретив в гареме во время завтрака Гюльшах, Асийя как бы между прочим обмолвилась о том, что в семье Султана ожидается пополнение. А до боли предсказуемая Гюльшах, тут же бросив завтрак, поспешила с важной новостью к своей госпоже. Служанка чуть ли не ворвалась в покои Махидевран, когда она завтракала с Мустафой. - Что тебе нужно, Гюльшах?! – раздражённо спросила Махидевран. Гюльшах подошла ближе и тихо сообщила Махидевран Султан о беременности Хюррем, так чтобы об их разговоре не слышали остальные слуги и Шехзаде Мустафа. Лицо Махидевран вытянулось, потом её губы скривились, словно Султаншу заставили съесть целый лимон, а рука, которой она держала ложку, непроизвольно сжалась в кулак. Махидеван приказала служанкам увести Мустафу в кафесе и всем, кроме Гюльшах, покинуть её покои. - Беременна, значит. Эта змея вновь добилась своего. Как ты узнала об этом, Гюльшах? Я с утра видела Валиде Султан, она ничего не сказала мне. – не могла сдержать своего гнева и зависти Махидевран. - Султанша, об этом стало известно вчера. Повелитель вызывал Билги-хатун в свои покои, она осмотрела Хюррем Султан и объявила о её беременности. Весь гарем уже знает. Мне одна из наложниц во время завтрака об этом сказала и вот, я сразу пришла к Вам. Валиде Султан скорее всего известно о беременности Хюррем Султан, но она не хочет Вас расстраивать. - Разве можно меня чем-то ещё больше расстроить? Я – мать престолонаследника Мустафы, отдавшая Султану свою душу, положившая под его ноги свою жизнь... Но я ничего не значу для Повелителя. Он смотрит сквозь меня. Зато эта подлая гадюка, которая бесцеремонно ломает все традиции, нарушает правила и обычаи, по какой-то причине ему милее всех. Повелитель пылинки с неё сдувает. - Султанша, что будем делать? Сколько времени мы уже молча наблюдаем со стороны?! Если Хюррем Султан родит ещё одного Шехзаде, то укрепится настолько, что ни одна сила не сможет совладать с ней. - Что я могу сделать? Не убью же я её?!! Гюльшах, выйди мне нужно подумать! Гюльшах покинула покои Махидевран Султан. Через некоторое время Султанша переоделась и пошла к Валиде для того, чтобы попросить разрешения выехать ненадолго в город, заранее придумав причину, будто хочет заказать особенный подарок для Хатидже Султан. Валиде в начале была категорически против, но Махидевран удалось уговорить Валиде Султан, надавив на больной мозоль и напомнив о том, что Хюррем позволительны любые вольности, а ей, Махидевран – матери Шехзаде, запрещено выходить дальше гарема. Валиде отпустила Махидевран, но только под пристальным надзором Нигяр-калфы. На самом деле Махидевран поехала в город целенаправленно к одной колдунье, о которой поговаривали многие калфы в гареме. Дело в том, что в Топкапы, по вполне объяснимым причинам, уже не первый год ходили слухи о том, что Хюррем Султан - истинная ведьма и прибыла она в Главный Дворец не случайно. Она с самого начала знала, что будет делать и как будет добиваться поставленной цели. Поэтому обитатели гарема называли колдунью-мадьярку Урсулу, проживающую на окраине Стамбула, единственной, кто сможет разрушить чары ведьмы Хюррем, которыми она заворожила Повелителя. Махидевран, зная, что Нигяр-калфа преданно служит Хюррем, была крайне не довольна, что Валиде навязала её, но Султанше пришлось подчиниться и взять калфу с собой. По дороге в дом колдуньи Махидевран зловещим голосом пристрожила Нигяр, чтобы та держала рот на замке, иначе одним прекрасным утром она рискует проснуться вовсе без языка. Махидевран вошла в дом Урсулы одна, Нигяр-калфе она велела оставаться возле кареты и ждать её. И хотя Нигяр получила от Валиде приказ не сводить глаз с Махидевран, но то пустынное место на отшибе, куда они прибыли, было настолько устрашающим и холодящим кровь, что Нигяр не особо горела желанием входить в этот обветшалый и полный таинственности дом. «Пусть эти две ведьмы наслаждаются своим шабашем. Но только без меня.» - подумала Нигяр и отошла подальше от дома. Махидевран же, напротив, относилась ко всему скептически. И ни дом, ни его престарелая хозяйка Урсула не вызывали в ней никакого страха. Махидевран пербывала в таком настроении, когда ей было уже всё равно, когда по сути нечего терять. Есть только сын – Мустафа – её надежда, её жизнь, ради будущего которого она пойдёт даже на смертельный грех. Сгорбленная от старости Урсула поприветствовала госпожу и предложила пройти в какую-то тёмную, тесную каморку без окон, в которой горела лишь одна свеча, стоящая на круглом столе посреди комнаты. - Я знаю, зачем Вы пришли, Султанша. - Раз знаете, Урсула-хатун, то я не буду ходить вокруг да около. Я прямо скажу, что мне от Вас нужно. – ответила ничуть не удивлённая Махидевран. Урсула своими крохотными, по привычке прищуренными глазами внимательно изучала холодный безучастный взгляд Султанши, а потом уверенно вымолвила: - Вы думаете, у Вас украли любовь, моя Госпожа? Но Вы заблуждаетесь, украсть можно то, что принадлежало Вам. Любви Повелителя к Вам никогда не было, Госпожа. Да и Ваше сердце давно очерствело, оно более не способно ни на любовь, ни на сострадание. - Меня уже не интересует чья-либо любовь, Урсула-хатун. Я забочусь лишь о будущем моего сына. Говорят, что ты - самая сильная колдунья, которую только можно отыскать в столице. Сможешь изготовить особый яд? Такой, чтобы никто не заподозрил, что это яд и он убивал бы не сразу, а постепенно - день за днём, месяц за месяцем. Чтобы человек, который будет его принимать, увядал на глазах, но хворь эту никто не смог бы связать с отравлением. Понимаешь, что мне нужно? - Вы хотите смерти, Госпожа? - Я хочу, чтобы смерть наступила не сразу, чтобы она была финалом, итогом всех мучений человека. Чтобы тот, кто станет жертвой этого яда, взывал к Всевышнему и молил о смерти. И смертный час станет для него конечным пунктом, неизбежностью. Я хочу, дабы каждый прожитый день этот человек видел Азраи́ла в своих дверях и корчился от боли и страха. - Нужно очень сильное зелье, Госпожа. Мне понадобится время, но я смогу его приготовить. - Золота для тебя я не пожалею. Сделай всё так, как я сказала. Никто, слышишь, никто не должен заподозрить о яде! Любой, даже самый опытный лекарь, должен быть уверен, что смерть наступила от неведомой тяжёлой болезни. Ты поняла меня, Урсула-хатун? - Да, моя Госпожа, я сделаю всё в точности как Вы пожелаете. Я изготовлю такое зелье, от которого не будет спасения. - Я не стану больше приезжать к тебе. И ты не вздумай показываться во Дворце. Когда изготовишь зелье, передашь мне весть, моя служанка заберёт его. - Слушаюсь, моя Госпожа. Махидевран стремительно вышла из дома Урсулы, подала Нигяр знак о том, что они уезжают и села в карету. На следующий день после трагических событий на свадьбе Гюльнихаль-хатун и Матракчи Насуха-эфенди несчастная жертва мстительных амбиций Великого Визиря была похоронена в соответствии с османскими традициями - до захода солнца в Эдирне, в тихом цветущем розами и тюльпанами саду. Это был пасмурный, ненастный день. Небо затянуло серыми тучами и казалось, что оно вот-вот заплачет дождём, скорбя по безвременно ушедшей молодой девушке. На похоронах Гюльнихаль было не людно: лишь безутешный Матракчи, имам, зачитывающий молитвы, и собственно сам «вершитель судеб» - Ибрагим Паша, который бессовестно отнял жизнь у Гюльнихаль-хатун, а теперь искусно изображал страдальца на её могиле и сочувственно похлопывал Матракчи по плечу. Погребение согласно традициям ислама отличается от православных обрядов. На османских землях всегда придавалось особое значение погребальной молитве. Она совершалась имамом мечети или лицом, его заменяющим. Тобут устанавливался перпендикулярно направлению Каабы, куда должна быть обращена и голова упокоенной мусульманки. Ближе всех к гробу стоял имам, за ним рядами стояли собравшиеся родственники мужского пола. Отличие от обычных молитв состоит в том, что здесь не совершаются поясные и земные поклоны. Погребальная молитва состоит из четырёх такбиров, обращений к Всевышнему с просьбой о прощении грехов и милости к покойному и приветствия (направо и налево). Перед началом молитвы приглашённый Ибрагимом Пашой имам трижды повторил «Ас-Салат!», то есть «Приходите на молитву!». Перед молитвой имам обратился к собравшимся родственникам Гюльнихаль с вопросом, есть ли за усопшей долги, не выплаченные ею при жизни, (или, наоборот остался ли ей кто-то должен), был ли кто-нибудь в споре с ней и просит простить его или рассчитаться с родственниками. Без чтения молитвы над покойной похороны считались недействительными. Погребальную молитву читали после омовения и окутывания умершей в саван. Заупокойную молитву совершали за пределами мечети, в специально отведённом месте. До спуска тела в могилу его три раза приостанавливали у самой могилы, а перед самим спуском приподнимали как можно выше вверх — и тем самым как бы препоручали высшим силам. Когда умершую клали в землю, голова её, как того требуют традиции, была повёрнута в сторону Киблы. В могилу тело опускали ногами вниз в сторону Киблы и над телом женщины держали покрывало, чтобы мужчины не смотрели на её саван. У могилы могли собираться исключительно мужчины, женщины в это время оплакивали умершую дома. Тело в могилу могли опускать только мужчины (желательно родственники). Затем присутствующие на похоронах бросали в могилу горсть земли, говоря на арабском языке аят из Корана: «Все мы принадлежим Всевышнему и возвращаемся к Нему». Засыпанная землёй могила должна была возвышаться в виде холмика над уровнем земли на четыре пальца. Затем могилу поливали водой, семь раз бросали на неё по горсти земли и зачитали молитву айят из Корана: «Из Него мы сотворили вас и в Него возвращаем вас, из Него изведём вас в другой раз». В молитвах после похорон положено, чтобы как можно чаще упоминалось имя умершей, причём о ней нужно было говорить только хорошее. Необходимы молитвы, просьбы к Аллаху, так как в первый же день (ночь) в могиле появлялись Ангелы Мункар и Накир, которые начинали «допрос» покойной, и молитвы должны способствовать облегчению её положения перед «подземным судом». Сама могила сооружалась по-разному, в зависимости от рельефа местности, в которой жили мусульмане. Шариат требовал захоронить тело таким образом, чтобы не ощущался запах, и хищники не могли бы вытащить его. Шариат не запрещает оплакивания умершей, однако строго запрещается делать это громко. Пророк сказал, что умерший мучается, когда его семья оплакивает его. Ибрагим вернулся в Топкапы поздно вечером и незамедлительно последовал к Повелителю, дабы отчитаться о проведенных похоронах. - Повелитель, как Вы и распорядились, Гюльнихаль-хатун была похоронена возле мечети Юч-Шерефели. За её могилой будет организован уход, я позаботился об этом. Матракчи Насух-эфенди остался в Эдирне, ему нужно некоторое время побыть вдали ото всех. - Хорошо, Ибрагим. Не торопи возвращать Матракчи в столицу. Пусть побудет в Эдирне, соберётся с мыслями. Пусть его рана немного затянется. Он пережил большую утрату... Хотя, разве можно такое пережить? - Насколько я знаю, Хюррем Султан лично занимается поминальным обедом. - Да, это так. Хюррем близко к сердцу приняла эту трагедию, мне с трудом удалось объяснить ей, что она не может присутствовать на похоронах. Она порывалась во что бы то ни стало поехать и попрощаться с Гюльнихаль. – задумчиво ответил Сулейман. – Ладно, Ибрагим, не будем об этом. Иди отдыхай. Завтра нам предстоит важный совет Дивана. Нужно принять серьёзные решения. - Будем рассматривать вопросы, связанные с подготовкой к походу? - Верно, Ибрагим. Поход – это первоочерёдный вопрос на повестке дня. Новый день – Новый мир! Пришло время действовать, Ибрагим. - Повелитель, я подготовлю все необходимые документы, переписку послов и перечень затрат, которые потребуются для подготовки к походу можете быть спокойны. А сейчас, с Вашего позволения, я хочу вернуться в свой дворец. - Как?! Уже ночь за окном, Ибрагим! Я думал ты останешься здесь. Я отправлю весть в Енибахче о том, что ты заночуешь в Топкапы. - Повелитель, поймите меня правильно, Хатидже Султан наверняка волнуется. Она со вчерашнего дня меня не видела. Мне необходимо отдохнуть, а кому, как ни Вам знать, что отдых там, где твой дом, твоя семья, любимая жена – вот это наилучший отдых. - Я понимаю, Ибрагим. Конечно, поезжай к Хатидже, успокой её, она ведь ничего толком не знает. Но не рассказывай ей подробности, не тревожь её, а то она потеряет всякий сон. Возьми несколько стражников, пусть они сопровождают тебя до Енибахче. - Как прикажете, Повелитель. Доброй ночи. - И тебе, Ибрагим. Будь осторожен в дороге. Жду тебя завтра утром на заседании Дивана. Ибрагим откланялся и вышел из Главных Покоев. Приехав в Енибахче Ибрагим отказался от ужина и, перекинувшись несколькими словами с Хатидже, поднялся в спальню. Хатидже последовала за супругом. - Ибрагим, ты мне так и не объяснил, что произошло. - Хатидже, у меня был очень тяжёлый день. Мне даже разговаривать сейчас сложно. Ты не переживай. Видишь, я здесь, рядом с тобой. Со мной всё в порядке, просто я очень устал, Хатидже. Давай отложим все разговоры на утро, договорились? – ответил Ибрагим, целуя Султанше руку. Хатидже с пониманием отнеслась к просьбе Ибрагима. По характеру своему Хатидже была очень уступчива и неконфликтна. К тому же, Султанша безумно любила Паргалы и вне сомнений гораздо больше, чем Ибрагим любил её. Поэтому Хатидже никогда не посмела бы настаивать на чём-либо или вызвать своим любопытством раздражение у Ибрагима. Ибрагим уснул довольно быстро, а Хатидже ещё долго ворочалась в постели, теряясь в догадках, почему супруг больше суток отсутствовал дома. Султанша предположила, что у Ибрагима проблемы в Диване и боялась, дабы Повелитель не разгневался на Великого Визиря. Глубокой ночью Хатидже разбудило неразборчивое бормотанье Ибрагима. Хатидже заставила себя раскрыть глаза и повернулась к Ибрагиму лицом. Паргалы был весь мокрый, его явно одолевали мрачные сновидения. Паша неспокойно ёрзал в кровати и без конца проговаривал невнятные слова. Хатидже аккуратно приблизилась к Ибрагиму и, затаив дыхание, прислушивалась к мужу, стараясь таким образом понять, что тревожит Ибрагима и мучает его даже во сне. «Повел... Я не... Повели-тель... Ничего... Ничего не было. Хюррем... Хюр-рем...» - эти слова, будто обухом, ударили по голове Султанши. «О, Аллах! Ибрагим оправдывается?! Что произошло между ним и Поверителем?» - озадаченно взывала к Всевышнему Хатидже. «Хюр...Хюррем» - вновь во сне простонал Ибрагим и отвернулся от Хатидже. Растерянная Султанша не знала как правильно реагировать: то ли разбудить Ибрагима и устроить допрос с пристрастием, то ли оставить всё как есть до утра. А потóм уже выслушать, что расскажет Ибрагим и будет ли это как-то связано с Хюррем. В конечном счёте, Хатидже склонилась ко второму варианту, решив проверить для себя, насколько откровенен и искренен с ней супруг. Во время завтрака Ибрагим и Хатидже долго молчали и не потому, что никто из них не решался заговорить, а просто каждый был погружён в свои мысли. Султанша не выдержала и нарушила эту тягостную тишину. - Ибрагим, ты вчера поздно пришёл и я не стала настаивать на разговоре, пожалела тебя. Может быть ты хоть сейчас расскажешь, что стряслось? - Султанша, конечно расскажу, мне нечего скрывать. Я всё это время сопровождал Повелителя и выполнял его личные поручения. Дело в том, что я по приказу нашего Повелителя не мог разглашать его визит на одно мероприятие, которое состоялось позавчера. - Какое мероприятие? Это связано с государственными делами? - Нет, Султанша. Повелитель вместе с Хюррем Султан изъявили желание присутствовать на свадьбе Гюльнихаль-хатун. Как Вы помните, Гюльнихаль-хатун – лучшая и единственная подруга Хюррем Султан - получила в своё время свободу, собственный дом, который ей пожаловала Хюррем Султан с позволения нашего Повелителя, работу и вполне беззаботную жизнь. И вот позавчера состоялась свадьба Гюльнихаль-хатун и Матракчи Насуха-эфенди. - Да, я слышала об их свадьбе! Я очень рада за Матракчи! Но я не думала, что и ты будешь там. - По поручению Повелителя я помогал Насуху-эфенди с организацией свадьбы, а также обязан был хранить в секрете ото всех его визит на это торжество. Повелитель и Хюррем Султан прибыли на свадьбу, разумеется, инкогнито. Никто за целый вечер так и не догадался, кто скрывался на самом деле под скромными одеждами уважаемых гостей. Я отвечал за безопасность Повелителя и Султанши, поэтому всегда должен был находиться рядом, контролировать обстановку, усиливать при необходимости охрану. Людей было очень много, со всех соседних улиц подтягивался народ, дабы поглядеть на роскошную свадьбу Матракчи и Гюльнихаль-хатун. - Я рада за них. Правда, я считаю излишним, что Повелитель присутствовал на этом празднике. И я понимаю, кто его склонил к этому мероприятию. Это всё капризы Хюррем. Она умеет уговорить Повелителя на что угодно. Не удивлюсь, если она скоро и на совете Дивана будет захаживать. - Это невозможно, Султанша. Я Вас уверяю, наш Повелитель никогда не будет смешивать любовь и государственные дела. – рассмеялся Паргалы. - Да услышит тебя Аллах, Ибрагим! Но почему же ты не вернулся сразу после свадьбы? Только не говори, что Повелитель остался на празднике ещё на один день! - Увы, Султанша, были иные, но не менее уважительные причины. Сама свадьба не продлилась дольше одного вечера. Это торжество, которое должно было стать началом счастливой семейной жизни двух любящих людей, превратилось в похороны. - цинично ответил Ибрагим. - Как похороны??? Что случилось? Кого-то убили, Ибрагим? На Повелителя покушались? - Нет, Султанша, будьте спокойны, Повелитель ничуть не пострадал, ему ничего не угрожало. Во время празднования свадьбы, поздно вечером, Гюльнихаль-хатун вдруг почувствовала себя плохо. Её отнесли в спальню и вызвали лекаря. Всё случилось так быстро, Султанша. Никто не мог опомнится от трагедии, которая произошла на наших глазах. - О, Аллах! - По неизвестной причине Гюльнихаль–хатун задохнулась. На её шее была обнаружена сыпь. Но лекарь ничего не успел сделать. Он констатировал, что произошёл отёк гортани, спасти её было невозможно и Гюльнихаль-хатун предстала перед Всевышним. - Бедная девушка! Но как же так?! Откуда сыпь? - Лекарь говорит, что это может быть аллергия на непереносимую пищу. Свадебная трапеза была настолько богатой, что установить какое именно блюдо стало причиной смерти Гюльнихаль-хатун крайне трудно, Султанша. Сами понимаете, той ночью всем было не до сна. Я позаботился о том, чтобы Повелитель вместе с Султаншей доехали без происшествий до Топкапы, а наутро я получил распоряжение помочь Матракчи с похоронами. Ведь он не мог ни говорить, ни двигаться от душевной боли. - Невозможно представить, горю Насуха-эфенди нет предела! - Это так, Султанша. Мне в какой-то момент показалось, что Матракчи на грани безумия. Я ни на минуту не прекращал говорить с ним, дабы он не замкнулся в себе. Но, ясное дело, он сейчас живёт одними лишь воспоминаниями. - А где похоронили Гюльнихаль-хатун? - Мы с Насухом-эфенди вчера похоронили хатун в Эдирне, подле мечети Юч-Шерефели. Хюррем Султан об этом попросила Повелителя. Похороны прошли как того требуют наши традиции. - Да хранит Аллах её душу! Теперь мне понятно твоё отсутствие, Ибрагим. Но я очень прошу тебя, если ты не можешь вернуться домой, то присылай хотя бы весточку. Я места себе не находила здесь. Чего я только не передумала! - Султанша, я виноват перед Вами. Я не оправдываюсь. В этих хлопотах я совсем забыл оповестить Вас, хотя Повелитель мне напоминал, чтобы я известил о вынужденной поездке в Эдирне. – ответил Ибрагим, встал из-за стола, поцеловал Султаншу в лоб и спешно направился к выходу. - Ты снова уезжаешь, Ибрагим? - Повелитель ждёт меня, Султанша. У нас сегодня очень ответственное заседание Дивана, на котором будут рассматриваться вопросы, связанные с походом. - Ибрагим, я прошу, береги себя. Ты – самое ценное, самое дорогое, что есть у меня. - Султанша, знали бы Вы, как я счастлив слышать эти слова из ваших уст! Я постараюсь вернуться сегодня пораньше. Ибрагим вышел из своего дворца, сел в карету и уехал в Топкапы. А Хатидже осталась в одиночестве за огромным обеденным столом. Нельзя сказать, что Султанша осталась не удовлетворена ответом Ибрагима, напротив, она ему верила. Всё было так, как рассказал Ибрагим. Но настырное подозрение точило её изнутри. Зачем он звал Хюррем? Конечно, Хюррем можно понять - внезапно умерла её близкая подруга. Но почему так взволнован Ибрагим, который, как известно, не в восторге от Хюррем Султан?! Зачем он повторяет ночью её имя? Не переживает ли он за Хюррем на самом деле? Хатидже, в принципе, не была склонна к бурным проявлениям ревности и на этот раз постаралась сохранять спокойствие. Однако в сердце Хатидже Султан зерно сомнений было посеяно. Для Султана Сулеймана одним из самых важных мостиков с христианским миром был Алвизе Гритти – сын венецианского дожа Андреа Гритти, который тридцать лет назад служил венецианским послом в Османской Империи, развлёкся с невольницей греческого происхождения Мелантой и нажил себе ребёнка. Алвизе вырос в Стамбуле и получил образование в Венеции. Но когда в 1523-м году Андреа Гритти был избран венецианским Дожем, то сын, по сути, остался не у дел. Поскольку Алвизе являлся незаконнорожденным, не признанным ребёнком, то был изгнан из «христианского рая» и нашёл пристанище в столице Османского государства. Алвизе познакомился с Великим Визирем Ибрагимом Пашой, довольно быстро сблизился с ним и даже стал деловым партнёром Визиря. Ибрагим Паша, в свою очередь, доложил Сулейману о нахождении в столицы весьма полезной фигуры - Алвизе Гритти. А то, что неугодно миру неверных, Сулейман, как говорится, подобрал и грамотно использовал в своих целях, назначив Алвизе советником Великого Визиря по внешнеполитическим вопросам. Таким образом, к Султану Сулейману без промедлений поступала вся самая важная информация из христианского мира в то время, как Алвизе Гритти был осведомлён о государственных делах Османской Империи только в той части, в которой пожелали Повелитель и Виликий Визирь. Сулейман и Ибрагим часто наведывались во дворец Алвизе Гритти, равно как и Алвизе несколько раз приезжал в Енибахче по приглашению Великого Визиря. Так, во время ужинов в неформальной обстановке и в непринуждённых беседах Султан Сулейман и Ибрагим Паша получали всю интересующую их информацию. Должность же венецианского посла в Османской Империи теперь занимал представитель венецианского дожа Андреа Гритти - сеньор Томазо Мочениго. На собрании Дивана, где Сулейман был настроен принять ряд важных для Османского государства решений, присутствовали, как того требовал протокол, все паши, визири и беи. - Именем Великого и милосердного Аллаха я собрал всех вас, дабы сообщить, что король Лайош отказался от предложенного мною мира и за это будет беспощадно наказан. Наследуя пример моих выдающихся предков, я завоюю Рим, Будду, Вену и обращу в ислам все земли, что принадлежат Габсбургам и Папе. Наша новая цель – Будда! Римскую Империю и Мамлюкский Султанат Османская Империя сделала историей, обратив их к исламу. Завоёванные территории и мадьярские земли также будут нашими! На Западе должны быть признаны новые границы! Даже лепесток на дереве не шелохнётся без позволения османов. Карл Габсбург по моему приказу устранил Франциска. Низы, поддерживающие Мартина Лютера, откроют нам врата в католический мир. Карл, который хвастается победой над Королём Франции, вскоре поймёт, что есть лишь одна сила – это Османы. Отравим Лайоша в ад! А в логове неверных закрепим Османский флаг. Пусть Карл придёт и спасёт своего зятя. От крайней точки на Западе и до самых дальних земель Востока – везде я прославлю имя Аллаха. Начинайте подготовку к походу. Паши, беи, поторопитесь! Выступить в поход нужно как можно скорее. Начнём священную войну! - Повелитель, во время пятничной молитвы мы объявим о Великом походе. Пусть знают и друзья, и враги. – решил выслужиться Шейх-уль Ислам. - Ибрагим, пусть военачальники готовятся к походу. Собирают сипахов и янычар. – добавил Сулейман. – Позаботьтесь о дорогах и мостах. Готовьтесь! Пусть сурмы звучат отовсюду! Мы идём в поход! Завоевание Венгрии было необходимо и выгодно Сулейману с любой стороны. Предпосылки для похода османской армии были наиболее благоприятными. Как и многие другие балканские национальные государства, покорённые османами в ХIV-ХV веках, Венгерское королевство вступило в ХVI век в чрезвычайно ослабленном состоянии из-за ряда внешних и внутренних причин. Изнутри его раздирали феодальные распри, фактически приведшие к установлению феодальной раздробленности, крестьянские восстания, сопротивление со стороны национальных меньшинств, противящихся мадьяризации (словаки, валахи, хорваты), а извне — амбициозные попытки австрийско-немецких властителей включить Венгрию в состав своих владений. Смерть короля Матьяша Корвина в 1490-м году вызвала анархию в Венгрии и, казалось, благоприятствовала замыслам османов против этого государства. Продолжительная война, ведущаяся с некоторыми перерывами, окончилась не особенно благоприятно для турок. По миру, заключённому в 1503-м году, Венгрия отстояла все свои владения и, хотя должна была признать право Османской Империи на дань с Молдавии и Валахии, но не отказалась от верховных прав на эти два государства (скорее в теории, чем в действительности). Постепенному упадку Венгрии в дальнейшем способствовал и олигархический режим, установленный династией Ягеллонов, отчуждение подавленного венгерского крестьянства от национально-оборонительных движений после событий 1514-го года, географическая замкнутость и отдалённость Венгрии от торговых путей, проходивших через Средиземное море и мировой океан, в том числе Атлантический океан, при всём ослабевающем значении дунайского торгового пути и усиливающемся давлении Габсбургов. Восстание Дьёрдя Дожи в Венгрии в 1514-м году или Венгерская крестьянская война 1514-го года - антифеодальное крестьянское восстание в Венгрии было начато как крестовый поход против турок. Крестьянское восстание было вызвано нарастанием кризисных явлений в феодальном строе стран Центральной Европы, сопровождавшимся усилением эксплуатации бесправных крепостных крестьян при истощении возможностей дальнейшего экстенсивного экономического развития в условиях феодализма. Поводом к единению и сплочению широких крестьянских масс явились ответные меры Венгерского королевства и Папского престола на экспансию Османской империи в Европе. За восхождением на престол нового турецкого Султана Селима I Грозного в 1512-м году последовал целый ряд частых опустошительных набегов турецких войск с территории захваченных балканских стран на Хорватию, Сербию и Венгрию. В 1513-м году Папа Римский Лев X поручил организацию антитурецкого крестового похода епископу, бывшему крепостному крестьянину, Томашу Бакоци, достигшему высоких постов при короле Матьяше Корвине и ставшему крупным эстергомским землевладельцем. Непосредственным поводом к организации крестьянского ополчения послужила обнародованная 9 апреля 1514-го года булла Льва Х о крестовом походе против Оттоманской Порты. Набранное в кратчайшие сроки добровольческое войско получило название куруцев, то есть крестоносцев, и состояло преимущественно из крестьянства, ремесленников, странствующих студентов, нищенствующих монахов, низкопоставленных священников и городской бедноты (впоследствии название «куруцы» будет распространено на всех венгерских борцов против владычества Габсбургов). Предводителем куруцев был назначен мелкий провинциальный дворянин Дьёрдь Дожа, называемый за своё трансильванское происхождение также Дьёрдем Секеем. Под его началом было объединено около 40 000 добровольцев, что вызвало опасения дворянства, также присутствовавшего в рядах куруцев. Собранные на Ракошском поле под Пештом отряды ополченцев, вооружённых косами и дубинами, с прибытием новых крестьянских сил всё более принимало черты типичной средневековой антифеодальной революционной армии. Между тем Дьёрдь Дожа с 10 000 куруцев отбыл за Тису, намереваясь повести за собой и собрать воедино все местные ополчения, после чего объединёнными силами ударить по турецким форпостам на Балканах. Дворяне, осознав опасность потери контроля над народным ополчением, 23 мая добились отмены дальнейшего набора крестоносцев, а король Уласло II (правящий одновременно в Чехии в качестве Владислава V) отдал Бакоци приказ отменить крестовый поход. Обманутые крестьяне-крестоносцы, почувствовав предательство господ, атаковали позиции венгерских рыцарей у Пешта. В других случаях сами дворяне начинали расправу над крестьянами. После крупной стычки между крестьянами и дворянским ополчением Иштвана Батори-старшего при Апатфальве король пришёл к выводу, что единственным путём к избежанию крестьянской войны может быть только действительная война с Османской Империей. Однако королевский приказ выступить против турок поступил слишком поздно: Дожа под влиянием крестьянского идеолога Лёринца Месароша призвал преданных крестьян и солидарных с ними представителей угнетённых слоёв населения к бескомпромиссной борьбе против дворянства. Вскоре он с верными ополченцами ворвался в Надьлакский замок, где продолжались гуляния опьянённых победой Батори и его соратников. К началу июня антифеодальное движение охватило большую часть страны — от Хуста, Шарошпатака и Кежмарка на севере до трансильванских Кечкешвара, Коложвара, Торды и Деша на юго-востоке. В июне-июле 1514-го года ополчение восставших куруцев начало наступление в трёх основных направлениях. После взятия Арада, Вилагоша, Шоймоша и Липпы крестоносцы взяли под свой контроль медье Бихар, Бач и Бодрог. Один из наиболее близких к народу лидеров восставших, аббат Лёринц из Надьварада 10 июля осадил Коложвар, но был разбит и принял мученическую смерть. Возглавляемые Дьёрдем Дожей основные силы куруцев форсировали Тису и на подступах к Темешвару вступили в неравное сражение с отборной 25-тысячной армией феодалов во главе с могущественным землевладельцем Яношем Запольяи (тем самым будущим правителем Трансильвании). 15 июля главные силы крестьянской армия Дожи численностью около 33 тысяч человек были разбиты, а сам Дожа — серьёзно ранен, после чего попал в плен, несмотря на данные феодалами обязательства свободного пропуска повстанцев. Предводитель восстания был казнён 20 июля 1514-го года с беспрецедентной жестокостью, напоминающей варварские времена раннего Средневековья: вначале он был предан мучениям, поджарен на раскаленном троне, после на его голову была надета раскалённая корона, а затем тело ещё живого Дьёрдя Дожи было разорвано на части и скормлено его последователям. К осени 1514-го года все очаги восстания были подавлены; феодалы истребили около 50 000 человек, принимавших участие в крестьянской войне куруцев. В октябре — ноябре 1514-го года на заседаниях Государственного собрания в Пеште было утверждён подготовленный Иштваном Вербёчи кодекс под названием Трипартитум (то есть «Троекнижие»), который ещё сильнее ухудшал бедственное положение крестьянства. В частности, в Трипартитуме были предписаны разделение на сословия, прикрепление крестьян к земле на вечные времена, ежегодный подушный налог с крестьян в размере 1 форинт, а также еженедельная барщина. Разгром восстания и дальнейшее ущемление прав крестьян окончательно подорвали силы Венгрии, поэтому Султан Сулейман, выступавший последователем своего отца Султана Селима Грозного посчитал, такое упадническое положение Венгрии наиболее выигрышным для Османского государства и более удачного случая для триумфального похода может и не представиться. Взоры правителей крупнейших государств Европы в те годы были обращены на Султана Сулеймана. Его бесстрашие, острый ум, открытое стремление покорить весь христианский мир вызывали серьёзную обеспокоенность среди глав европейских государств. О Султане-реформаторе, о Султане - завоевателе Родоса говори и писали многое: что-то было правдой, что-то вымыслом, обрастающим легендами, но имя Сулеймана было у всех на устах. В своё время, когда Сулейман унаследовал османский трон английский кардинал Уолси сказал о нём послу Венеции при дворе короле Генриха VIII: «Этому Султану Сулейману двадцать шесть лет, он не лишён и здравого смысла; следует опасаться, что он будет действовать так же, как его отец». Венецианский дож написал своему послу: «Султан молод, очень силён и исключительно враждебен по отношению к христианству». Великий Турок, «Синьор Турко» для венецианцев, внушал правителям Западной Европы лишь страх и недоверие к себе в качестве «сильного и грозного врага» христианского мира. Кроме подобных воинственных определений, поначалу мало что ещё создавало Сулейману иную репутацию. Но вскоре его военные операции стали всё более и более уравновешиваться дипломатическими битвами. До этого времени иностранное представительство при дворе Султана ограничивалось, главным образом, представителями Венеции, которая со времен поражения, нанесенного ей турками на море в начале века и последовавшей за ним утратой превосходств в Средиземном море, «научилась целовать руку, которую ей не удалось отрубить». Венеция, таким образом, культивировала тесные дипломатические отношения с Портой, которую она стала считать своим ведущим дипломатическим пунктом, направляя в Стамбул частые миссии и имея там постоянную резиденцию байло, или министра, который обычно был человеком высшего круга. Венецианские дипломаты постоянно направляли дожу и его правительств донесения и, таким образом, косвенно помогали держать Европу в целом хорошо информированной относительно развития событий дворе Султана. Король Франциск I однажды сказал о них: «Из Константинополя не поступает ничего правдивого, кроме как через Венецию». Послы в своих письмах не уставали расписывать насколько роскошна и величественная повседневная жизнь Султана Сулеймана. Ежедневная жизнь Сулеймана во дворце - от утреннего выхода до вечернего приёма - следовала ритуалу, сравнимому в его детальной точности с ритуалом французских королей в Версале. Когда Султан утром вставал с кровати, его должны были одевать люди из числа его наиболее приближённых придворных: в верхнюю одежду, одеваемую лишь однажды, с двадцатью золотыми дукатами в одном кармане и с тысячью серебряных монет в другом, и кафтан, и нерозданные монеты в конце дня становились «чаевыми» для постельничего. Еда для его трёх трапез на протяжении дня подносилась ему длинной процессией пажей, чтобы быть съеденной в одиночестве с превосходных фарфоровых и серебряных блюд, расставленных на низком серебряном столике, с подслащенной и ароматизированной водой (изредка вином) для питья, в присутствии стоящего рядом доктора в качестве меры предосторожности от возможного отравления. Спал Султан на трёх малинового цвета бархатных матрацах — один из пуха и два из хлопка, — покрытых простынями из дорогой тонкой ткани, а в зимнее время — завернувшись в мягчайший соболий мех или мех черной лисицы с головой, покоящейся на двух зелёного цвета подушках с витым орнаментом. Над его кушеткой повышался золочёный балдахин, а вокруг — четыре высоких восковых свечи на серебряных подсвечниках, при которых на протяжении всей ночи находились четыре вооружённых стража, тушившие свечи с той стороны, в которую мог повернуться Султан, и охранявшие его до пробуждения. Большая часть его дня была занята официальными аудиенциями и консультациями с чиновниками. Но когда не было заседаний Дивана, он мог посвящать своё время досугу, возможно, читая Книгу Александра — легендарный отчет персидского писателя о подвигах великого завоевателя; или изучая религиозные и философские трактаты; или слушая музыку; или же смеясь над ужимками карликов; или наблюдая за извивающимися телами борцов; или, возможно, развлекаясь остротами придворных шутников. Во второй половине дня, после сиесты на двух матрацах — одном, парчовом, шитом серебром, и другом — шитом золотом, он нередко мог бы переправляться через пролив на азиатский берег Босфора, чтобы отдохнуть в здешних садах. Или, напротив, сам Дворец мог предложить ему отдых и восстановление сил в саду Третьего двора, засаженном пальмами, кипарисами и лавровыми деревьями, украшенном павильоном со стеклянным верхом, над которым струились каскады сверкающей воды. Через неделю после похорон Гюльнихаль, хатун которая отвечала за доставку муки на главную кухню Топкапы передала записку для Махидевран Султан. Это была долгожданная весточка от Урсулы о том, что смертоносное снадобье уже готово. Махидевран отправила Гюльшах в дом Урсулы-хатун. И хотя Гюльшах была в сто раз трусливее, чем Ниягр-калфа. Но ей пришлось подчиниться строгим приказам Махидевран Султан и переступить порог дома самой знаменитой в столице ведьмы. Когда Гюльшах, отдав обещанное золото, заполучила заветный яд, то она без оглядки бежала из этого жуткого дома. Махидевран долго ломала голову, как организовать отравление Хюррем таким образом, чтобы тень не пала на неё. Все служанки Хюррем верные ей до потери пульса и никогда не предадут свою госпожу. Яд можно подмешивать в еду, но тогда может пострадать ещё кто-то из детей, или не дай Аллах, Повелитель. Тогда Гюльшах притащила к Махидевран наиболее продажного таблакиара Бозкурта-агу, который падок до золота и Султанша стала его допрашивать, в какое блюдо можно добавить лекарство для Хюррем Султан, чтобы оно не попало в пищу к детям. Махидевран естественно не собиралась раскрывать правду о том, что это зелье медленно и уверенно вытащит жизнь их Хюррем Султан, а придумала историю о специальном лекарстве, которое якобы помогает легче перенести беременность. Таблакиар вспомнил, что Хюррем Султан очень любит кизиловый щербет и больше никто кроме неё этот щербет не пьёт. Махидевран отдала бутылочку с ядом Бозкурту и предупредила его, что он должен добавлять это зелье Хюррем Султан в щербет по две капли в день. И ни в коем случае не признаваться, кто, когда и при каких обстоятельствах ему дал это лекарство, даже если его схватят и приговорят к казни. Взамен Махидевран вручила таблакиару набитый золотом мешочек и велела ему больше никогда не приходить и вообще забыть, что он когда-либо был в её покоях. В течение нескольких последующих месяцев таблакиар Бозкурт-ага исправно выполнял задание Махидевран Султан, тайно подмешивая смертоносное снадобье Султанше в щербет, тем самым постепенно укорачивая ей жизнь. Бозкурту было всё равно, что там не поделили две Султанши, его интересовало только золото и тот достаток, который ему обеспечит Махидевран Султан, когда сосуд с зельем опустошится окончательно. К сожалению, в любом государстве, каким бы сильным и могущественным оно не было, во все времена и при любом Правителе, среди подданных всегда найдутся прохвосты, которые за пару золотых дукатов способны будут отдать душу шайтану. Сволочно́й замысел Махидевран Султан начал срабатывать. Здоровье Хюррем заметно ухудшалось. Она чувствовала постоянное недомогание и головокружение. Тяжесть в ногах и онемение пальцев на руках Султанша объясняла только лишь беременностью. Её состояние и правда было похоже на предыдущие беременности: её руки и ноги отекли, по утрам Султаншу мутило, а на любимые яства она вообще смотреть не могла. Однако на этот раз ни Хюррем, ни Билги-хатун, которая её регулярно осматривала, не могли знать, что симптомы эти гораздо серьёзнее и Султанше грозит не просто выкидыш, а и смерть. Впрочем, Хюррем не слегла в постель, как на это рассчитывала Махидевран, а довольно стойко переносила неблагоприятно проходящую беременность. Сулейман, видя как осунулась и высохла в лице Хюррем, принял решение увезти её до наступления родов в Эдирне. Тем более, что подготовка к походу почти завершена и теперь ничто не мешает ему побыть наедине с Султаншей и окружить её вниманием и заботой. Сулейман предупредил Валиде, что они с Хюррем уезжают на месяц-другой в Эдирне, дабы подышать чистым лесным воздухом. Он выказал обеспокоенность за состояние Султанши, поэтому лучшего места для того, чтобы Хюррем окрепла и набралась сил, не найти. Хюррем Султан попросила Сулеймана, чтобы конюхи подготовили её любимого коня Рыцаря. Она очень хотела, чтобы он находился рядом, ведь каждый день Хюррем навещала рыцаря и разговаривала с ним, как с человеком. Рыцарь – был не просто подарком Султана, он был символом любви и верности между Султаном и златовласой Хюррем . Сулейман не видел смысла отказывать своей возлюбленной в этой маленькой прихоти и позволил взять Рыцаря с собой в Эдирне. Узнав об отъезде Повелителя и Хюррем, Махидевран сделала всё, чтобы Бозкурт-ага тоже поехал в Эдирне. И ей это удалось. Сюмбюль-ага по распоряжению Валиде Султан отправил в Эдирне главного повара Топкапы – Шекера-агу, а вместе с ним и таблакиаров, служащих Султану. Среди этих таблакаров стараниями Махидевран оказался и Бозкурт-ага. Мехмет, Михримах и Селим остались в Топкапы, за ними присматривали нянечки, в том числе и Асийя-хатун, которая была весьма расстроена тем, что не оказалась в числе свиты, сопровождающей Хюррем в Эдирне. Но основная задача Асийи - уход и забота о Михримах Султан. Поэтому Асийя-хатун вынуждена была остаться в Главном Дворце. Как говорится: «за что боролась, на то и напоролась». Хюррем находилась на седьмом месяце беременности, когда Сулейман привёз её в Эдирне. Там они вместе много гуляли в лесу, разговаривая об искусстве, живописи; спускались к реке; читали друг другу стихи на арабском языке, любуясь потрясающими багровыми закатами. Хюррем на какое-то время забывала о своём плохом самочувствии, старалась не показывать Сулейману как временами у неё подкашиваются ноги. Султан уверенно держал Хюррем за руку и, приобняв, вёл за собой, а она послушно шла рядом с ним, куда бы он не направлялся. Сулейман и Хюррем, сидя вечерами у камина, с большим воодушевлением строили планы на будущее, как Главный Дворец будет вновь и вновь наполнятся детским смехом, как их дети будут подрастать и читать те же книги, что и их родители, как отец будет брать своих сыновей на охоту, а луноликая доченька вместе с мамой, напевая полюбившиеся сердцу песни, будут вышивать традиционные османские орнаменты, дожидаясь любимых мужчин к ужину. Как прекрасно то будущее, которое вспыхнуло в их мечтах! Вот только будущего может и не быть вовсе... Однажды утром, после завтрака, Хюррем отправилась в конюшню, чтобы покормить Рыцаря. Сулейман сказал, что присоединиться к ней позже. Подойдя к конюшне, Хюррем подождала пока конюх выведет Рыцаря и, взяв немного сена в руку, она подошла к своему любимцу. Рыцарь как-то жалостливо посмотрел на Султаншу, она одной рукой погладила его гриву, а другой рукой начала кормить коня. Хюррем ощущала как её ноги становятся ватными и, не успев даже позвать на помощь, она упала бесчувственно наземь. Перепуганный конюх, не решаясь притрагиваться к Султанше, стал громко звать лекарей, а в это время к конюшне как раз подходил Сулейман. Он услышал крики, доносившиеся со стороны конюшен и ускорил шаг. Первым, что он увидел, так это суматоху прислуги, которая окружила коня Хюррем Султан. - Дорогу! Султан Сулейман Хан Хазретлери! – выкрикнул стражник. Когда Султан подошёл ближе, слуги расступились и Сулейман увидел лежащую без сознания Хюррем Султан. Сулейман, не медля не секунды, подхватил Хюррем на руки и отнёс в дом. Лекари, не успевшие добежать до конюшни, примчались в спальню к Султану как только узнали, что Султанша упала в обморок. Билги-хатун, которая сопровождает везде и всюду Хюррем Султан, осмотрела её и с помощью нашатыря привела в сознание. Хюррем безучастными глазами осмотрела спальню, перед ней всё расплывалось. Она видела встревоженное лицо Сулеймана, суетящихся вокруг неё слуг и незаменимую Билги-хатун. Внезапно Султанша почувствовала резкую боль и вскрикнула, схватившись рукой за живот. Билги-хатун придержала Султаншу за локоть и велела прислуге нести побольше больше полотенец. - У Хюррем Султан начались схватки! Быстрее, несите тёплую воду! И как можно больше! - чётко дала команду Билги-хатун. - Как схватки, Билги-хатун? Ведь срок ещё не подошёл. Мы ожидали начало родов только через два месяца! – запаниковал Сулейман. - Повелитель, такое бывает. Ребёнок может родиться недоношенным, но он будет жить. Не волнуйтесь. Мы сделаем всё необходимое. – успокаивала его Билги-хатун, помогая Хюррем держать голову повыше, чтобы она вновь не потеряла сознание. Сулейман посмотрел на измождённую, бледную Султаншу и его сердце невыносимо сжалось. Как же ему не хотелось покидать её. Он чувствовал, насколько она нуждается в нём. В конце концов, Сулейман, повторяя мысленно молитвы, покинул спальню и вышел в сад. «Что же произошло? Почему Хюррем стало плохо? Ведь с утра за завтраком она была вполне бодра. Смеялась и шутила, как ни в чём ни бывало. И эти преждевременные роды... О Аллах, молю тебя сохрани нашего ребёнка! Не забирай его у нас. Это наша надежда, наш с Хюррем росток. После стольких несчастий, которые нам выпали на пути, наш малыш – это спасение. О Всевышний, не лишай нас надежды!» - глядя на небо, обращался к Аллаху не Повелитель, а прежде всего любящий мужчина, отец. Во время родов Билги-хатун как могла поддерживала Хюррем в сознании. Сами роды прошли довольно быстро и без осложнений. Хюррем родила крошечного, едва дотягивающего до двух килограммов мальчика. Все жизненные показатели ребёнка были в норме. Как только Шехзаде появился на свет, то сразу дал о себе знать громким, звучным плачем, во что сложно было поверить глядя на его миниатюрное, почти игрушечное, тельце. Мальчика обмыли и дали в руки обессиленной Султанши. Хюррем посмотрела на своего сыночка и не могла налюбоваться его сморщенным носиком, его чернявыми, как у папы – Владыки мира - волосиками на макушке, его губками, которые сомкнулись бантиком, как только она прижала его к груди. Хюррем подала знак, чтобы Билги-хатун забрала Шехзаде, ибо боялась, что она упустит малыша. Руки Султанши онемели, всё её тело будто качалось на волнах. Ей казалось, что она одна-одинёшенька плывёт в лодке. Как несколько лет назад она в полном одиночестве приплыла морем в чужой ей край, так и сейчас, этим же морем, уплывает навсегда с османских земель в бескрайнее поднебесье. Билги-хатун забрала младенца, велела служанке унести его и отдать кормилице. Затем она проверила дыхание Хюррем, послушала сердцебиение. Сосчитала пульс и поняла, что дела плохи. Султанша была без сознания. На лице выступал холодный пот. Хюррем Султан, утопая в бреду, не переставала стонать и просить о помощи. Билги-хатун понимала, что это состояние вызвано не родами, а скорее всего было оказано некое побочное побочное воздействие на Султаншу, из-за чего она теперь находится между жизнью и смертью. Билги-хатун начала давать Хюрем Султан специальные микстуры на травах для того, чтобы определить недуг, который одолевал Султаншу. После того как Билги-хатун напоила Хюррем отваром из корня чёрной бузины, у Султанши началась сильная рвота. Билги-хатун и остальные лекари держали Султаншу за руки, её тело содрогалось от боли. На Хюррем было жалко смотреть. Всё, чем долгие месяцы спаивали Султаншу, теперь выходило из неё. Билги-хатун с её огромным опытом сразу смекнула, что это ничто иное, как отрава. Когда Билги-хатун убедилась, что вся гадость, которой пытались отравить Султаншу, вышла из неё, она напоила Хюррем Султан настойкой из липы и шиповника и дала распоряжение служанкам сменить постельное бельё и одежду Султанши, а сама вышла из спальни, дабы сообщить Повелителю и радостные, и одновременно грустные известия. Лекарша нашла Повелителя в саду, где он так и просидел несколько часов в шатре практически недвижимо. Увидев Билги-хатун, Сулейман тут же пошёл ей навстречу. - Повелитель, у Вас родился Шехзаде! Хвала Аллаху! - опередила все его расспросы Билги-хатун. - О, Аллах! Благодарю тебя! Как мой сын? Как Хюррем? Говори, Билги-хатун. - Шехзаде родился очень маленьким, поэтому ему нужен постоянный специальный уход, за этим я прослежу. Но мальчик – истинный борец. Я не видела, чтоб кто-то ещё с таким упорством рвался в этот мир. – заулыбалась Билги-хатун. «Мой шехзаде, мой львёнок! Я знал, что он будет таким - настоящим воином! Когда он ещё только начал толкаться в утробе матери и не давал Хюррем спать по ночам, всё время напоминая о себе, я уже тогда понял, что сын будет очень упрямым и жизнелюбивым. Мой сын! Мой Шехзаде!» – с гордостью думал Сулейман о новорождённом наследнике. Но Билги-хатун была вынуждена погасить его внутренний восторг: - Повелитель, есть очень неприятное обстоятельство, о котором Вы должны знать. Дело в том, что после того как Шехзаде родился, Хюррем Султан стало совсем худо. Султанша стала теряться в бреду, а бледный окрас её лица начал меняться синим оттенком. Призна́юсь, мы очень сильно испугались. Я за всю свою жизнь не встречала такого сильного отравления. Я давала Султанши все возможные лекарства для того, чтобы яд вышел из организма... - Яд? Билги-хатун, ты хоть понимаешь о чём говоришь?! – вспылил Сулейман - Яд, здесь, в моём дворце? Это очень серьёзно, Билги-хатун! Ты уверена в своих словах? - Я не стала бы Вас тревожить пустыми речами, Повелитель. Вы знаете меня уже много лет. Я никогда не подводила Вас. Хюррем Султан отравлена очень сильным ядом, который разрушает в первую очередь желудок. А потом и все прилегающие органы. Ни Хюррем Султан, ни Шехзаде не должны были выжить. Это большая удача и настоящее чудо, что одна из микстур подействовала и помогла извлечь яд. Поскольку Султанша занемогла много дней назад, ещё до приезда в Эдирне, то осмелюсь предположить, что травили Хюррем Султан длительное время осознанно, целенаправленно, чтобы по крупицам вырвать из неё жизнь. И выглядело бы всё так, что Султанша умерла или от родов или от банального пищевого отравления. Чего уж скрывать, мы с лекарями с того света вытащили Хюррем Султан. - Но как ты могла проглядеть, Билги-хатун? Я доверил тебе жизнь Султанши! Ты всё время была рядом, неужели ты ничего не заподозрила? - Повелитель, я не снимаю с себя вины. Это так, я не досмотрела. Но я и предположить не могла, что кто-то отважится на такое страшное преступление не только против Султанши, но и против ещё не родившегося Шехзаде. Султаншу окружают только проверенные люди и пробраться в её окружение, а тем более принести с собой яд – такое никому не под силу. - Как оказалось и такое возможно, Билги-хатун! Что это за яд? - Змеиный яд, скорее всего от аспидов. Я предполагаю, яд был не сильно концентрированным, иначе он вызвал бы паралич. - Хюррем давно мне говорила о яде, но я не стал её слушать! О, Аллах! В каком состоянии сейчас Хюррем Султан? - Я дала ей снотворное, Повелитель. Султанша спит, она вне опасности. Сулейман бросил осуждающий взгляд на Билги-хатун и направился во дворец. Всё, чего он хотел сейчас, так это убедиться, что с его сыном и единственной, любимой на все века женщиной всё в порядке. Их жизни, их дыхание было самым важным для Сулеймана в этот момент. Султан зашёл сначала в покои, где спал его новорожденный сыночек. Там, в колыбельке, среди дорогих шолковых пелёнок и батистовых покрывал Сулейман не сразу разобрал, где же его ребёнок. Султан отодвинул край пелёнки и увидел крошечное личико своего малыша, оно было таким маленьким, что вполне могло поместиться в мужественной ладони Повелителя. Сулейман на некоторое время перенёсся в другой мир, он умилялся тем, как его сын во сне неосознанно складывает бровки домиком и зажмуривает глазки. «Эти глаза... Каким будет видеть этот мир Шехзаде, когда вырастет? О, Аллах, как я хочу, чтобы мой лев видел мир вокруг моими глазами, чтобы он стал продолжением меня! Ту надежду, которую он дал мне, появившись на свет вопреки всему, поборов даже смерть, я теперь возлагаю на него. Я всегда буду бороться за моего сына, также как и он сегодня боролся за свою жизнь.» – дал себе слово Сулейман. Повелитель не стал брать младенца на руки, дабы не нарушить его сон, он лишь коснулся кончиками пальцев к его лбу и вышел из комнаты, предварительно дав няне и кормилице строгий приказ, чтобы к Шехзаде никто кроме Хюррем Султан и Билги-хатун не смел приближаться. На пути к покоям Хюррем Повелитель распорядился, чтобы один из стражников срочно отправился в Енибахче и сообщил Ибрагиму Паше, что ему немедленно нужно явиться в Эдирне. Когда Сулейман зашёл к Хюррем, в её покоях пахло фиалками и нарциссами. После родов помещение было проветрено и свежий воздух, врывающийся через распахнутое окно, легонько вздымал прозрачные занавески вверх. Сулейман выставил слуг за дверь, сам закрыл окно и плотно задёрнул шторы, чтобы напористый ветер не разбудил утомлённую Султаншу. - Моя Хюррем, смысл моего существования. Всё будет хорошо. – тихо прошептал Сулейман, склонившись над Хюррем и заботливо поправляя её искрящиеся локоны, которые небрежно были разбросаны по подушке. – Я едва не потерял вас обоих. Но Аллах милостив, он сохранил и тебя, и нашего сына. Во мне больше не осталось жалости и сострадания. Обещаю, тот, кто причинил тебе вред, тот, кто обрёк тебя на эту боль, непременно понесёт наказание. Кто бы это ни был! Я не прощу! Слышишь, Хюррем! Я найду виновного и он заплатит за каждую твою слезу, за угасший блеск в твоих глазах. На следующий день во дворец Эдирне прибыл Великий Визирь. Ибрагим был немного испуган таким неожиданным вызовом Повелителя. Ему хотелось поскорее узнать причину своего приезда в Эдирне. Султан успел пообедать и ждал Ибрагима в своих покоях. - Повелитель, я узнал, что у Вас родился Шехзаде. Поздравляю вас! Пусть Аллах дарует ему долгие годы жизни! - Аминь. Ты вероятно не догадываешься, зачем я тебя позвал. - Повелитель, я ночью получил известие, что Вы желаете срочно видеть меня и сразу вскочил на коня. Надеюсь, ничего серьёзного не случилось? - Случилось, Ибрагим. Ещё как случилось! Всего несколько часов назад Хюррем была одной ногой в могиле, а мой Шехзаде вообще мог не родиться. Ты, конечно, ничего не знаешь об этом! - Повелитель, смилуйтесь, но с тех пор как Вы уехали в Эдирне, мы не виделись. Хюррем Султан была больна? - Султанша не больна, Ибрагим. Её здоровье пошатнулось не из-за беременности, не из-за болезни, как все предполагали. Я увёз Султаншу в Эдирне, наивно полагая, что здесь, в лесу, вдали от дворцовой суеты Хюррем станет лучше. Никто не знал истинной причины недомогания Хюррем до вчерашнего дня. – голос Сулеймана звучал громче и громче. – Хюррем в течении долгих месяцев травили очень сильным ядом. Изо дня в день из Султанши вытягивали жизнь. И никто ни сном, ни духом! Лекари, стража, прислуга, аги - все оказались беспомощны, ни от кого нет проку, Ибрагим. В то время как в покои Султанши и муха пролететь не должна, к ней попадает яд, сильно действующий разрушающий яд! Кто так сильно ненавидит Хюррем, меня, всю мою семью?! Кто за это ответит, Ибрагим?! Стража у дверей, слуги, наложницы, гаремная челядь... Или может ты, Ибрагим? Тебе я доверил наши жизни, а ты настолько халатно отнёсся к своим обязанностям! - Повелитель, не обессудьте, но я усилил охрану втрое, мне ежедневно докладывают об обстановке в Эдирне. До вчерашнего дня сведения, которые мне поступали, не вызывали беспокойства. Пока я занимался государственными делами... - Безопасность Династии, а значит и всего государства – твоя основная обязанность, Ибрагим! – резко оборвал его Сулейман. - Если ты, порой, забываешь об этом, то я всегда напомню тебе, Паргалы. Династия Османов – это и есть государство! Не будет меня и моих наследников – не будет и Османской Империи! Запомни это, Ибрагим. Ты должен быть не просто в курсе всего, что происходит в жизни каждого из членов Династии, ты должен на шаг опережать любого врага, любую опасность, которая может подстерегать мою семью. - Конечно, Повелитель, не смею спорить. Кто осмелился на такое? Кому хватило столько силы и бесстрашия, чтобы посягнуть на жизнь Шехзаде и Султанши? Это немыслимо! - Нет, Ибрагим, это низость, подлость и гнусность побудили человека на такой грех. И ты найдёшь мне этого нечестивца. Не смей защищать кого-либо, Ибрагим, прикрывать или оправдывать. Мне нужна правда. Приведи ко мне эту сволочь и я своими руками вырву его поганое сердце из груди. - Слушаюсь, Повелитель. Разрешите идти? - Иди, Ибрагим. Только не ищи слишком далеко. Предатель в этом дворце. Раз он довёл Султаншу до такого состояния, то он, безусловно, находится в Эдирне. То, что он начал в Топкапы, он планировал успешно завершить здесь. Но хвала Аллаху, ему это не удалось! Ибрагим вышел из покоев Повелителя и сразу же приказал собраться в кабинете всем калфам, поварам, таблакиарам и прочей челяди. От допроса, который проводил Ибрагим, сотрясались стены и дрожали стёкла на окнах. На кону́ стояла репутация Ибрагима, доверие Повелителя к нему и он, во что бы то ни стало, решил вытрясти правду из каждого, кто находился во дворце Эдирне. Первый допрос вполне ожидаемо не дал результатов. Тогда Ибрагим беседовал «по душа́м» с каждым из обслуживающего персонала: что ела, пила Султанша, чем занималась в течение дня, куда выходила, сколько гуляла, как спала, чем дышала... В общем, истребовал с каждого подозреваемого посекундный отчёт о его действиях в отношении Хюррем Султан. Также с пристрастием Великий Визирь допросил охрану на предмет того, кто входил и выходил из покоев Султанши, зачем, сколько раз, и кто сопровождал Повелителя и Хюррем Султан во время их прогулок. Пото́м Ибрагим организовал тайный обыск всех вещей прислуги и стражников, пока те были на службе. Паргалы присутствовал при каждом досмотре вещей, чтобы ни одна мелочь, ни один пустяк не ускользнул от его взора. И возможно его расследование так ни к чему и не привело бы, но как мы знаем, любое преступление оставляет финансовый след. При тщательном осмотре один ага обнаружил в вещах таблакиара, прислуживающего Хюррем Султан, несколько мешочков до верха набитых золотом. «Да это ж целое состояние! - мысленно изумился Ибрагим – Откуда у прислуги столько золота?!» После этого обыска Ибрагим приказал страже отвести Бозкурта-агу в подвал. Бозкурт считал себя крепким орешком и не боялся побоев и угроз, но просто до этого он не встречался лицом к лицу с Великим Визирем. Ибрагим в гневе был страшен. Даже сам чёрт спасовал бы перед Пашой. Вот и Бозкурт не был готов к такому натиску. Несколько часов Ибрагим истязал побоями Бозкурта в отсыревшем подвальном помещении, где не было ни окон, ни света, ни воздуха. - Откуда ты взял столько золота? Только не вздумай меня дурить, будто ты украл его! Говори, кто дал тебе золото и за какую работу! Продолжаешь молчать? Насмехаешься надо мной, да?! Ты думаешь, я тебя убью и на этом всё? - с сарказмом приговаривал Ибрагим, нанося очередной удар кулаком по рёбрам Бозкурта. – Ты заблуждаешься, так просто я тебе уйти не дам. Ты истерзаешься, считая минуты, часы, дни, пока голодные крысы будут отрывать части от твоего тела, откусывать пальцы. А потом они примутся грызть твои кости. Ты будешь чувствовать это, подыхая в таких муках, о которых даже в аду не слыхали. А потом твои останки сбросят в тёмную канаву, где их мгновенно растащат волки. Бесовской блеск и убедительный тон Ибрагима Паши, который ни на миг не сомневался, что произойдёт всё так, как он рассказывает, пошатнули уверенность Бозкурта в своих силах. Продажного таблакира не столько одолел страх за свою жизнь, сколько он реально боялся быть подвергнутым всем тем чудовищным пыткам, которые ему пророчил Ибрагим. В итоге, изувеченный, побитый Бозкурт-ага сдался и начал говорить. - Я скажу! Я всё скажу. – прохрипел Бозкурт, сплёвывая кровь, а вместе с ней и зубы. – Где-то четыре месяца назад меня Махидевран Султан вызвала к себе и посулила мне 300 золотых дукатов если я выполню её задание. - Смотри на меня, наглая морда! Ты отдаешь себе отчёт, кого сейчас обвиняешь? - Паша, я клянусь, так и было. Махидевран Султан дала мне золото и сосуд с неким, неизвестным мне зельем. Она сказала, что его нужно добавлять в еду Хюррем Султан. Махидевран Султан убедила меня, что это снадобье пойдёт во благо Хюррем Султан и также пригрозила, чтобы я дополнительных вопросов не задавал и к ней более не являлся. - Да ты что, кретин! Ты совсем без ума?!! А если бы этот яд попал в пищу Повелителя?! - Какой яд? Я не знал ничего о яде! Я всего лишь покорный слуга... - Не прикидывайся жертвой. Ты отлично понимал, что это непростое зелье, раз за эту услугу дают столько золота. Как ты добавлял яд в еду Хюррем Султан? Говори, не смей скрывать что-либо! - Я каждый день подмешивал несколько капель зелья Султанше в щербет. Кизиловый щербет... Его пьёт только Хюррем Султан. « Махидевран осмотрительна. Она и впрямь всё продумала. Дабы не отравить ненароком детей или Повелителя, она избрала такой путь, какой навредит только Хюррем. Такой план вполне мог сработать, если бы не её самодеятельность! Почему она ничего не сказала мне! Я бы нашёл надёжных людей, чтобы оградить её от подозрений. И Хюррем уж точно не выкарабкалась бы, стоило только изолировать на время Билги-хатун. Ох, Махидевран Султан! Как всегда, наворотит дел в одиночку, а мне приходится расхлёбывать её выходки. Но не в этот раз! Я не буду прикрывать Махидевран. Рисковать ради неё своей карьерой, дружбой с Повелителем я не стану!» - сделал для себя выводы Ибрагим и перерезал Бозкурту горло. Не откладывая в долгий ящик, Ибрагим пришёл на террасу, чтобы доложить Повелителю о результатах расследования. Сулейман, увлечённо читающий книгу о завоеваниях Александра Македонского, не верил, что Ибрагим сообщит информацию, стоящую его внимания. Поэтому Султан не́хотя отложил книгу в сторону, встал с тахты и, словно делая одолжение, подошёл к Визирю. - Повелитель, я закончил расследование. Я готов назвать Вам имя человека, который отравил Хюррем Султан. - очень важным и гордым тоном заявил Ибрагим. – Это Бозкурт-ага - таблакиар, который служит при Дворце. Он и в Эдирне приехал для того, чтобы продолжить своё грязное дело. Бозкурт-ага каждый день добавлял яд в щербет Султанше. Яд специально подмешивался в кизиловый щербет, потому что никто кроме Султанши больше не пьёт его. Таким образом ни Вы, ни дети не пострадали бы. Этот ага, видимо, имел цель избавиться исключительно от Хюррем Султан, поэтому продумал как обезопасить Вас. - Не пострадали бы мои дети, говоришь?! Пострадали бы, Ибрагим! Мой сын мог пострадать, моя Султанша еле выкарабкалась с того света! Мои дети – Селим, Михримах, Мехмет... Что бы я сказал им, если, не дай Аллах, Хюррем покинула бы нас?! Как бы мои дети росли без матери? И ты говоришь не пострадали??? – оскалившись,, закричал Сулейман, который, судя по взгляду готов был задушить Ибрагима за такие слова. – Кто продумывал мою безопасность? Нечестивец, который пробрался в покои Султанши и пытался лишить её жизни? О какой безопасности может идти речь?! О чём ты вообще говоришь, Ибрагим? Какой ага решился бы на такое тяжкое преступление? Кто стои́т за всем этим? Быстро отвечай, Ибрагим! Иначе я за себя не ручаюсь. - Повелитель, я допросил Бозкурта-агу. Он сознался, кто его нанял. Я боюсь Вашей реакции, Повелитель, поэтому даже не знаю, как произнести вслух её имя... - замешкался Ибрагим, но испепеляющий требовательный взгляд Сулеймана не оставил Ибрагиму выбора, ему пришлось выдать имя зачинщика. – Махидевран... Махидевран Султан. - Нельзя сказать, что я не догадывался. – процедил сквозь зубы Сулейман. Сердце Сулеймана запылало яростью и горечью одновременно, лицо побагровело, его скулы дрогнули, а глаза налились кровью. Женщина, с которой он когда-то делил ложе, которую он сделал своей фавориткой и которая подарила ему Шехзаде, превратилась в примитивную убийцу. Из-за чего? Из-за конкуренции, зависти, недостатка мудрости или же из-за эгоизма и не способности любить? Ведь любящий человек не отнимет у любимого смысл его жизнь? Разве любящий человек замахнётся на то, что до́рого возлюбленному? Никогда. Любовь – это дарить, а не отбирать. Любовь - это отдаваться без остатка, безвозмездно, не требуя взамен ничего – ни полуслова, ни полувзгляда. Ибо любовь слепа и молчалива. Одно лишь сердце может сказать о ней. Сулейман вышел прочь из своих покоев, вскочил на коня и стремглав помчался в Топкапы. Стражники, само собой разумеется, везде и всегда сопровождали Повелителя. Ибрагим поспешил следом за Султаном, опасаясь, что он может, не дожидаясь объяснений, своими руками убить Махидевран. Когда Сулейман подъехал к Главному Дворцу, его встречала Валиде, которая уже была осведомлена о рождении Шехзаде и хотела поздравить сына. Однако Султаншу очень озаботило, что сын приехал в сопровождении стражников и Ибрагима и был крайне мрачен как для счастливого отца уже четверых детей. - Сулейман, сынок мой. Я так хотела поздравить тебя с рождением ещё одного Шехзаде. – поздоровалась Валиде, раскрыв объятия навстречу сыну - Я собиралась на днях вместе с Хатидже навестить вас. Мы так рады за тебя. Не думала, что ты сам приедешь. Но почему ты один? Где Хюррем? С Шехзаде всё в порядке? - Валиде, и с Шехзаде и с Хюррем всё хорошо, не волнуйтесь! Я приехал, чтобы окончательно навести порядок в своём Дворце. Ибо вернуться сюда я смогу только после того, как очищу Топкапы от убийцы. - О чём ты говоришь, Сулейман? - Валиде, я всё объясню потом. Лучше идите к себе, я позже зайду к Вам. Сулейман быстрым шагом направился в гарем, в покои Махидевран Султан. Встревоженная Валиде, конечно же, не вернулась в свои покои, а молча пошла за сыном. Такой внезапный приезд переполошил всех наложниц, которые даже выстроиться не успели надлежащим образом. Да и Сулеймана сейчас не особо волновали все эти церемонии. У него была одна лишь цель – Махидевран. Повелитель, будто ураган, промчался по сералю и ворвался в покои Махидевран, которая аж онемела от такой неожиданности. Валиде, следовавшая за Сулейманом, осталась в дверях, позади него. Махидевран видела, какая буря бушевала внутри Сулеймана. Одним своим взглядом он сровнял её с землёй. Султанша, потеряв дар речи, опустила голову и боялась даже пошевелиться. Мустафа, который в это время также находился в покоях матери, вежливо поклонился отцу, но, видя накалённую обстановку, предпочёл молчать и ни о чём не расспрашивать отца. Мустафа вновь оказался сдерживающим фактором для Султана. Глядя в преданные глаза сына, Сулейман не мог приговорить Махидевран к казни, зная, что этим решением он разобьёт Мустафе сердце. - Чтобы к завтрашнему утру и духу твоего не было в моём Дворце! – сказал, как отрезал, Сулейман и повернулся к матери. – Валиде, я приказываю отправить Махидевран Султан вместе со всей её прислугой в Старый Дворец. Навсегда. Её жалованье я сокращаю вдвое. И с этого момента я не желаю даже имени её слышать в этих стенах! Шехзаде Мустафа остаётся жить вместе со мной в Топкапы. Видеться со своей матерью Мустафа будет только тогда, когда я посчитаю это нужным. Такова моя воля! И если кто-то осмелится обсуждать моё решение – голова полетит с плеч! - Повелитель! - с надрывом в голосе вскрикнула Махидевран, но Сулейман даже бровью не повёл. Мустафа недоумевал: «Как же это? Что будет теперь с мамой? Чем она так провинилась, что отец выгоняет её?» Ребёнок не мог разобраться, почему он вынужден теперь расти без матери. Ему так хотелось пойти и поговорить с Повелителем, попросить разрешения уехать с матерью, раз уж на то пошло. Но Мустафа не посмел бы оспаривать волю отца и тем самым навлекать ещё больший гнев Повелителя. Когда Сулейман вышел из покоев Махидевран, Мустафа обнял плачущую маму и постарался утешить её, как мог. Валиде безразлично взглянула в сторону Махидевран, предполагая, что на этот раз проступок Султанши настолько ужасен, что Сулейман с трудом удержался от тяжёлого приговора, который он готов был вынести ей на глазах у ребёнка. Валиде окликнула удаляющегося по коридору Сулеймана и попросила объяснить, в чём причина его негодования. Султан отмахнулся несколькими словами о том, что Махидевран наняла агу, чтобы отравить Хюррем, вышел из дворца и уехал обратно в Эдирне. Валиде опешила от такой новости. - О, Аллах, я и не осознавала насколько Махидевран глупа! Напрасно я её защищала и жалела, она заслужила всё, что с ней происходит. – обратилась она к рядом стоящей Дайе-хатун. - Мне понятно её желание избавится от Хюррем, но не таким безрассудным способом. Дайе, помоги Махидевран собрать все вещи и выплати ей жалование за последующие три месяца. Этих денег ей должно хватить на первое время. Поскольку Повелитель урезал ей жалование, она должна будет научиться жить скромнее. Что ж, каждый рано или поздно расплачивается за свои ошибки. Махидевран ещё легко отделалась. Не будь у неё Мустафы, она давно уже кормила бы рыб на дне Босфора. Утром проводим Махидевран, а потом мы с Хатидже и Гюльфем-хатун поедим в Эдирне, навестим моего внука. Слава Аллаху он родился здоровым. Страшно даже представить, как бы мы пережили бы ещё одну утрату, если бы Махидевран добилась своего. Сулейман приехал в Эдирне ближе к ночи. Он заглянул в покои, где должен был находиться его малыш, но не обнаружил его там. Служанки доложили Повелителю, что Шехзаде забрала Хюррем Султан. Сулейман тихонько зашёл в покои Хюррем, полагая, что они уже спят. Хюррем только что закончила кормить Шехзаде и аккуратно положила его в колыбельку, а сама, сидя на топчане, едва слышно напевала украинскую песню, чтобы сыночек поскорее уснул. Сулейман велел служанкам выйти, подошёл к Хюррем и присел рядом с ней на топчан. - Наш сынок почти заснул, Сулейман. Он такой маленький, мне иногда боязно к нему притронуться, чтобы не сделать больно. - Ты - мать, ты не можешь сделать ребёнку больно. От тебя зависит его жизнь. - Сулейман, тебя не было весь день. Куда ты ездил? - В Топкапы. Необходимо было уладить один важный вопрос. - Что случилось, Сулейман? - Ничего заслуживающего твоего внимания, не думай об этом. Перед тем, как мы вернёмся в столицу, мне нужно обеспечить тебе и нашим детям абсолютный комфорт и покой. Я лично буду следить за этим. Отныне ни на кого не полагайся, Хюррем, только на меня. - Если бы я на кого-то полагалась, Сулейман, то давно была бы мертва. - Трудные дни уже позади. Отпусти их. – виноватым голосом ответил Сулейман. - Ты после смерти Гюльнихаль-хатун говорила мне о яде, но я не стал тебя слушать. Я очень сожалею об этом. Если бы я прислушался к тебе, мы избежали бы большой беды. А в результате, и ты, и наш сын находились на волосок от смерти. - Ты думал, я говорю о яде, потому что меня пытались отравить? Я тогда не знала об этом, Сулейман. Я хотела сказать, что Гюльнихаль умерла не своей смертью. - Как? Ты в этом уверена, Хюррем? - Прошло много времени. Конечно, сейчас уже трудно что-либо доказать. Гюльнихаль похоронена. Но подумай сам, Сулейман, как молодая здоровая девушка, в день своей свадьбы – самый счастливый день, когда она начинает новую жизнь, вдруг падает без чувств и просто-напросто задыхается?! Как такое возможно? И эта сыпь, которая появилась на её шее откуда не возьмись... Я долго прожила с Гюльнихаль в гареме, у неё не было аллергии ни на пищу, ни на растения. Я уверена, что её убили, Сулейман. Но кто и зачем, я не могу этого знать. – рассказала всё как на духу Хюррем, правда, скрыла тот факт, что ей известно имя душегуба и причина убийства Гюльнихаль. И хоть Ибрагим во всём сознался, какой от этого толк? Всё равно никто ничего уже не докажет, а сеять вновь пустые сомнения и подозрения, ссориться с Сулейманом из-за Паргалы Ибрагима Хюррем посчитала совсем невыгодным для себя. Каждый, кто причинил ей боль, обязательно заплатит за это. Наступит также и судный час Ибрагима Паши. Его настигнет такой удар в самый неожиданный момент, что он совсем не будет знать, откуда эта беда пришла. На следующий день, хотела того Махидевран или нет, ей пришлось покинуть Главный Дворец столицы. Гюльшах следила за тем, чтобы аги аккуратно уложили в повозку все сундуки и котомки с вещами. Гюльшах была обречена везде следовать за своей Госпожой и посему вместе с Султаншей покорно оставляла нагретое место. Махидевран понимала, что это навсегда и вряд ли она когда-либо вновь переступит порог Топкапы. Пять лет назад Султанша ехала в этот дворец с огромной надеждой и даже уверенностью, что здесь они с Сулейманом построят крепкую большую семью, родят Мустафе братьев и сестричек. Она ощущала себя Королевой, грезила, что рано или поздно станет Валиде и будет управлять гаремом. Махидевран была полна́ счастья, планов на будущее, вдохновения, ничто не омрачало её сердце. Она и в страшном сне не могла представить, что появление в гареме рыжей бестии Александры изменит не только её жизнь, но и жизнь всей Династии. «Хюррем, будь ты проклята! Ты разрушаешь всё, к чему притрагивается твоя рука. Твоя чёрная душа не найдёт покоя, пока ты не избавишься ото всех, как избавилась от меня. Но знай, что и твой черёд придёт. Когда-нибудь ты обязательно окажешься на моём месте и будешь вынуждена покинуть Топкапы вот также, как и я. Ты будешь стоять и смотреть на эти террасы и балконы и прощаться с Дворцом навсегда, ибо не будет дороги назад. Тебя будут душить слёзы и воспоминания, но никто не выйдет проводить тебя. Ты будешь одна, без семьи, без детей, так как это не твои дети, они - часть Династии, а ты - лишь никчёмная рабыня, наложница. Но ты предпочтёшь умереть, чем, потерпев поражение, покинуть эти стены. Я обязательно дождусь этого дня, Хюррем – того дня, когда дворец этот станет для тебя могилой.» - тешилась иллюзиями Махидевран, стоя перед Топкапы и прощаясь с Дворцом, который так и не стал для неё домом. Здесь она оставляла самое важное, что было в её жизни – Мустафу. И от этого ей было невыносимо больно. Поэтому Махидевран распорядилась, чтобы няни отвели Шехзаде в библиотеку и отвлекли его ненадолго. Прощания с сыном она бы не перенесла. Махидевран с разочарованием взглянула на огромный дворец, от которого веяло холодом и предательством, села в карету и уехала в Старый Дворец, который на долгие годы станет местом обитания для вчерашней «царицы». Валиде проконтролировала отъезд Махидевран, дождалась пока Хатидже с Ибрагимом приедут из Енибахче, затем позвала Гюльфем-хатун и все вместе они отправились в Эдирне, дабы навестить новорожденного Шехзаде и присутствовать на церемонии его имянаречения. Прибыв в Эдирне, Валиде распорядилась раздать всем подданным щербет и лукум в честь рождения Шехзаде и ближе к обеду вся семья собралась в покоях Хюррем. Собравшиеся женщины с покрытыми головами приготовились к молитве. Шехзаде в это время не спал, а с интересом рассматривал на потолке солнечные блики, которые отбрасывали зеркала. Сулейман подошёл к колыбели и осторожно взял сына на руки. Повелитель, как и Хюррем, очень робел перед этим крохотным мальчишкой. В нём заключалась и сила и слабость Султана. - Твоё имя - Баязид. Твоё имя - Баязид. Твоё имя - Баязид – твёрдо произнёс Сулейман, приблизив к себе сына и нашёптывая ему на правое ухо азан. - Алла́х Превелик, Алла́х Превелик, Алла́х Превелик , Алла́х Превелик. Свидетельствую, что нет Бога, кроме Аллаха, свидетельствую, что нет Бога, кроме Аллаха. Свидетельствую также, что Мухаммед — посланник Аллаха, свидетельствую также, что Мухаммед — посланник Аллаха. Спешите на молитву, спешите на молитву. Спешите к спасению, спешите к спасению. Молитва лучше сна, молитва лучше сна. Алла́х Превелик, Алла́х Превелик. Нет Бога, кроме Аллаха. – а на левое ухо младенца Султан зачитал, как и положено икамат. - Алла́х Превелик, Алла́х Превелик, Алла́х Превелик , Алла́х Превелик. Свидетельствую, что нет Бога, кроме Аллаха, свидетельствую, что нет Бога, кроме Аллаха. Свидетельствую также, что Мухаммед — посланник Аллаха, свидетельствую также, что Мухаммед — посланник Аллаха. Спешите на молитву, спешите на молитву. Пришло время молитвы, пришло время молитвы. Молитва лучше сна, молитва лучше сна. Алла́х Превелик, Алла́х Превелик. Нет Бога, кроме Аллаха. После этого Сулейман зачитал суру «Аль-Ихлас» и аят: - Во имя Аллаха милостивого, милосердного! - Единого Всемогущего Создателя, скажи: Он - Аллах - Единый Бог и Единственный Создатель! Аллах не нуждается ни в ком и ни в чем - все нуждаются в Его Милости. Он не рождал - не имеет детей; и сам не рождён - не имеет ни отца, ни матери. Нет ни равного, ни подобного Ему, что наше виденье объять способно или земное знание может охватить. Чтение азана и икамата очень важно, ибо Божественные и священные слова должны быть первым, что донесётся до слуха младенца. Именно они символизируют величие Всевышнего Творца, содержат основную формулу Единобожия, признание которой делает человека мусульманином. Начиная с этого момента, слова азана и икамата должны сопровождать ребенка на протяжении всей последующей жизни, помогая ему и освещая его путь. - Да ниспошлет Аллах на вас и на вашего ребёнка благодать! Прояви благодарность Аллаху, Сулейман. Да станет ваш ребёнок большим, здоровым и да распространится на вас его благо! - торжественно промолвила Валиде Султан. - Да вознаградит Всевышний Аллах Вас благом, Валиде! – ответил Султан. - Пусть проявит Всевышний милость Свою к тому, кто дарован тебе, брат мой. Возблагодари Того, Кто одарил тебя им. – поздравила Хатидже. - Да проявит к тебе Аллах Своё благословение и пусть приумножит Всевышний твоё вознаграждение. – поблагодарил Сулейман. Шехзаде Баязид во время молитвы вёл себя довольно спокойно. Ни разу не расплакался и не запищал. Он внимательно смотрел своими чистыми детскими глазками на отца, будто внимая каждому слову, которое произносит Повелитель. Сулейман осторожно положил малыша в колыбел, подошёл к Хюррем и, взяв её за руку, гордо произнёс: - Я назвал нашего сына Баязидом, в честь моего прадеда Хана Султана Баязида, великого талантливого полководца. За его волю и жажду к жизни мой сын превзойдёт своего деда и прославит османский род большими победами и выдающимися завоеваниями. Сулейман и Ибрагим приняли решение выступить в поход из Эдирне, поэтому Валиде, Хатидже Султан и Гюльфем-хатун также выразили желание побыть в Эдирне до отъезда Сулеймана и Ибрагима в поход. Сулейман распорядился, чтобы в Эдирне привезли Мехмета, Селима и Михримах. Хюррем очень соскучилась по своим детям и на этот раз настояла, чтобы они остались с ней. Хюррем видела как Валиде тепло относится к их с Сулейманом детям, она очень балует внуков и с удовольствием играет с ними. Несколько месяцев проведённые Хюррем вдали от Топкапы немного смягчили отношение Валиде к опальной Султанше. Валиде довольно терпимо с ней разговаривала, без брезгливости подавала руку для благословения и приглашала на совместные завтраки с Хатидже Султан и Гюльфем-хатун. Однако в то время как Хюррем полагала, что между ней и Валиде наступила оттепель, сама Валиде приняла выжидательную позицию и своим спокойствием пустила пыль в глаза Хюррем. Всё, что нужно было Валиде, - дождаться отъезда Султана в поход, тогда Хюррем окажется наиболее уязвимой и Валиде приступит к активным действиям. Дабы приспать бдительность Хюррем, Валиде постаралась быть с ней максимально любезной и приветливой. И ей это удалось. Хюррем подумала, что более удобного случая помириться с Валиде уже не представится. Может, пришло время поговорить по душам, выслушать все претензии Валиде Султан, пойти на некоторые уступки и стать, наконец, союзниками с Валиде, а не врагами. И тогда им уже никто не сможет противостоять. Хюррем пришла к Валиде после обеда, Хатидже ушла вместе с Гюльфем-хатун прогуляться по саду. Валиде была одна и как можно правдоподобнее старалась показать, что рада визиту Хюррем. - Валиде, простите что побеспокоила Вас. Я хотела поговорить с Вами на одну очень важную для меня тему. - Ну что ты, Хюррем, какие беспокойства?!! Проходи, присаживайся рядом. Хюррем подошла ближе, приложила ко лбу ладонь Валиде Султан и присела на топчан напротив неё. - Валиде, мы долгое время не виделись. Я думаю, расстояние помогло нам забыть некоторые обиды, взаимные упрёки, неудобства, которые мы доставили друг другу. Поэтому я и пришла, Валиде Султан. Я очень хочу откровенно поговорить с Вами, хочу выслушать Вас и чтобы Вы выслушали меня, чтобы постарались понять, как бы это сложно не было. - Что ж, если ты этого хочешь, я выслушаю тебя, Хюррем. Говори. - Я прибыла в столицу как рабыня, и до этих дней я остаюсь ею. Поверьте, я знаю своё место, мне не дают о нём забыть. Каждый норовит напомнить, что я невольница. Но я не жалуюсь, отнюдь. Сколько бы лет не прошло, да хоть целая жизнь, я навсегда останусь рабыней... Рабыней любви нашего Повелителя. Кто бы и что мне не посулил, я никогда не пожелаю иной участи для себя. Я знаю, с первых дней у нас с Вами натянутые отношения, Валиде. Возможно, где-то мне не хватало выдержки и мудрости. Я была часто не права. Не приспособленная к жизни в гареме, я вместо того, чтобы повиноваться и прислушиваться, лишь бунтовала и пыталась перекроить под себя порядки и обычаи. Когда у меня не получалось, то злилась, в первую очередь на себя. - Не получалось? Хюррем, кому ты это говоришь? Я – живой свидетель того, что ты добивалась всего, чего желала. Зачем лукавить?! Я поначалу недооценивала тебя, считая обычной наложницей, как ты говоришь. Но вскоре поняла, что ты отличаешься от всех остальных рабынь в гареме. Хитростью своей, самоуверенностью, умом своим отличаешься. Здесь нужно отдать тебе должное. Ты сумела выделиться среди сотен других девушек и навсегда оставить их позади себя. Даже Махидевран Султан, мать наследника Мустафы, по решению Султана вынуждена была отправиться в Старый Дворец и захоронить там свою молодость. А ты здесь, рядом с Повелителем мира, ты родила ему третьего Шехзаде. Ты чувствуешь свою мощь, Хюррем, ты несокрушима теперь. Чего же ты ещё хочешь? - Валиде, Аллах свидетель, я не знала, что Махидевран Султан уехала в Старый Дворец. Я не просила об этом, не настаивала. В этот раз я никоим образом не влияла на решение Повелителя. И всё, чего я хочу, Вашего понимания и поддержки, Валиде. Мне и моим детям необходимо знать, что Вы протянете руку, если нам потребуется помощь. - Махидевран поплатилась за собственную глупость. Возможно, ты действительно здесь не при чём. Махидевран совершила непоправимую ошибку, пытаясь отравить тебя. И даже дело не в том, что она хотела убить тебя, подмешав в твою пищу яд, её грех в том, что она пыталась загубить жизнь ещё не рождённого наследника, члена нашей Династии. Такой проступок никому непростителен. Её ссылка - слишком мягкое наказание. Если бы ты была в курсе, то, скорее всего, вмешалась бы и добилась казни Махидевран. Поэтому-то я верю, что ты не причастна к её изгнанию из Топкапы. - Валиде, неужели Вы думаете, что я настолько кровожадна, что нарочно стала бы подстрекать Повелителя к казни матери его сына? Неужели Вы не знаете, как я отношусь к детям. Дети – это святое! И хладнокровно отнять мать у ребёнка – это кощунство какое-то, я никогда на такое не пошла бы Валиде. - Я видела на какие поступки ты способна Хюррем. И не отрицай, что на твоих руках кровь не одного человека. - Валиде, в своих поступках я руководствуюсь не только амбициями, но и совестью. Одно дело защищать своих детей и себя, а другое дело преднамеренно покушаться на жизнь другого человека. Я никогда не желала Махидевран зла, я всего лишь старалась оградить себя и детей от неё. Она же, как Вы сами видели, неоднократно загоняла меня в ловушки, наговаривала на меня, разносила сплетни, намеревалась убить меня и моего ребёнка. Когда придёт конец этой жестокости, Валиде? Когда я смогу уснуть без страха, что утро может не настать для меня? Когда я перестану прятать кинжал под подушкой, дабы защититься? – дрожащим голосом спрашивала Хюррем, пытаясь достучаться до Валиде. - В каждом моём движении, в каждом вдохе, в каждом слове лишь любовь к Сулейману. Эта такая любовь, Валиде, из-за которой я готова и в огне сгорать, и превращаться в лёд. Я родила Повелителю четверых детей, но не для того, чтобы самоутвердиться или ублажить Султана количеством наследников. Наши дети – Селим, Мехмет, Михримах, Баязид – они рождены от большой искренней любви, от взаимной любви, Валиде. То, что мы чувствуем друг к другу, выходит за рамки установленных норм и законов, традиций, условностей. Поэтому Вас так и коробит эта любовь, правда? Потому что наша любовь ломает стереотипы и столетиями сложившиеся порядки. Но поверьте мне, Валиде, я люблю Сулеймана таким, каким его не знает никто, кроме Вас. Также как Вы любите, перво-наперво, своего сына, а не Повелителя в нём, так и я больше всего на свете люблю в Сулеймане мужчину, - его самого́, а не его трон и его султанат. Я готова последовать за ним хоть на самую вершину мира, хоть на самое дно ада. Жизнь, смерть – это только предлог, главное для меня - быть там, где будет Сулейман. Но я не хочу идти вопреки всему, Валиде. Наоборот, я хочу идти по одной дороге с Вами, если Вы позволите. Я ощущаю Вашу силу и власть и хочу, дабы мы были вместе. Давайте положим конец этой вражде. – от всего сердца попросила Хюррем и, наклонившись перед Валиде, поцеловала подол её кафтана. - Встань, Хюррем и послушай меня. Мехмет, Селим, Баязид и Михримах – они не принадлежат тебе. Они - османы, члены нашей Династии и я не только протяну им руку, но и жизнь отдам за моих внуков. И меня не надо об этом просить. Ты же Хюррем сделаешь всё, чтобы по одному избавиться от всех, кто будет стоять у тебя на пути. Я тебе не нужна. Буду говорить с тобой также откровенно, как и ты со мной. Ты мне безразлична Хюррем: и твои чувства, и твои взгляды. И то, что я до сих пор терпела все твои выходки и остаюсь снисходительна к тебе, так это только из-за любви моего сына к тебе. Нет смысла отрицать, он любит тебя как безумный. Не знаю, как ты этого добилась, то ли женскими чарами, то ли колдовством, но ты дорога́ Сулейману и если с тобой случается какая-то беда, то он очень страдает. А эту боль испытываю и я. Ты права, Сулейман, прежде всего, мой сын. Я помню тот день, когда впервые взяла его на руки, когда почувствовала запах своего ребёнка. Самый благословенный запах! Он несравним ни с чем: ни с властью, ни с богатствами. И если уж так случилось, что избранницей моего единственного сына, хозяйкой его сердца и его мыслей стала украинка, проданная во дворец с невольничьего рынка, то значит на то воля Всевышнего. И хоть я с этим не согласна, но мне пришлось принять этот факт, Хюррем. Но не жди от меня большего. Наши пути никогда не пересекутся. Между нами огромная разница, Хюррем. Я принадлежу к знатному роду Менгли-Гирея Хана из Династии Гераев. А кто ты, Хюррем? Дочь священнослужителя? Ты - не ровня мне и никогда ею не будешь. Я не стану тебя всякий раз упрекать тем, что ты рабыня, но и ты не забывай, кто перед тобой стои́т. Как бы ни была сильна твоя любовь, ты всегда будешь внизу Хюррем, в моих ногах. Потому что ты, гарем, наши подданные – являетесь собственностью Султана Сулеймана. Хюррем с трудом дослушала всё, что ей говорит Валиде. Хюррем совсем не рассчитывала, что ей доведётся проглотить такое унижение. Она пришла к Валиде Султан с чистым сердцем, протянула ей руку дружбы, предложила мир, покой и взаимопонимание, а взамен получила лишь холодность, безразличие и презрение. Невозможно описать, насколько Хюррем было обидно в этот момент, она сквозь землю желала провалиться, только бы не слушать больше Валиде. Прийти к Валиде Султан было большой ошибкой. Хюррем винила себя за то, что по наивности своей размечталась о мирной жизни и задушевных беседах с Валиде и вновь подверглась беспочвенной критики и оскорблениям, которые принципиально задевают её честь и гордость. Хюррем поблагодарила Валиде Султан за содержательную беседу, учтиво поклонилась и, сохраняя собственное достоинство, покинула покои Валиде. Признаться, сама Валиде была удивлена такой реакции, она была уверена, что Хюррем опять сорвётся и устроит скандал, доказывая собственную правоту и значимость. Однако вопреки всем ожиданиям, Хюррем не поддалась на провокацию и с горьким осадком и тысячей невысказанных слов оставила Валиде Султан. Хюррем не хотела сейчас кого-то видеть и тем более говорить на эту тему. Ей нужно было осмыслить всё услышанное и окончательно заставить себя осознать тот факт, что это конец. Никогда нормальных человеческих отношений между ней и Валиде Султан не будет, она ей чётко дала это понять. И к кровавой войне с Ибрагимом прибавится ещё и противостояние с Валиде Султан, которая по всей видимости окажет всяческую поддержку зятю. Но если это их выбор, Хюррем остаётся только принять бой. И кто сказал, что исход сражения заведомо известен? Хюррем нужно было побыть одной. Она не была готова к расспросам и откровенным разговорам с Сулейманом. Поэтому она попросила у Султана без лишних вопросов отпустить её на могилу Гюльнихаль. Сулейман, видя её поникшее состояние, не смог отказать любимой и разрешил навестить покойную подругу, правда снарядил чуть ли не целое войско для безопасности Султанши. Хюррем очень давно хотела побывать на могиле Гюльнихаль, но из-за беременности, отравления, которое спровоцировало преждевременные роды, ей не представлялось возможным куда-либо выехать из дворца. Когда Хюррем подошла к могилке, полностью усеянной фрезиями, пионами и флоксами, то её сердце не выдержало и слёзы хлынули из глаз. - Гюльнихаль, подруженька моя любимая, родная моя, несчастная моя. Как же я виновата перед тобой! Как же мне замолить этот грех перед Аллахом?! – проговаривала вслух Хюррем, опустившись перед могилой на колени и бережно перебирая высаженные цветочки. – Из-за меня ты пала жертвой этого чудовища Ибрагима. Он выбрал тебя для того, чтобы поставить меня на место, проучить меня, причинить мне такую боль, от которой мне трудно будет оправиться. Но я не успокоюсь, Гюльнихаль, слышишь, я жизнь свою положу, если потребуется, но я отомщу за тебя, за твою невинно пролитую кровь! Ты ведь только начинала жить, родная моя, счастье распахнуло перед тобой свои объятия и ты кружилась в нём вольной птицей. Но недо́лог оказался твой путь, всё оборвалось в одночасье в тот миг, когда подлая чёрная душа этого шакала Ибрагима избрала тебя в качестве орудия расплаты. Так он думал сломить меня. Он полагает, что всеми решениями Султана управляю я и в смерти его брата одна лишь я виновата. Хотя это не я отдавала распоряжение, не я вложила ему кинжал в руки. Как мало Ибрагим знает Султана! Как мало он знает меня, если думает, что я всё забуду, перелистну эту страницу и буду жить дальше. Меня вообще многие недооценивают. Один лишь Повелитель знает меня настоящую, видит мою сущность. Поэтому и любит меня. Среди тысяч красавиц он выбрал меня и открыл мне свою душу. Только Сулейман и наши дети – моя семья. Больше нет никого, Гюльнихаль. И отныне я никого не хочу впускать в свою жизнь. Слишком больно терять близких людей. Слишком дорого приходится платить за дружбу, за любовь. Видит Аллах, как я хотела, чтобы Валиде забыла все обиды, чтобы посмотрела на меня другими глазами, постаралась согласиться с тем, что лучшей и более достойной женщины для Повелителя не найти. Но всё напрасно. Как бы я её не просила, что бы не говорила, как бы я не добивалась её расположения она не слышит меня, Гюльнихаль. Ибо я - пустое место, вещь, имущество Султана Сулеймана, не более того. Я знала, что ступив на одну дорогу с Сулейманом мне придётся не сладко, но я не подозревала, что эта дорога будет омыта кровью... Кровью близких мне людей. Прости, Гюльнихаль, прости, что я стала причиной того, что твоя жизнь оборвалась так рано. Прости, что сломала тем самым жизнь Матракчи. И даже если ты меня простишь, то я себя не прощу никогда. Не смогу. Пока Хюррем была погружена в откровения, которые она изливала над могилой Гюльнихаль, она и не заметила как начался дождь. Капли становились всё крупнее и крупнее и через несколько минут они уже хлестали по щекам Султанши, будто прогоняя её с этого места, дабы она прекратила терзать своё сердце. Хюррем мысленно попрощалась с Гюльнихаль, подала стражникам, стоящим поодаль, знак о том, что она собирается уезжать, села в карету и уехала обратно во Дворец. Зайдя в свои покои, слегка промокшая Хюррем, не снимая шаль с головы и не переодевшись в сухую одежду, села на тахту и уставилась в окно, по которому одна за одной стекали капли дождя, словно пытались смыть чувство вины и раскаяния Султанши. Так Хюррем неподвижно просидела до самого вечера. И нельзя сказать, что она была отягощена какими-то думами или самокопанием, просто Хюррем была опустошена. Казалось, что внутри огромная дыра и она никогда не затянется. Заблудившись в своём внутреннем мире, Султанша не обратила внимание как в покои вошёл Сулейман и некоторое время, молча наблюдал за ней. Хюррем даже не ощутила когда жгучая слеза сорвалась с её ресниц и плавно скатилась по щеке. Сулейман всё это видел, он чувствовал пустоту, бессилие Султанши. Хюррем пришла в себя только тогда, когда Сулейман положил ей руку на плечо. - Сулейман, давно ты здесь? – поинтересовалась Хюррем, смахивая горькую слезу. - Моя несравненная возлюбленная, с лицом, что прекрасней розы, расскажи мне причину твоей грусти. Поделись со мной своей болью. Что терзает твоё сердечко, Хюррем? – спросил в ответ Сулейман, присаживаясь рядом с ней. - Что бы я не делала, Сулейман, как бы не лезла из кожи вон, я никогда не буду достойной тебя в глазах твоей Валиде. Сколько бы детей я тебе не родила, скольких бы Шехзаде не подарила Династии, я всё равно останусь рабыней. Такова истина. Да, я печалюсь, но со временем я научусь жить с этой мыслью. Так что... Сулейман снял с её головы влажную от дождя шаль и заботливо расправил огненные локоны на её плечах. - Хюррем, не забивай такой ерундой свою златовласую головку. Ты же знаешь, как много ты значишь для меня. Всё остальное – мелочи! – пытался отвлечь её Сулейман. - Я хочу заботиться о тебе, не желая тебя изменить; любить тебя, оставляя тебя на свободе; принимать тебя всерьёз, ни к чему не принуждая; приходить к тебе, не навязывая себя; что-то дарить тебе, не ожидая ничего в ответ; уметь прощаться с тобой, не боясь потерять тебя навсегда; говорить с тобой о моих чувствах, не возлагая на тебя ответственность за них; делиться с тобой знаниями, не поучая тебя; радоваться тебе такой, какая ты есть. Если и ты с такими же чувствами будешь идти со мной рука об руку - мы сможем обогатить друг друга. - Сулейман, я всегда хочу быть там, где ты. Без тебя мне воздуха мало, веришь? Я тенью твоей буду, лишь бы не разлучаться с тобой ни на миг. - Ты - не моя тень Хюррем, ты - спутница моей жизни. – ответил Сулейман, заключив Султаншу в свои объятия. – Не иди позади меня - возможно, я не поведу тебя. Не иди впереди меня - возможно, я не последую за тобой. Иди рядом - и мы будем одним целым.