Золотой век Османской Империи. История любви.

Июль 1526-го года. За день до похода в Эдирне царила суета. Вся прислуга была задействована в сборах Султана и Великого Визиря в поход. Хатидже Султан, переживавшая за эмоциональное состояние Ибрагима, очень долго решалась на откровенный разговор с братом и в этот день после обеда она всё-таки переступила порог его покоев. - Повелитель, знаю, что я совсем не вовремя, но другой возможности поговорить с Вами у меня уже не будет. Я хочу это сделать до того, как Вы отправитесь на войну. - Добро пожаловать, Хатидже. Для тебя у меня всегда найдётся время. Проходи, присаживайся рядом со мной. – любезно пригласил её Сулейман и указал место на топчане. – О чём ты хотела поговорить со мной? - Повелитель, я никогда не вмешивалась в Ваши отношения с Ибрагимом и обещаю впредь этого не делать, но моё сердце не выдерживает, когда я вижу как Ибрагим мучается. Он винит себя в том ужасном происшествии, связанным с отравлением Хюррем. Ибрагим места себе не находит из-за того, что Вы не разговариваете с ним, не смотрите в его сторону. Скажите мне не как Повелитель, как брат скажите, Вы навсегда отдалили Ибрагима от себя? Он столько лет преданно служит Вам. Неужели ему нет прощения? Вы же понимаете, что он напрямую не причастен к отравлению Хюррем. - Хатидже, моя дорогая сестра, ты знаешь, как я люблю тебя и как важно для меня твоё спокойствие. Но ты права, есть вопросы, в которые ты не можешь вмешиваться. Это только между мной и Ибрагимом. Я скажу тебе кое-что, Хатидже, один раз скажу, а ты запомни: дело не в том, что Ибрагим не причастен к покушению на Хюррем, а дело в том, кого́ он годами покрывает и защищает. Благие намерения Паргалы, как ты видишь, прокладывают ему дорогу в самое пекло. И если бы я не мог простить Ибрагима, то его не было бы среди нас. На всё нужно время, сестра, время на понимание проступка, на осознание вины и время на прощение. - Повелитель, я не оспариваю Вашу точку зрения. Вам виднее как правильнее поступить. Но Вы должны знать, что Ибрагим очень страдает. Вы не просто его друг, Вы – его брат, собеседник, соратник в бою. Ибрагим полагает, что мир вокруг него постепенно рушится. То, что случилось с Хюррем, стало последней каплей, теперь даже Вы против него. Я не знаю, что стало причиной вражды между Ибрагимом и Хюррем и когда это противостояние началось, но с тех пор как Хюррем появилась во дворце, Вы одного его вини́те в любом происшествии, сгоняя на Паше всю злость. Ибрагим очень плохо спит, он часто бредит, оправдывается перед Вами во сне, без конца повторяет имя "Хюррем", стараясь, видимо, доказать Вам, что он не имеет никакого отношения к трагедиям, которые случаются с этой женщиной. Простоватая и искренняя по своей натуре Хатидже, без задней мысли и какого-либо подвоха, выложила брату всю правду, намереваясь обелить Ибрагима и выставить его в глазах Повелителя в наилучшем свете. Однако Хатидже не понимала, что своей наивной откровенностью она то́пит супруга ещё больше. Повелитель нахмурился, услышав о том, что Паргалы видит в своих снах Хюррем. И Сулейману было неважно, что именно провоцирует эти сны, он возмутился самому факту, что его женщина снится, и без того попавшему в немилость, сыну рыбака из Парги. «И какого содержания могут быть эти сны?» – промелькнуло в голове Повелителя. Но Сулейман не пода́л виду, что его зацепили откровения Хатидже и дабы поскорее спрова́дить сестру, он сказал ей то, что она хотела услышать, не отступая при этом от своей позиции в отношении Ибрагима. - Хатидже, свет мой, моя сестра, тебе не сто́ит беспокоится. Всё рано или поздно уладится. Я чувствую то же, что и Ибрагим, знаю его мысли и вижу его терзания. И я не брал бы его в поход как надёжного спутника и товарища, если бы разочаровался в нём. Я никому не могу доверить свою жизнь кроме Ибрагима. Пусть твоё сердце будет спокойно, пока Ибрагим рядом со мной, пока он идёт по тому же пути, что и я, ни ему, ни нашей семье ничего не грозит. Если же он, не дай Аллах, свернёт с этого пути, то вся ответственность ляжет на его плечи. Я же сделаю то, что полагается. - Повелитель, я боюсь, когда Вы говорите так. Не сомневайтесь ни на миг в преданности Ибрагима и его самоотверженности. Вас ожидает очень трудный и, возможно, самый важный поход. Забудьте на время об обиде, будьте рядом с Ибрагимом, сохраните его для меня, прошу Вас, Повелитель. Ибрагим – всё, что у меня есть. Я так долго его ждала, рисковала всем ради нашего счастья. Если я лишусь Ибрагима, то и жизнь для меня потеряет ценность. - Хатидже, я всегда держу обещания. Ни с Ибрагимом, ни со мной ничего не случится. Также как мы вернулись с триумфом из прошлого похода, так и в этот раз мы принесём победу, верь мне. Молитесь за нас, Хатидже. Ваши молитвы помогут нам в бою больше, чем слёзы и переживания. - Повелитель, я не прекращаю молиться о Вашем здоровье ни на миг. Да хранит Вас Аллах! После непродолжительной, но очень информативной для себя беседы, Сулейман отпустил Хатидже и не стал зацикливаться на проблемах, касающихся Ибрагима, а отправился в сад, дабы в последний раз перед походом поиграть с детьми и вдоволь натешиться общением с ними. Бо́льшей радости для Сулеймана не было, чем видеть как дружны́ и веселы́ его дети. Даже Мустафу по приказу Султана привезли в Эдирне, чтобы вся семья была в сборе перед длительным расставанием с Повелителем. Махидевран Султан довольно быстро обустроилась в Старом Дворце и поскольку она была Султаншей и матерью престолонаследника, то решила взять от своего положения по максимуму и сразу принялась устанавливать в Старом Дворце свои порядки. Слуги не смели прекословить Султанше и выполняли все её распоряжения и прихоти. Хотя Старый Дворец был полон обитателей в виде несостоявшихся фавориток Султана и прочих неугодных Главному Дворцу слуг, Махидевран с первых минут почувствовала здесь себя хозяйкой. Естественно, никто не посмел афишировать, что Махидевран пережила позорное изгнание из Топкапы и поэтому теперь она вынуждена проживать в Старом Дворце. Было ясно лишь одно: такова воля Повелителя и до отъезда Шехзаде Мустафы в санджак Махидевран Султан будет проживать в этом дворце. А почему так сложилось и что́ послужило причиной скорого переселения Султанши никто не осмелился полюбопытствовать. Именно в Старом Дворце Махидевран обрела такой желанный статус Королевы, о котором она мечтала ещё со времён Манисы. Но «Королева» оказалась очень одинокой, несчастной, без любимого мужчины, без сына, без дома. Этот дворец, в котором каждый исполняет её приказы, на самом деле стал тюрьмой для Махидевран. Не в радость Султанше полученные блага, если сам Повелитель отрёкся от неё и отобрал самое драгоценное, что у неё было – сына. Махидевран часто замыкалась в себе, жила прошлым, счастливыми воспоминаниями о Манисе и мечтами о вечной любви с Сулейманом. Махидевран могла поговорить по душам разве что с Гюльшах-хатун и то крайне редко. Когда Султанша изливала душу, Гюльшах молча слушала и тихо плакала вместе с Махидевран, ибо хорошо помнила то великолепное время, которое Махидевран Султан пережила в Манисе. Ведь всё происходило на глазах Гюльшах. Верная служанка видела как Шехзаде Сулейман увлёкся Махидевран, выбрав её среди множества других наложниц, сделал своей фавориткой, задаривал её драгоценностями, потом рождение Мустафы, переезд в столицу, с которым Султанша связывала своё безоблачное будущее. Но всем надеждам и мечтам наступил крах. - Не было никакой любви, Гюльшах, ведьма Урсула была права. Я была его увлечением, да и только. Если бы у него была ко мне хоть капля любви и уважения, он не унизил бы меня, не сослал бы меня в этот дворец, не разлучил бы меня с сыном. У Повелителя нет жалости и сочувствия ко мне, потому что он никогда не любил меня. В этом причина, теперь я это понимаю. Но сколько лжи, сколько неискренности я слышала от него! Зачем он меня убеждал, что я его единственная возлюбленная, называл первой красавицей на османских землях? Гюльбахар – «моя весенняя роза», так он говорил, глядя на меня влюблёнными глазами, во время нашей первой ночи. А я смотрела на него и верила каждому слову, не предполагая, что сто́ит ему увлечься другой женщиной, он забудет обо мне и обо всех обещаниях, которые мне давал. В чём моя ошибка, Гюльшах? Я ведь тоже хотела построить с Сулейманом семью, я родила ему здорового, славного Шехзаде и всегда относилась к нему с почтением, во всём повиновалась воле Повелителя. А он выбросил меня как использованную непригодную вещь. Это так жестоко, Гюльшах! И посмотри что вытворяет Хюррем: она ни во что не ставит ни Валиде, ни Хатидже Султан, их слово для неё ничего не значит. Она постоянно нарушает все существующие порядки, игнорирует замечания, а Сулейман не только прощает её вместо того, чтобы отрубить ей голову, а ещё больше старается ублажить Хюррем. Что она делает с ним, Гюльшах? Я каждый раз задаюсь вопросом, каким колдовством она очаровывает Султана, что его милость к ней не имеет границ?! Но по́лно, я ничего уже не смогу изменить, тем более сидя здесь, в Старом Дворце. Было́го не вернуть! Я только хочу, чтобы мне разрешили увидеть моего Мустафу, моего сыночка единственного. Как же я скучаю по нему! Моё сердце плачет, оно не сможет найти утешения, пока я не увижу моего Шехзаде. Дай Аллах, Валиде сжалится надо мной и позволит навестить Мустафу, когда Повелитель будет в походе! - Иншалла, Султанша! У Валиде Султан большое сердце, она сама мать, поэтому поймёт Вас и пригласит в Топкапы. Повелитель ничего и знать не будет. - старалась поддержать Султаншу служанка. Махидевран иногда грешила такими исповедями перед Гюльшах, но тем не менее подобные проявления слабости Султанша считала не достойным её статуса. И поэтому всегда выгоняла служанку из своих покоев после того, как в очередной раз изольёт душу. Следует отметить, что все беды Махидевран случались с ней по её глупости и неосмотрительности. И хотя Махидевран всегда пыталась переложить вину за свои страдания на Хюррем, даже Валиде Султан видела истинную картину и неоднократно делилась с Дайе-хатун своими соображениями о том, что в борьбе двух Султанш победу, безусловно, одержит Хюррем благодаря своей ловкости и мудрости. Валиде была основной сдерживающей силой в конфликте между Хюррем и Махидевран. Если бы не безоговорочная власть и суровые меры Валиде Султан, то в гареме давно началась бы настоящая бойня. Валиде никогда не скрывала, что поддерживает Махидевран, но не из-за любви к ней, а скорее из-за милосердия. Валиде не могла оставить на произвол судьбы более слабого игрока, даже если этот игрок ведёт себя, мягко сказать, не разумно. В свою очередь, поведение и поступки Хюррем были настолько кричащими и неприемлемыми для Валиде Султан, что она готова была поддержать хоть самого́ чёрта, лишь бы это было вопреки стремлениям и желаниям рыжей Султанши. На самом деле Сулейман не лукавил когда называл Махидевран невероятной красавицей. Султанша действительно славилась своей эффектной, вызывающей красотой. Но вместе с тем она была живым примером того, что мало одной красоты, чтобы удержать мужчину. При своей яркой внешности и благородном происхождении Махидевран была слишком скучной и малообразованной, поэтому не сумела сохранить чувства и интерес Повелителя, который со временем охладел к покорной и не способной на экспромты и спонтанные поступки Махидевран. В это же время по воле Всевышнего над Босфором взошла новая звезда... Звезда обычной украинской девушки Александры, - пленницы, захваченной татарами и проданной с невольничьего рынка в Топкапы, рабыни сумевшей не только провести ночь с Повелителем, а завоевать его сердце и на долгие годы лишить покоя и сна всех обитателей Главного Дворца. *** Поздно вечером Сулейман пришёл к Хюррем, в надежде провести эту ночь со своей возлюбленной. Однако Хюррем в покоях не оказалось, тогда Сулейман направился в спальню к детям. Хюррем стояла спиной к Сулейману, она задумчиво глядела в окно и напевала своим волнующим нежным голосом колыбельную для луноликой доченьки, которая заснула прямо на тахте. Моя доне люба, що на місяць схожа, Хай ця ніч не стане до тебе ворожа, Хай тобі насняться пташечки й зайчата, Посмішка матусі та обійми тата. Моя доне люба, що подібна сонцю, Хай зима не стукає у твое віконце, Хай в твоїх долонях щастя проростає, А журба, негода дім твій оминає. Моя доне щира, миле янголятко, Скарбе мій найбільший, квіточка, зернятко, Спи моя дитинко, мама поруч завжди, Доню, хай насниться тобі диво справжнє. Сулейман тихонько подошёл к Хюррем, дабы не разбудить сладко спящую Михримах. Султанша вздрогнула от неожиданности, когда её внезапно обхватили за талию сильные мужские руки. Она не испугалась, нет, руки Повелителя она узнала бы даже с закрытыми глазами. Хюррем был приятен такой сюрприз. Она уже и не ждала, что сможет провести с Сулейманом время, ведь завтра утром он отправляется в поход. - Сулейман, это ты. Любимый мой... Сулейман. - Хюррем... Моя Хюррем, твой запах сводит меня с ума. – прошептал Сулейман, прижавшись губами к её затылку. - Правда? Я тебя свожу с ума? Как же тогда ты переживёшь разлуку со мной? Неужто вернёшься с похода безумным? – заигрывала Хюррем. - Твоя кожа пахнет ванилью, твои губы слаще мёда. Я, как сумасшедший, бегу навстречу небесному сиянию твоих глаз, Хюррем. Разве существует ещё большее безумие?! – ответил ей Сулейман, резко развернув Султаншу к себе лицом и прижавшись губами к её щеке. - Сулейман, Михримах так нарезвилась за целый день, что от усталости уснула прямо здесь, на тахте, её нужно переложить в кроватку. И Повелитель с огромным удовольствием взял эту миссию на себя. Он подошёл к дочурке, аккуратно провёл пальцами по её распущенным волосам и бережно взял на руки своё самое большое сокровище. В этой хрупкой девочке было заключено всё самое лучшее, самое чистое, что было в Правителе Османской ИМперии. Пока Сулейман укладывал Михримах в кровать, он с умилением смотрел на её ангельское личико, на её чуть вздёрнутый носик и вьющиеся золотистые локоны, точно такие же как у её мамы. Когда Сулейман вернулся к Хюррем, он взял её за руку и повёл к двери. - Сулейман, куда мы идём? - Ко мне в покои. Я хочу провести с тобой эту ночь, хочу встретить с тобой рассвет. Хюррем, уходя в поход, я хочу запомнить, как прекрасны наши с тобой рассветы! Сулейман завёл Султаншу в свою спальню и приблизился к её губам, чтобы поцеловать. Но Хюррем внезапно его остановила. - В чём дело, Хюррем? Что-то не так? - Всё в порядке, Сулейман. Только у меня есть небольшая просьба к тебе. - Говори, я слушаю. Чего пожелает моя Госпожа? – в предвкушении спросил Сулейман. - Я хочу, чтобы погасили все свечи. Все до одной! Хочу, чтобы задёрнули шторы и пусть ни одна искорка от звёздного неба не проникнет в эту спальню. Я хочу, чтобы у этой ночи не было свидетелей... Только ты и я. - Что ты задумала, Хюррем? - Сделай то, что я прошу. Пусть в этих покоях не будет света, кроме того света, который излучают наши сердца. Сулейман удовлетворил такое странное желание Султанши и аги за считанные минуты вынесли все подсвечники и закрыли окна плотными занавесками, погрузив спальню в абсолютный мрак. - Ты этого хотела, Хюррем? Темноты? - Я хотела видеть только тебя, Сулейман, а не роскошь этих покоев, шелковые простыни и расписные потолки. И теперь я смотрю тебя, я слышу твой голос, ощущаю твой взгляд, скользящий по моему телу. - Хюррем, для меня остаётся загадкой, как тебе удаётся каждый раз удивлять меня и влюбляться в тебя с ещё бо́льшей силой? – спросил Сулейман, заключая Султаншу в свои объятия. Но на этот вопрос ему не нужен был ответ. Повелитель распустил собранные под тиарой волосы Хюррем и разгладил их ладонью по спине. Он вновь приблизился к её трепетным губам, но Султанша не спешила отвечать на его поцелуй. Им обоим была важна не только физическая близость, но и эмоциональная самоотдача. - Сулейман, ты знаешь меня, как никто. Ты знаешь обо мне, наверно, больше, чем сам Аллах. Мою душу знаешь, мои мысли. Я хочу, чтобы ты чувствовал меня, каждую клеточку моего тела, без мерцания свечей, без шелеста листвы за окном, без воркования птиц. Только меня одну ты должен видеть своими глазами, своим сердцем. – продолжала она будоражить своими речами Повелителя, приложив его ладонь к своей щеке и плавно проведя ею вниз по шее и до груди. – Мой шёпот, моё дыхание будут твоими путеводителями. Хотя в спальне было действительно очень темно, глаза со временем привыкли к этому мраку и всё вокруг, в принципе, можно было разглядеть. Но им было не до этого, они не сводили глаз друг с друга. Пальцы Сулеймана скользнули по гладкой шее Хюррем, губы нежно прикоснулись к её виску. Этого было достаточно, чтобы у неё закружилась голова. Сулейман на этот раз был более настойчив, вероятно от того, что желание разгорающиеся в нём уже невозможно было усмирить. Он крепко обхватил Хюррем руками и впился в её губы, не давая ей больше ни единого шанса возразить или перебить его. Хюррем поняла, что Султану трудно сдерживать порыв страсти, который она пробудила в нём, и она отпустила себя в свободный полёт, который ей даровал неистовый поцелуй Повелителя. Их силуэты, объятые темнотой летней ночи, растворились в неукротимом наваждении под названием любовь. Хюррем начала медленно расстегивать пуговицы его кафтана. Это ожидание было таким мучительным для Сулеймана, он хотел как можно скорее сбросить с себя все одежды и завладеть своей огненной возлюбленной. Но ожидание того стоило: она расстегнула все верхние пуговицы на кафтане, затем сняла с него пояс, вытащила рубашку из брюк и провела ладонью по его обнажённой груди. От её прикосновения Сулейман испытал очень сильное возбуждение, граничащее со звериной похотью. Хюррем скинула платье и отошла на шаг назад, чтобы Повелитель смог насладиться очертанием её божественной фигуры, облачённой в один лишь в наряд из тьмы. Это было выше человеческих сил - смотреть на обнажённую Хюррем, находясь на расстоянии вытянутой руки, и не дотрагиваться до неё, не ощущать её пылающей кожи. Сулейман старался побыстрее избавиться от рубашки и брюк, но руки его, словно оцепенели от нарастающего желания. Как же ему хотелось прижаться к ней всем своим телом, обжечься её горячей кожей! Султан кое-как высвободился от опостылевшей одежды, схватил Хюррем и отнёс на кровать. Повелителю было хорошо знакомо тепло, исходящее от Хюррем, но этой ночью он изучал её, будто новую книгу, исследовал каждый сантиметр её тела, каждый изгиб её соблазнительного стана. Он не оставил на Султанше ни одной клеточки без отпечатка своих губ. Ни на миг не останавливаясь, он усеивал её тело поцелуями, доводя трепетавшую под ним Султаншу до неимоверного блаженства. Хюррем почувствовала, как отросшая щетина Сулеймана, перерастающая в бороду, проскользнула по её животу, точно наждачная бумага. Но это было приятное покалывание, ни капли боли или дискомфорта Хюррем не ощутила. Пальцы Султанши пробежались по коротко стриженным волосам Сулеймана и остановились на макушке, ласково поглаживая её. Чем дальше Сулейман пробирался к её бёдрам, тем большее наслаждение испытывала Хюррем, временами задыхаясь и вслух умоляя Сулеймана пощадить её, несчастную рабу, которая теряет разум от эйфории. - Как же ты красива, Хюррем! Я не знал раньше тебя такой. Я впервые вижу тебя всю полностью, ни одна чёрточка на твоём теле не ушла от моего взора. - Сулейман, так будет всегда. Каждая ночь будет для нас, словно первая. Ты вновь и вновь будешь познавать меня, а я тебя. Султанша ощутила дыхание Повелителя на своей груди, она обхватила его голову руками и, притянув его к себе, прильнула к его губам, требуя жаркого, дерзкого, импульсивного поцелуя. Сулейман всем своим массивным корпусом взгромоздился над Хюррем, а она плотно обвила его бёдра ногами, позволяя тем самым их телам сблизиться ещё больше. Сулейман дал своей Султанше то, чего она так желала: горячий, настойчивый, быть может, даже бесстыдный поцелуй, от которого оба провалились в беспамятство. За то́, что происходило между ними дальше, уже не отвечало их сознание. Любовь, жажда, страсть, похоть – всё, что угодно правило ими, только не разум. Сулейман зажал руки Султанши над головой и жёсткими толчками проникал в неё всё глубже и глубже, увлекая Хюррем в знойные, как пустыня, и прохладные, как океан, края вожделения и нирваны. Хюррем тоже не бездействовала. Она отлично знала предпочтения Султана, его маленькие слабости и посему позволяла себе даже недопустимые вольности. Она вырвала руки из его крепкого капкана и, чтобы сдержать рвущийся наружу стон, вцепилась зубами в его плечо. Султанша провела ладонью по его густо заросшей груди, нарочно запутывая кончики пальцев в колечках его волос. Умелые тактильные ласки Хюррем, её будоражащие кровь шалости провоцировали и возбуждали Сулеймана, разжигали в нём животный инстинкт, инстинкт хищника. Двигаясь с Повелителем в унисон, и давая понять, что ей всего мало, Хюррем не на шутку раззадорила Повелителя. Он принял вызов Султанши. Сулейман подтянул Хюррем немного выше и навалился на её изнывающее от удовольствия тело. Его порыв уже ничто не смогло бы сдержать, даже если бы Хюррем закричала во весь голос, это не спасло бы её. Сулейман усилил натиск, его движения участились, стали слишком быстрыми. Хюррем, слыша его прерывистое дыхание и хрипловатые стоны, понимала, что Сулейман на исходе. Одним уверенным рывком она прижала его к себе, даря ему влажное тепло своего тела. Влюблённые слились воедино, будто языки пламени соединяются на ветру и развеиваются на Босфором, подчиняясь магическому ритму самой природы, который вознёс их на вершину блаженства. *** Мятеж янычар, возможно, и ускорил решение Сулеймана осуществить поход на Венгрию, но на него также оказало влияние поражение и пленение Франциска I императором Габсбургом в битве при Павии в 1525-м году(имеется ввиду битва за Милан и Бургундию между Францией и Испанией (Священной Римской империей)). Франциск из своей тюрьмы в Мадриде направил Султану Сулейману секретное письмо, спрятанное в подошвы ботинок его посланника, прося Султана об освобождении. Обращение Франциска I совпадало с личными планами Сулеймана в момент, когда Венгрия - страна без патриотизма и фактически без друзей - пребывала в состоянии беспорядка и раскола между «дворцовой партией» слабого короля Лайоша II с его знатью. Король Лайош II - также известный как Людовик II - представлял центрально-европейскую династию Ягеллонов, которые в разные годы правили в Чехии, Польши, Литве и Венгрии. Отец Людовика - Владислав - не имея особой связи со страной, был приглашён мадьярской знатью из Польши в Венгрию. Императора поддерживала знать, получавшая взамен небольшую поддержку от него и ещё меньшую от Запада; а также «национальная партия» Яноша Запольяи - губернатора и эффективного правителя Трансильвании (тогда венгерской провинции) с группой менее значительных магнатов, притесняемых крестьянством, которое рассматривало турок как освободителей. Сулейман, следовательно, мог войти в страну в роли врага её Короля и Императора и одновременно друга магнатов и крестьян. Основная армия выступила из Стамбула в конце июля 1526-го года. Султан Сулейман и Ибрагим Паша, как и было запланировано, выдвинулись в путь из Эдирне. Сулейман взял с собой в лагерь Мустафу, с целью наглядно показать подрастающему Шехзаде как происходят приготовления к масштабному и знаковому для Османской Империи походу. В лагере Повелителя встречали со всеми почестями его Паши. - Бехрам Паша, время выступать в поход! – объявил Сулейман, слезая с коня. - Повелитель мы готовы к войне. Ждём только Вашего приказа! – ответил Бехрам. - И я уже готов отправиться в поход! – не сдержался Мустафа. - Мустафа, я взял тебя с собой, чтобы ты своими глазами увидел подготовку в лагере. Пото́м ты вернёшься во Дворец Эдирне и вместе с Валиде Султан и тётушкой Хатидже поедешь в Топкапы. - Повелитель, сколько мне ещё ждать, чтобы пойти воевать? Вы всё время говорите «пото́м». Я уже взрослый! Сулейман рассмеялся и одобрительно потрепал сына за волосы. Мустафа расстроенно посмотрел на пашей и беев, которые стали свидетелями этой неловкой ситуации. Не мешкая, Шехзаде отправился в свой шатёр, дабы скрыться от, как ему казалось, насмешливых взглядов. Бехрам Паша последовал за Мустафой, чтобы успокоить его. - Шехзаде Мустафа, не отчаивайтесь, у Вас впереди ещё очень много походов. Повелитель просто не желает подвергать Вас опасности. Поэтому оставляет Вас во Дворце. - Бехрам Паша, скажи, а где сейчас Ибрагим Паша? - Далеко, Шехзаде, на севере. Они продвигаются в Пловдив. Це́лую неделю ехать придётся. - Неделю? Да, это далеко! Ехать нужно лесами? - Да, Шехзаде. Если ехать день и ночь, то за 4 дня можно добраться до Ибрагима Паши. Тем временем Сулейман в своём шатре совещался с пашами насчёт первоочередных действий. - Повелитель, мы должны дождаться новостей от Ибрагима Паши, который сейчас вблизи Пловдива. - Вести от Ибрагима Паши, безусловно, важны, однако нам обязательно нужно взять Петра Варадинскую крепость, а потом пустить конницу вверх по Дунаю и окружить Ирек, необходимо осадить Юлок, а затем из Осака пойдём на Буду. Внезапно военный совет перебил стражник, который зашёл в шатёр, и доложил Султану о чрезвычайном обстоятельстве. - Повелитель, как Вы велели, мы показывали Шехзаде лагерь... И вдруг Шехзаде исчез, мы даже не поняли, как это произошло. - Как это исчез?!? Как Шехзаде остался без просмотра? Куда вы, остолопы, смотрели?! Немедленно всё вокруг обыщите! - вспылили Сулейман. Перепуганный стражник откланялся и вылетел из шатра Повелителя. *** Король Лайош, осведомлённый о том, что Султан Сулейман идёт по его душу, не сидел в своём замке сложа руки. Получив известия о захвате османами крепостей Ирек, Сотин и Вокот, Лайош решил ответить Сулейману на том языке, какой он поймёт. Лайош, осведомлённый о том, что Сулейман разбил лагерь поблизости Белграда, дал распоряжение главнокомандующему своих войск Полю Тамо́ри собрать самых преданных и подготовленных воинов и устроить засаду на пути у Ибрагима Паши, когда тот будет возвращаться в военный лагерь. Лайош приказал выбрать удобное место и напасть на Великого Визиря. Живым Ибрагим Паша не должен доехать до лагеря. Гибель Великого Визиря, по мнению Лайоша, серьёзно подкосит Султана Сулеймана и усмирит его амбиции. По чудовищному стечению обстоятельств навстречу Ибрагиму Паше по собственной инициативе выехал Шехзаде Мустафа, считая что таким образом он докажет свою мужественность и самостоятельность. Рыцари Поля Тамо́ри, замаскировавшись под венецианцев и устроив на пути Ибрагима западню, прятались в лесных зарослях, поджидая свою жертву. Когда Шехзаде Мустафа проезжал мимо этой ловушки, он услышал какой-то шелест, странный шум между деревьями, как будто за ним кто-то следит. Мустафа слез с коня и внимательно стал присматриваться вглубь чащи, нет ли так кого-нибудь. У мальчишки конечно не было на лбу написано, что он Шехзаде, но судя по экипировке и по коню, на котором он ехал, стало ясно, что юноша не из простых смертных. Рыцари не знали как себя вести: то ли взять незнакомого мальчика из знатного рода в плен, а потом шантажировать им Ибрагима Пашу, то ли пропустить его и сконцентрироваться исключительно на Великом Визире. Поль Тамо́ри подал своим воинам знак, чтобы они окружили случайного гостя. Шехзаде не успел глазом моргнуть, как его со всех сторон обступили рыцари в доспехах. По их снаряжению Мустафа смекнул, что перед ним стояли венецианцы. - Я – Шехзаде Мустафа - сын Великого Правителя Османской Империи Хана Султана Сулеймана. Если приблизитесь ко мне хотя бы на шаг, то все поплатитесь жизнями! Так и знайте! – твёрдо предупредил Мустафа не́другов на итальянском языке, которым он неплохо владел благодаря Ибрагиму. Однако воинов Поля Тамо́ри ничуть не смутило заявление Мустафы. Они, наоборот, порадовались, что им в руки приплыла более крупная рыбка, чем Великий Визирь – сам наследник Османский Империи теперь в их власти и при помощи него они смогут верёвки вить из Султана Сулеймана. Мустафа достал меч из ножен и приготовился обороняться. Как только один из лиходеев начал наступать на Мустафу, другой воин подкрался сзади и попытался схватить мальчика. Шехзаде сопротивлялся и старался вырваться из лап нападающих лже-венецианцев. Но вдруг Мустафа услышал глухой свистящий звук. Рыцарь, который удерживал Мустафу, силой грудью словил заслуженную шальную стрелу. Бравые османские воины во главе Малкочоглу Бали-бея посыпались со всех сторон и выступили в защиту престолонаследника. Один за другим гнусные венецианцы падали на землю перед Шехзаде Мустафой. Всё произошло настолько быстро, что юноша не мог поверить своему освобождению. - Шехзаде, Вы в порядке? Вы не ранены? – разузнал Бали-бей, как только зарубил последнего рыцаря Поля Тамо́ри. - Малкочоглу Бали-бей! Я не ожидал тебя здесь увидеть. Отец не говорил, что ты прибудешь в лагерь. Бали-бей, который хорошо знал порядки и соблюдал субординацию, не посмел расспрашивать Шехзаде о том, как он оказался в лесу один и почему вообще он отправился в дорогу без сопровождения. - Я обязан передать Повелителю важную весть. Он знает о моём приезде, Шехзаде. – почтительно ответил Бали-бей. – Но моя первоочередная задача - обеспечить Вашу безопасность и доставить Вас в лагерь. Немного отвлечёмся и уделим внимание личности этого мужественного и отважного воина. Бали-бей был представителем уважаемой династии Малкочоглу, которая служила Османской империи в XIV - XVI веках. Род Малкочоглу - знаменитый род османских военных и политических деятелей, берущих своё начало от Малкоч-бея. Малкоч-бей - основатель рода Малкочоглу - происходил из сербского рода, обращённого в ислам. Малкоч-бей участвовал при набегах на Балканы, где и привлёк внимание Султана. Он служил при Султанах Мураде I и Баязиде I. Участвовал вместе с сыном Мустафой-беем в Первой Кампании против Косово в 1389-м году. Малкоч командовал лучниками на правом фланге, Мустафа - на левом фланге. В битве при Никополе в 1396-м году Малкоч-бей служил командиром левого крыла армии Османской империи. В XIV - XVI веках в роду Малкочоглу при Султанах Мехмеде II и Баязиде II были самые успешные воины, в это же время они стали известны в Румелии. Позже род осел недалеко от Силистры. Малкочоглу Бали-бей - знаменитый османский военачальник, известен также как Коджа Бали-бей. Он был на год младше Султана Сулеймана. За свои военные заслуги и преданность Османскому государству карьера Малкочоглу стремительно шла вверх. Так, в 1521-м году, 26-летний Бали-бей после участия в сражении при Белграде становится Бейлербеем Белграда и Боснии. Бали-бей был высоким крепким молодым человеком. Чернявый, широкоплечий, с хитрым орлиным взглядом, острым подбородком, густыми лощёнными усами над верхней губой и хронически-строгим, угрюмым выражением лица, - он создавал впечатление грубого и крайне неуступчивого воина. Но на самом деле у Малкочоглу было очень доброе сердце. В силу его недоверчивости и подозрительности, Бали-бей неохотно подпускал к себе людей. Тот, кто сумел стать его другом, а это было весьма непросто, мог рассчитывать на Малкочоглу в любое время суток. Настоящим другом для Малкочоглу был Насух-эфенди. Бали-бей был таким воином, который действует в первую очередь не саблей, а разумом. Он всегда найдёт выход и правильное решение в любой, даже самой критической ситуации. Бали-бей говорил очень мало, но толко́во, без излишних гримас и ухмылок. Он мог без колебаний за самое опасное задание, если он в него верит. Несмотря на все свои заслуги и военные достижения, сердце Бали-бея до сих пор оставалось свободным. Он, конечно, время от времени развлекался с девицами из чайханы, но всё это было на одну-две ночи, несерьёзно. Малкочоглу всегда отмахивался от расспросов Насуха-эфенди, мол "не родилась ещё та женщина, блеск глаз которой затмит блеск моего меча". Таким образом, ловко расправившись с засланными королем Лайошем венецианцами и разбив их засаду, Малкочоглу Бали-бей с чистой совестью добрался до лагеря Повелителя и привёз с собой бесцеремонно сбежавшего Шехзаде Мустафу. В лагере к этому времени уже царил переполох, Шехзаде искали чуть ли не под каждым кустом и камнем. Сулейман собирался вскочить на коня и вместе с Ибрагимом помчаться в лес, чтобы разыскать Мустаф, но в этот момент в лагерь въехал Малкочоглу со своим отрядом. Шехзаде Мустафа ехал рядом, уверенно держась в седле, но неуверенно смотря в навстречу приближающемуся отцу. - Малкочоглу, немедленно доложи, где был Шехзаде? Где ты его встретил? - Повелитель, я по Вашему приказу направлялся в лагерь. В лесу я услышал шум и крики Шехзаде Мустафы, который храбро отбивался от нападающих на него венецианцев. - Что ты такое говоришь? Как они посмели напасть на моего сына? Этого не может быть! - Повелитель, я тоже об этом подумал. Поэтому допросил одного из предателей перед тем, как отрубить ему голову. Это были люди короля Лайоша, они по его распоряжению устроили ловушку на пути Ибрагима Паши и хотели, чтобы он не доехал до лагеря. Но когда они заметили Шехзаде Мустафу, то решили воспользоваться случаем и схватить его. А пото́м, вероятно, намеревались использовать Шехзаде как основной козырь против Вас. Мы вовремя подоспели, Повелитель, Шехзаде не пострадал. Ни один волос не упал с его головы, я руча́юсь. Посланники короля Лайша, все до единого, мертвы́. - Этот проклятый Лайош затеял смертельную игру. Что ж, если он жаждет крови, я омою его кровью эти земли! – закричал рассерженный Сулейман, для которого нападение на Шехзаде стало последней каплей. Султан вспыхнул неудержимым желанием как можно быстрее отрубить Лайошу голову. – Малкочоглу, ты ещё раз доказал свою верность Османской Империи. О твоей смелости и храбрости ходят легенды. Ты спас жизнь Шехзаде Мустафы. Проси у меня, что пожелаешь! – смягчившись, обратился он к Бали-бею. - Повелитель, служить Вам и Династии – честь для меня. Если я могу принести Вам хоть какую-то пользу – это наибольшая радость для меня. Ваши похвалы ценнее любых наград. Ибрагим не был в восторге от такой выслуги Малкочоглу, которая в очередной раз возвысила его в глазах Повелителя. Их обмен любезностями заметно раздражал Паргалы и он хотел поскорее удалиться в свой шатёр, дабы не наблюдать как Султан обзаводится новым другом. Но Повелитель скомандовал Великому визирю и Бали-бею пройти в Главный шатёр и ждать его там. Затем Сулейман недовольно взглянул на сына, который от страха и неловкости прижимался к своему коню, и приказал ему подойти. Мустафа, опустив голову, нерешительно подошёл к отцу, всерьёз побаиваясь, что разозлённый Повелитель может сорвать своё негодование в присутствии всех подданных. Сулейман, будучи не только любящим отцом, но и мудрым Правителем не стал унижать сына на глазах у всех. Приблизив Мустафу к себе, он немного наклонился и сурово промолвил ему на ухо: - Больше никогда не смей так поступать. Куда бы ты не пошёл, я должен знать об этом! Тебе ясно? - Простите, Повелитель. Я хотел добраться до лагеря Ибрагима Паши, дабы Вы увидели, что во мне нет страха перед трудностями. Но такого больше не повторится. Даю слово! Сулейман выпрямился и более спокойным тоном ответил сыну: - И ты настаивал, чтобы я в поход тебя взял?! Как я могу взять в поход Шехзаде, который самовольно сбегает из лагеря? Собирайся, Мустафа! Ты возвращаешься во Дворец! - Повелитель, я думал я ещё на день останусь с Вами... - Ты ещё смеешь мне о чём-то говорить? Для того, чтобы идти в поход недостаточно сильной руки и острого меча, Мустафа. Нужна строжайшая дисциплина и большие навыки не только в военном, но и в управленческом деле. - Отец, но где же мне приобрести эти навыки, если Вы не берёте меня в поход? - Придёт время и ты отправишься с свой санджак, Мустафа, там и наберёшься опыта и необходимых знаний. А сейчас ты поедешь обратно во Дворец Эдирне. - Как прикажете, Повелитель. Мустафа ушёл собирать вещи, а Повелитель взял у Бали-бея письмо от Ибрагима Паши и вместе они удалились в Главный шатёр. "Повелитель, как я Вам и обещал, от меня будут только хорошие известия. Венгры отступают и открывают перед нами те пути, о которых Вы нам говорили. Мы захватили крепости Ирек, Беркасова Сотин, Вокот, Борак, Митровица и прилегающие территории. Народ умоляет о помиловании и сдаётся. Кто не сдаётся, тот повешен. Наш флот продвигается по Дунаю, наши пушки рушат крепости. Повелитель, Ваши рабы с нетерпением ждут встречи с Вами, а неверный Лайош в своём замке в Буде дрожит от страха и считает дни до смерти Великий Визирь и Ваш верный товарищ Ибрагим ". *** После того как Хюррем вместе с детьми вернулась в Стамбул, Валиде Султан решила не упускать такую возможность и вновь попытаться избавиться от Хюррем, но сделать это она задумала так, что и комар носа не подто́чит. То, что в своё время не удалось сделать глупой Махидевран, в этот раз завершит Валиде. И поскольку никто и ничто не может разлучить Сулеймана и Хюррем из-за слепой любви Султана к хитрой наложнице, то единственное, что остаётся сделать – это вырвать из него эту любовь, вместе с сердцем, если понадобится. Валиде задумала такой план, который абсолютно скомпрометирует Хюррем в глазах Султана и нанесёт сокрушительный удар по несносной рабыне. Валиде приказала Дайе организовать в Мраморном Павильоне встречу с одним из самых знатных купцов и в то же время самых завидных женихов столицы - Хасаном-эфенди. На время похода Хюррем решила принять не оборонительную, а скорее выжидательную тактику. Для того, чтобы не навредить ни себе, ни детям, Хюррем вела себя достаточно скромно и старалась не противоречить Валиде, которая открыто заявила о своей неприязни. Нельзя сказать, что Хюррем без Сулеймана оказалась совсем беспомощна и ей легко было навредить, но всё же с поддержкой Султана она чувствовала себя в разы увереннее. Тем более, когда бо́льшая часть дворца не испытывала к Хюррем нежных чувств, а наоборот исходила завистью и злобой от того, что Султанша получает от Повелителя желаемое даже вопреки установленных порядков и традиций. Поэтому Хюррем старалась не нагнетать обстановку и не кичиться своим привилегированным положением. Она была довольна любезна со всеми служащими в гареме, не спорила, не провоцировала скандалы, не требовала к себе повышенного внимания. Такое поведение Хюррем походило на поведение настоящей Султанши. Пережив столько горя и разочарования, а вместе с ними и невероятные взлёты, любовь и счастье, Хюррем действительно изменилась. В ней не угасло бунтующее пламя, но она стала степеннее и мудрее, теперь она не распыляла свой огонь в сторону первого встречного, на которого подует ветер. Она обуздала этот ветер и теперь сама выбирает ему направление. Затишье, которое последовало от Валиде после жёсткого разговора в Эдирне, не сули́ло ничего доброго. Хюррем понимала, что грядут перемены и поэтому не теряла бдительность, стараясь глаз да глаз следить за детьми и за их распорядком дня, а также не выпускала и́з виду гарем со всеми его пересудами. Без преувеличения можно сказать, что Хюррем была с головой погружена в заботы о детях, ибо с рождением Баязида, хлопот существенно прибавилось. В то время, как новорожденный Шехзаде постоянно находился на руках у Хюррем, а Селим едва делал свои первые шаги, Мехмет и Михримах становились настоящими принцем и принцессой. Эти бойкие дети не давали никому соскучиться во дворце. Мехмет и Михримах уже неплохо разговаривали на родном им турецком языке, к тому же им назначили учителей, дабы они с первых лет своей жизни начали изучать арабский язык и фарси. Чувствуя свой статус чуть ли не с пелёнок, наследники Династии вели себя соответственно. И если Мехмет, как мальчик, прислушиваясь к наставлениям отца, старался быть выдержанным, гордым, достойным Шехзаде, то Михримах благодаря той же безграничной отеческой любви, а также кокетству и ослепительной красоте, которые она вобрала от матери, постепенно превращалась в капризную, спесивую и привередливую девчушку. Мехмет с большой охотой посещал уроки и внимал тем знаниям, которые передавали ему учителя. Он с удовольствием слушал рассказы о далёких неизведанных странах, где не ступала ещё нога османов, а также о великих завоеваниях его предков – Султана Селима I и Султана Баязида I. Как и его брат Мустафа, Мехмет с особым рвением занимался фехтованием. Но так как Шехзаде был ещё маленьким, уроки проводились с использованием деревянных мечей. Хюррем наблюдала за успехами сына и была очень довольна и спокойна за него. А вот Михримах требовала более тщательного контроля. И не только из-за того, что её капризы и требования порой доводили до нервного срыва Сюмбюля-агу, который безумно любил и всячески баловал маленькую Султаншу, но и потому что няней Михримах была Асийя-хатун, плавающая меж двух берегов – Ибрагимом и Хюррем – словно корабль сбившийся с пути. Утро маленькой Михримах начиналось почти всегда одинаково. Собственные слуги помогали принцессе умыться, одевали её в те платья, которые она сама выбирала среди десятков сундуков, которыми были обставлены её покои. Заплетать свои роскошные длинные волосы Михримах доверяла только маме. Такие колоски и косички, как плела дочке Хюррем, никто не мог больше повторить во дворце. А маленькая принцесса хотела всегда выглядеть идеально, от кончиков пальцев до кончиков волос. Михримах любила часто переодеваться, смена нарядов 5-6 раз в день было нормой для луноликой красавицы. Если вдруг Михримах не смогла выбрать ни одно из имеющихся у неё платьев или все наряды ей внезапно надоели, то служанки, набрав в охапку самых дорогих тканей, тут же мчались к дворцовым портным, передавая пожелания Султанши сшить, например, вишнёвое платье с огромными белыми цветами на подоле. И неважно, что наоборот смотрелось бы красивее, это прихоть маленькой Госпожи, никто не смел оспаривать её. Таким образом, заказанные Михримах немного чудаковатые платья шились за считанные часы. Михримах ни в чём не знала отказа, поскольку все знали, кто́ в является самой большой слабостью Повелителя трёх континентов. Единственная, кто имел влияние на Михримах и мог приструнить её в отсутствие Сулеймана, была, конечно же, Хюррем. Михримах, как и её братья, очень любила Хюррем, всегда тянулась к ней, старалась подражать своей маме, её походке и манере разговаривать. Хюррем обожала каждого из своих детей, они чувствовали это. Султанша зацеловывала их с ног до головы, сама будила их по утрам и укладывала спать, напевая любимые колыбельные. Мехмет, Михримах, Селим и крошечный Баязид буквально купались в этой заботе и непроизвольно отдавали своей маме во сто крат больше чистой детской любви и тепла. Мехмет и Михримах, переходящие в более сознательный возраст, видели и понимали, что происходит вокруг. Они знали, что их мама – особенная в этом дворце, дети чувствовали насколько трепетно и нежно Повелитель относится к их матери, как ни к одной другой женщине в Топкапы. И это ещё больше придавало им значимости и уверенности в себе. Однажды произошёл такой инцидент, который поставил в неловкое положение многих в Топкапы и навсегда обозначил преимущество Михримах над всеми остальными обитателями Главного Дворца. После обеда Хюррем обычно собирала детей на прогулку в саду, где ни все вместе любили запускать в фонтане маленькие игрушечные кораблики. Корабль Михримах всё время заплывал дальше, чем кораблики её братьев Мехмета и Селима, из-за чего Мехмет злился на сестру. Но зато у Мехмета лучше получалось ловить бабочек, которые он потом всё равно как старший брат передаривал Михримах. В этот день Михримах, не уступающая хитростью своей матери, сослалась на то, что у неё немного болит нога и отказалась идти на прогулку. Вместо этого она попросила у Хюррем разрешения побыть некоторое время в её покоях, потому что они гораздо просторнее, чем детские покои и из них есть выход на террасу. Само собой разумеется, Хюррем позволила Михримах остаться в её покоях и приказала Асийе-хатун и Нигяр-калфе приглядывать за шубутной Султаншей. После того, как Хюррем вместе с сыновьями и Валиде Султан ушла в парк, Михримах недолго сумела высидеть, изображая из себя больную. Вскоре после ухода матери, девочка начала один за одним открывать сундуки с платьями и тканями Хюррем, рассматривая каждый наряд и пытаясь примерить его на себя. Наткнувшись на очень красивую шёлковую шаль, расшитую золотыми нитями и жемчугом, Михримах не удержалась и набросила её на себя. Шаль оказалась для Михримах словно платьем золотым, покрывающим её всю, от головы, до пят. Но принцессе было этого мало. Михримах открыла самую большую шкатулку, где Хюррем хранила украшения, дарованные Повелителем, и выгребла своими маленькими ручками всё содержимое шкатулки на́ пол. Асийя наблюдала за всем этим бардаком, но даже не пыталась остановить Султаншу. Хюррем очень ревностно относилась к своим вещам и ей не нравилось, если кто-либо их касался, в том числе и дети. Асийя понимала, что если Хюррем застанет Михримах в самом разгаре нелицеприятного занятия, то конечно же сорвёт в первую очередь гнев на служанок и нянек. Но Асийя готова была стерпеть крики Хюррем Султан, так как знала, что затем Михримах ожидает не ме́ньшая порка. Михримах Султан, убеждённая что лучшего наряда ей не найти, закрепила шаль брошью, чтобы та не спадала с плеч и выглядела как настоящее платье. Потом принцесса ещё долго перебирала груду маминых украшений, но так и не смогла выбрать одно единственное, которое дополнило бы её новый взрослый образ. Поэтому Михримах, недолго думая, принялась вешать себе на шею и на руки все ожерелья, бусы и браслеты, которые ей понравились. Вдруг взгляд Султанши упал на роскошную диадему, усеянную бриллиантами и рубинами. Михримах со скоростью света подлетела к тумбе, где лежала диадема и, став на носочки, дотянулась до неё. Надев на голову очень дорогое и хрупкое украшение ручной работы, Михримах с восхищением посмотрела в зеркало и почувствовала себя истинной Королевой. Избалованная принцесса, конечно, не понимала что, надев золотую шаль поверх синего бархатного платья, обвешавшись всеми украшениями, да ещё и со съехавшей на́бок великоватой для её головы диадемой, девочка больше напоминала цыганку, нежели Султаншу. «Такую красоту должны увидеть все!» – подумала Михримах и решила выйти из покоев Хюррем. Луноликая девочка была полна уверенности в своей непревзойдённости, никому бы и в голову не пришло поспорить с этим и тем самым разозлить любимицу Султана Сулеймана. Михримах очень важным и вальяжным шагом, копируя свою мать, спустилась в ташлык. Маленькая Султанша надеялась, что все наложницы в гареме, увидев блеск её короны, тот час же умрут от зависти. Но внезапное появление в центре зала пёстро разодетой девчушки вызвало неожиданную реакцию у невольниц. В гареме как раз был обед и девушки оживлённо разговаривали об очередном уроке танцев, на котором обучали особым эротическим движениям. Когда Сюмбюль-ага увидел спускающуюся по лестнице Михримах, то сам открыл рот от удивлени, но как полагается, объявил во всеуслышание: «Внимание! Михримах Султан Хазретлери!». Наложницы так и застыли с ложками у рта, увидев Михримах. Всё произошло так быстро, что девушки, увы, не смогли сдержаться и смех сам по себе вырвался наружу, о чём они безусловно сожалели, ибо такая открытая насмешка над Султаншей могла им дорого обойтись. Громкий хохот, который раздавался в гареме, услышали возвращающиеся с прогулки Валиде вместе с Хюррем и Шехзаде Мехметом, Селимом и Баязидом. Михримах, обмотанная драгоценностями и убеждённая в своём превосходстве, ужасно смутилась, когда вместо ожидаемого восторга и возгласов восхищения, она услышала в свой адрес громкий издевательский смех. Луноликая Султанша не могла понять почему все вокруг над ней смеются. Но и терпеть такое унижение принцесса не стала. В этот момент в девочке вспыхнуло данное ей от рождения чувство принадлежности к величайшей Династии в мире и это породило в ней необъятных размеров гордыню, с которой Михримах и её близким людям придётся бороться всю жизнь. - Всем молчать! Тихо, я сказала! – тоненьким писклявым, но звонким голосом приказала Михримах. В гареме мгновенно воцарила тишина. Наложницы с интересом смотрели на Михримах Султан и ждали, что же она скажет дальше. - Я – Михримах Султан, любимая дочка Султана Сулеймана. Вы все - мои слуги. Я сделаю с вами, что захочу! Мне можно всё. Потому что Я – Михримах Султан! И я запрещаю вам смеяться, запрещаю вам говорить. Если кто-нибудь хоть словом обмолвится обо мне, мой папа сразу всем вам отрубит головы. – важничала Михримах, топая со всей силы ногой по мраморному полу. Михримах ещё много чего готова была рассказать наложницам об их абсолютном бесправии и многочисленных обязанностях, но случайно отведя взгляд в сторону, девочка увидела только что вошедших в гарем Хюррем и Валиде Султан, по суровым лицам которых можно было прочитать, что ничего хорошего маленькую проказницу не ждёт. Валиде велела служанкам отвести Шехзаде в их покои, а Хюррем она скомандовала идти за ней. Хюррем, поджав губы, кивнула Сюмбюлю, чтобы тот увёл Михримах в её комнату, а сама последовала в покои Валиде Султан. Там на Султаншу опять высыпался ворох упрёков и обвинений, будто Хюррем не состоялась как мать. - Хюррем, теперь я очень сомневаюсь, что ты колыбельные поёшь детям на ночь. На самом деле ты забиваешь им головы непозволительными для их возраста мыслями. – возмутилась Валиде. - Вместо того, чтобы обогащать их знаниями, ты потакаешь всем их капризам, вооружаешь их властью и показываешь своим дурным примером, что такое распущенное поведение остаётся безнаказанным. Если не возьмёшься за ум, Хюррем, я изолирую детей от тебя, ибо с таким воспитанием ни один из них не вырастет достойным членом Династии. - Валиде, Михримах совсем ребёнок, неужели вы не понимаете? Её забавный поступок и такая трогательная реакция на всеобщее осуждение лишний раз доказывает это. – усмехнулась Хюррем. – Я никогда не сеяла и не стану сеять в моих детях дурные мысли, отягощать их души пагубными желаниями и безнравственными стремлениями. Не равняйте меня с Махидевран. Мои дети взращены исключительно на любви и преданности к нашему Повелителю. Михримах для меня не оружие, Валиде, она - мой ребёнок, моя луноликая доченька и я никому не дам её в обиду, а также никогда и никому не позволю её использовать в грязных играх. А та власть, которой якобы злоупотребляет Михримах, на самом деле дана ей от рождения, Валиде. И Вы прекрасно об этом знаете. Но у Вас связаны руки. Вы ничего не можете сделать кроме того, что вновь вылить на меня ушат претензий и оскорблений. Потому что Вас заботит не то́, что я внушаю своим детям, оставаясь с ними наедине, а то, что Михримах, несмотря на свой возраст, в этом дворце, в столице, да и во всём государстве на голову выше Вас, Валиде, и всех ваших дочерей вместе взятых. Вас злит сам факт того, что с появлением Михримах Вы навсегда потеряли Вашу позицию как самой могущественной женщины Османской Империи. И пусть, по Вашему мнению я – пустое место в Топкапы, но Михримах – член Османской Династии. И здесь Вы бессильны, Валиде. Ради одной улыбки Михримах Повелитель, не раздумывая пожертвует Вами, своими сёстрами, друзьями визирями, кем угодно... - Но и тобой мой сын тоже с лёгкостью пожертвует, Хюррем. Не сомневайся! – съязвила Валиде. - Да, и мной, если потребуется. В отличие, от Вас, Валиде, я отдаю себе отчёт в этом. – ответила Хюррем, поставив точку в этом разговоре. Встреча, которая должна была послужить началом конца для Хюррем Султан, состоялась через несколько дней после приезда всей семьи из Эдирне. Валиде Султан говорила с Хасаном-эфенди через ширму и разговор этот был строго конфиденциальным, о нём знала лишь Дайе-хатун. - Моё почтение, Госпожа. Как только услышал, что Вы желаете видеть меня, то бросил все дела приехал к Вам. Это большая честь для меня, моя Госпожа. - Добрый день, Хасан-эфенди. Это хорошо, что ты прибыл в назначенное время. Надеюсь, ты был осторожен, как тебе советовала Хазнедар-уста и никто в городе не знает, что ты находишься здесь?! Валиде намеревалась провернуть такую провокацию, которая попахивала серьёзным скандалом. Ей совсем не нужно было, чтобы третьи лица знали, что Хасан-эфенди приезжал в Главный Дворец по просьбе Валиде. - Конечно, Госпожа, я отправился сюда без каких-либо разъяснений и никому ни словом не обмолвился, куда я еду и зачем. - Прекрасно, Хасан-эфенди. Если и впредь будешь таким же сообразительным и исполнительным, то твоя жизнь сложится самым наилучшим образом. - Моя Госпожа, я рад служить Вам и османской Династии и выполню любую Вашу просьбу или приказ. - Тогда слушай меня, Хасан-эфенди. И слушай внимательно. Ты будешь выполнять всё в точности, как я велю, и не смей задавать вопросы или проявлять излишнее любопытство. Мы вместе с тобой вступаем на очень скользкую и опасную тропу, но я уверена, мы оба только выиграем от этого. Ты должен передать мне свою печать на некоторое время. Когда всё будет закончено, я тебе её верну. Кроме того, ты завтра же напишешь письмо Хюррем Султан. Содержание письма мы с тобой сейчас подробно обсудим. Все лица, которые впоследствии могут быть задействованы в этом деликатном деле, будут также выполнять мои распоряжения, но тебе запрещено контактировать с ними, также как и им с тобой. Вести переговоры и решать острые вопросы ты можешь только со мной. Для этого тебе нужно будет оповестить Дайе-хатун. После того как Хюррем Султан получит письмо, она непременно наведается к тебе. Ты должен быть любезен и учтив с ней. Не исключено, что Хюррем Султан явится к тебе, как обычная хатун, а не как Султанша. Но важно, чтобы как можно больше людей запомнило, что тебя неоднократно посещала таинственная гостья. Во всех вопросах содействуй Хюррем Султан, она должна поверить тебе и не заподозрить подвоха. - Госпожа, для меня будет большой честью принимать у себя Хюррем Султан. Я встречу её надлежащим образом. – ответил Хасан-эфенди и глаза его загорелись от предвкушения пикантного задания. – Но не могли бы Вы точнее объяснить суть моих обязанностей в этом деле и что должно привести ко мне глубоко почитаемую мною Хюррем Султан. - А теперь поговорим о письме. После обсуждения всех деталей коварного плана Валиде Султан, Хасан-эфенди, вознаграждённый внушительной горстью золотых дукатов, отдал Султанше печать и удалился из Мраморного Павильона также незаметно, как и прибыл сюда. После этого Валиде велела Дайе, чтобы та привела к ней в покои служанку Хюррем – Асийю-хатун, которую перед отъездом в поход протекционировал сам Ибрагим Паша на случай, если Валиде понадобится исполнительный человек из окружения Хюррем Султан. Валиде с глазу на глаз переговорила с Асийей, строго проинструктировала её насчёт писем, которые будут поступать от Хасана-эфенди и отпустила девушку. Признаться, Асийя была вне себя от радости, что может наконец-то сослужить службу Валиде и тем самым помочь загнать в угол Хюррем. На следующий день Хюрем Султан получила весьма неожиданное письмо. - Султанша, в гарем доставили письмо. Тайно. Передали мне так, чтобы Дайе-хатун не увидела. Ага, который отдал мне это письмо, сказал что оно должно как можно скорее попасть к Вам в руки, Госпожа. – пролепетала Нигяр, войдя в покои Хюррем. - От кого это письмо, Нигяр? - От одного очень уважаемого купца из столицы - Хасана-эфенди. Сутанша, я думаю, если он пишет Вам, то это письмо нельзя проигнорировать. «Достопочтенная Хюррем Султан. Денно и нощно молюсь о Вашем здоровье и прошу у Аллаха долгих лет жизни Вам и Вашим детям. Разрешите обратиться к Вам с очень важной просьбой. Я не смел бы Вас беспокоить, не будь это дело таким срочным. Я знаю, что Вам пришлось пережить большую утрату и ни в коем случае не хочу ворошить Вашу рану. Но если я промолчу, то сделаю ещё хуже, поскольку знаю, насколько трепетно Вы относитесь к светлой памяти Гюльнихаль-хатун. Я не меньше Вашего скорблю по Гюльнихаль-хатун, которую глубоко уважал, не только как великолепного учителя, но и как прекрасного человека. Я был лично знаком с Гюльнихаль-хатун и восхищался её блестящим умом и невероятной скромностью. Поэтому я решился обратиться к Вам за помощью, так как хочу предотвратить ужасную несправедливость и не позволить осквернить память о Гюльнихаль-хатун. Как Вам известно, талантливый художник Насух-эфенди несколько месяцев перед свадьбой посвятил строительству собственного дома, который преподнёс в качестве подарка многоуважаемой Гюльнихаль-хатун. В этом доме Насух-эфенди мечтал слышать весёлый голос своей супруги и звонкий смех детей. Но так распорядилась судьба, что за несколько мгновений эфенди потерял и супругу и мечты. На всё воля Аллаха. Обо всём этом я знаю, потому что часто общался с Насухом-эфенди перед его свадьбой, он покупал у меня товары и мы допоздна засиживались в моей лавке, попивая имбирный чай и размышляя о будущем нашего великого государства. Теперь же, когда Насуха-эфенди долгое время нет в столице по вполне объяснимым причинам, его дом заколочен и пустует, вокруг него сложилась катастрофичная ситуация, моя Госпожа. Недобросовестные чиновники положили глаз на землю, на которой построен дом Насуха-эфенди и через суд пытаются доказать, что дом хоть по всем документам и принадлежит Насуху-эфенди, но земля эта больше двух лет назад была отведена под постройку медресе. То есть постройка дома на этой земле не санкционирована, никто такого разрешения Насуху-эфенди не давал. Соответствующая жалоба уже подана в суд и в ближайшие дни ка́дий вынесет решение по этому вопросу. Мои осведомители сообщили, что прошение об отчуждении земли, скорее всего, будет удовлетворено и в таком случае дом, который должен быть стать семейным гнездом для Гюльнихаль-хатун будет снесён в кротчайшие сроки. Узнав о намерении чиновников отнять землю у Насуха-эфенди, я хотел сразу же написать ему в Эдирне. Но пото́м передумал, посчитав, что таким образом ещё больше огорчу моего близкого друга. В этой спорной и деликатной ситуации уповаю только на Вас, Султанша, на Ваше влияние и мудрость. Поскольку Вы покровительствовали Гюльнихаль-хатун, то надеюсь Вы не сочтёте за наглость моё обращение к Вам и не допустите чтобы Насух-эфенди лишился дома, в который он вложил столько сил и любви и в котором живёт душа его супруги Гюльнихаль-хатун. Ваш верный подданный Эвлейми Хасан-эфенди." - Султанша, Вы изменились в лице. Что случилось? Хасан-эфенди чем-то огорчил Вас? - Эти неблагодарные крысы хотят наложить свои лапы на дом Матракчи! Они воспользовались отсутствием Насуха-эфенди и намереваются отобрать у него последнее, что до́рого ему. В такое тяжкое время, когда Повелитель и наше войско в походе, когда никто не сможет им сопротивляться, ка́дии без труда примут решение об отчуждении земли и снесут дом Матракчи. Проклятье! – процедила сквозь зубы Хюррем. - У Насуха-эфенди хотят отнять дом? – в шоке переспросила Нигяр. – Но как это возможно Султанша, этот дом даровал Насуху-эфенди сам Повелитель. Ка́дий разве может вынести решение вопреки воле Повелителя? - Верно, на построение дома наш Повелитель выделил средства. Но Матракчи сам следил за строительством дома и хлопотал по поводу покупки земли. Мне кажется, что Насуха-эфенди обманули и теперь пытаются лишить крыши над головой. Будто и без того на его судьбу мало горя выпало. Но я так просто этого не оставлю! Я не позволю этим негодяям отнять дом моей дорогой Гюльнихаль. - Султанша, что ты планируешь делать. Тебе нельзя в это вмешиваться. Будет суд, ты не можешь на него влиять. Это не в твоей власти. Ты сама сказала, что Повелитель в походе и каждый неверный шаг может стоить тебе жизни. Ты сейчас наиболее уязвима, не глупи, дождись возвращения Повелителя. Я уверена, что он в один миг решит эту проблему и накажет всех виновных. - Нигяр, пока Повелитель вернётся, да ниспошлёт ему Аллах сил и здоровья, ка́дий , который вероятней всего подкуплен, отдаст этот дом под снос. И тогда наказания, которые последуют от Повелителя, не согреют сердце Матракчи. Дом ведь не вернёшь, не отстроишь заново. Тот самый дом, порог которого когда-то переступила Гюльнихаль, будучи невестой, тот самый дом где они стали законными супругами и в котором всё освещено улыбкой моей драгоценной подруги. - Султанша, но может ты хотя бы посоветуйся как правильнее поступить в данной ситуации, чтобы не подставить себя? Обратись к Валиде, она более опытна в этих вопросах. - Призна́юсь, у меня тоже в начале проскочила такая мысль в голове. Но последний мой разговор с Валиде Султан в Эдирне сжёг все мосты между нами. Я пришла к ней с открытым сердцем в надежде, что она протянет мне руку и зароет топор войны. Но Валиде чётко обозначила между нами разницу и дала понять, что мир и согласие между нами невозможны. Я не стану больше перед ней унижаться и просить о чём-либо. Не сомневаюсь, что Валиде возможно и помогла бы дельным советом, но цена этому совету будет слишком высокая. Валиде ничего не делает просто так, тем более для меня. Я не готова ей платить. Поэтому я буду действовать так, как считаю нужным. А время расставит всё на свои места и покажет правильными ли были мои поступки. - Что ты хочешь сделать, Хюррем? Доверься мне, я смогу помочь тебе. - В первую очередь мне необходимо увидеться с отправителем этого письма – Хасаном-эфенди и подробно расспросить его о том, кто замешен в этом грязном деле и когда состоится суд. У меня такое предчувствие, Нигяр, что без Ибрагима Паши здесь не обошлось. Это он перед походом проинструктировал своих людей, дабы не дать мне соскучиться во время отсутствия Повелителя. - Но на территории Топкапы делать это крайне опасно. Ты же знаешь, за тобой следят, Хюррем. - Я и не планирую так рисковать. Я поеду в город под предлогом покупки украшений. – ответила Хюррем – Нигяр, напиши Хасану-эфенди, что завтра я желаю встретиться с ним. - Как скажешь, Хюррем. Но надеюсь, ты понимаешь, что ты ввязываешься в крайне опасное дело. Ни одна из Султанш до этих пор не позволяла себе вмешиваться в вопросы, которые выходят за рамки гарема. Даже если ты окажешься тысячу раз права, Повелитель тебя по голове не погладит. - Нигяр, если бы я всего боялась, то не была бы сейчас единственной женщиной Падишаха и матерью его четверых детей. Так что, готовься! Завтра ты со мной поедешь в город, дабы никто не заподозрил меня. Валиде и Дайе-хатун доверяют тебе и будет лучше, если ты поедешь со мной. Таким образом, у них не возникнет сомнений на мой счёт. Следует отдать должное Валиде Султан, она хорошо изучила Хюррем и рассчитывала на такую её реакцию. Поэтому дальнейшее развитие событий не было неожиданностью для Валиде. Вечером Хюррем пожаловала к Валиде Султан, чтобы попросить разрешения на выезд, мотивируя его необходимостью развеяться, а заодно и присмотреть ткани и украшения для Михримах Султан. Хюррем, которая была уверена, что умело извернулась перед Валиде и без труда получила согласие на поездку в город в сопровождении Нигяр-калфы, даже не догадывалась под каким пристальным надзором она находится и какая страшная игра вокруг неё разворачивается. Ближе к полудню следующего дня Хюррем в неприглядном наряде скромной хатун отправилась в город. На ней было однотонное льняное платье болотного цвета и такого же цвета покрывающая голову шаль. Понять, что перед вами Хюррем Султан было практически невозможно. Однако две отличающие черты выдавали в ней грациозную Султаншу – это её глаза, пронизывающие своим чарующим взглядом любого, кто осмеливался открыто смотреть на неё, и походка Хюррем - уверенная, вальяжная, слегка чванливая, покачивающая её лёгкий стан, но это отнюдь не портило её, наоборот, придавало ей особый шарм и исключительность. Сулейман легко узнал бы свою возлюбленную в толпе случайных прохожих именно по её величавой твёрдой походке. Сто́ит также отметить одну особенность во взгляде Хюррем Султан. У неё были не просто удивительные глаза, они были и правда загадочно волшебными, ибо их оттенок каким-то необъяснимым образом изменялся в зависимости от того наряда, в который была облачена Султанша. Цвет её глаз таинственным блеском выгодно подчёркивал то или иное платье, будто сливаясь с ним и делая образ Султанши ослепительно прекрасным. Так было и в данном случае, когда на Хюррем было надето наиболее непрезентабельное платье, но магический изумрудный оттенок, которым загорелись её от природы синие глаза, стал словно продолжением этого платья. Поэтому Султанше трудно было оставаться незамеченной. Хотела того Хюррем или нет, но этими двумя своими особенностями она притягивала к себе внимание и неподдельный интерес горожан, стоило ей только выйти из кареты и ступить шаг в направлении дома Хасана-эфенди. Хюррем нарочно оставила карету подальше от дома эфенди, дабы никто не заподозрил, что к купцу пожаловала уважаемая госпожа. Затем Хюррем в сопровождении Нигяр и таких же переодетых стражников прошла вдоль по улице и остановилась в самом её конце, возле дома Хасана-эфенди. Хюррем немного замешкалась. Внутренний голос будто нашёптывал ей, что лучше остановиться, так как обратной дороги не будет. Но желание проявить себя, доказать, что она может решить проблему и без участия Валиде, не прибегая к посторонней помощи, взяла верх и Хюррем вошла в дом. Хасан-эфенди, подготовленный к приходу Хюррем, говорил с ней наперёд заученными фразами. Эфенди засуетился и стал предлагать Султанше чай, лукум, ревани, баклаву и другие диковинные десерты, которыми он заранее запасся, с нетерпением ожидая визит многоуважаемой гостьи. Хюррем с опаской относясь ко всему неизвестному, а тем более к этому странному эфенди, который якобы желал блага покойной Гюльнихаль, отказалась от всех предложений и предпочла перейти сразу к делу. Хюррем не терпелось выяснить, каким образом возможно предотвратить отчуждение земли, принадлежащей по закону и по совести Насуху-эфенди. - Скажи, Хасан-эфенди, насколько продажные те чиновники, которые жаждут заполучить землю Насуха-эфенди? Ты ведь знаешь их, верно? - Моя Госпожа, не подумайте, что у меня какие-то общие дела с ними. Возможно, мы перекидываемся парой слов на рынке, но и то сугубо о торговле и поступающем из Венеции товаре. Моё мнение об этих беях не отличается от мнений других честных торговцев. Кахт̀ан-эфенди и Макту́м-эфенди очень падки на деньги, они найдут любую возможность, дабы изыскать выгоду для себя. - Как думаешь, если им предложить внушительную сумму денег, они откажутся от своих требований? - Не знаю, Султанша, это дело через три дня будет рассматриваться ка́дием в суде. Вряд ли возможно повернуть ход событий в обратную сторону. - Вот что Хасан-эфенди, мне ни в коем случае нельзя выдать себя. Если кто-то доведается, что я вмешалась в это дело, то я могу не дождаться возвращения Повелителя из похода. Хасан-эфенди, ты выступишь посредником между мной и теми чиновниками. Предложишь этим алчным эфенди выкуп за отказ от их требований, да такой, чтобы у них от удивления и жадности глаза на лоб полезли. Я завтра пришлю к тебе своего человека, он передаст тебе золото. И позаботься, чтобы они отдали тебе все документы, которые собирались представить ка́дию. - Я поговорю с ними, моя Госпожа, можете не беспокоиться. Я Вас уверяю, как только они увидят блеск золотых дукатов, то станут гораздо сговорчивее. - Хорошо, Хасан-эфенди. Будь внимателен и крайне осторожен. Никто не должен знать о том, что мы с тобой задумали. Огласка повлечёт за собой необратимые последствия. Нам нужно продержаться до приезда Повелителя, поэтому прежде чем отпустить Кахт̀а́на-эфенди и Макту́ма-эфенди с горой золота убедись, что они будут держать рот на замке. - Всё сделаю в лучше виде, Султанша. Да хранит Вас Аллах! Вы откликнулись на мою просьбу о помощи и не сочли её за наглость с моей стороны. - И тебе создастся, Хасан-эфенди, за то, что ты известил меня, а не стоял трусливо в стороне, наблюдая, как бесчинствует несправедливость. Гюльнихаль-хатун и Матракчи Насух-эфенди очень близкие мне люди и я на многое готова пойти, чтобы защитить их. Ты и сам это видишь, поскольку я нахожусь здесь, в твоём доме, в тайне ото всех. – заговорческим тоном ответила Хюррем. – Мне пора, Хасан-эфенди. Жди от меня известий и обо всех непредвиденных обстоятельствах или отклонениях от плана немедленно докладывай мне. Ты можешь передавать мне письма через Нигяр-калфу. Только ей ты можешь доверять и больше никому. Кто бы не пришёл от моего имени и какое бы богатство не обещал, не верь никому, слышишь?! - Конечно, Султанша, я буду поддерживать с Вами связь только через Нигяр-калфу. Не тревожьтесь, Аллах поможет Вам восстановить справедливость, ибо Вы идёте на риск ради благого дела. Окончив разговор с Хасаном-эфенди. Хюррем вышла из его дома и быстрыми шагами направилась к карете. Правда, на улице её ждал неожиданный сюрприз: было как-то подозрительно лю́дно, местные жители один за другим катили телеги, женщины кучковались в небольшие собрания возле своих домов, дети, словно их конфетами поманили, дружно высыпали на улицу и шумно резвились как раз напротив дома Хасана-эфенди. И всё это было неспроста. Хюррем не знала, что у её нового друга есть ещё одна Госпожа, приказы которой он неукоснительно выполняет. Как Валиде того хотела, Хасан-эфенди всё устроил так, чтобы визит таинственной дамы не обошёлся без внимания его соседей и случайных прохожих. Поэтому Хюррем всю дорогу от дома Хасана до своей кареты чувствовала себя будто под увеличительным стеклом. Невзрачный внешний вид Нигяр-калфы и стражников, следовавших за ней, спутали мысли горожан. Они, конечно, не догадались, что мимо них, словно фурия, пронеслась Хюррем Султан, но явно заинтересовались, кто же эта молодая особа, которая вхожа в дом к уважаемому эфенди и у которой имеется собственная карета и слуги?! Хюррем выдохнула с облечением, когда они с Нигяр сели в карету и лошади галопом помчали их обратно в Топкапы. Хюррем едва успела переступить порог своих покоев, как сзади её окликнул взволнованный Сюмбюль. - Сюмбюль, что тебе нужно? Я жутко устала и нет желания обсуждать гаремные сплетни. - Султанша, ну что Вы?!? Я спешил к Вам по другому поводу. – заулыбался Сюмбюль, который хотел как можно быстрее обрадовать Хюррем. – Я целый день ждал вас, чтобы вручить письмо от Повелителя. Гонец прибыл сразу после Вашего отъезда, моя Госпожа. Я забрал письмо и хранил от посторонних глаз, хотел лично передать Вам его в руки. В глазах Хюррем вспыхнуло такое искреннее и необъятное счастье, что даже если бы к её ногам сейчас пали все земные блага и власть, - это ни шло бы ни в какое сравнение с письмом, написанным Сулейманом. Хюррем велела Сюмбюлю и прислуге удалиться и с нетерпением развернула свиток, в котором находилось письмо. Каждое слово в этом любовном послании было пропитано нежной грустью и страстью, истомлённой ожиданием . «Моя Хюррем, сошедшая с неба Западного на земли Восточные, моя златовласая, несравненная, огненная Султанша. Разлука с тобой - самое тяжёлое испытание для меня. Ни одна война, ни одно сражение не будут такими тягостными для меня, как слёзы и тоска моей возлюбленной. Душа моя, свет мой, зной мой... Знаешь, иногда хочется не думать, а всё равно думаешь; хочется чтобы не было холодно, а всё равно холодно; хочется смеяться, но я пла́чу. Хочу, чтобы ты сейчас была рядом со мной, ничего не говорить, а только смотреть на тебя и без слов разговаривать с тобой, настолько долго, насколько хватит моей жизни. О чём говорить?! О том, что ты мне очень нужна, о том, как сильно я скучаю по тебе. Моя Богиня, мой южный ветер, моё восходящее солнце, единственное моё сокровище среди всех миров. У меня сердце изнывает от боли и лишь из твоих рук я готов испить лекарство. Я живу одной лишь мечтой – вновь возродиться от улыбки твоей, что озаряет мой путь. Я пришёл в этот мир не для того, чтобы жить, а для того, чтобы любить тебя, моя Хюррем.» Последующие дни Валиде, не особо полагаясь на сообразительность и хитрость Хасана-эфенди, начинает вести с Хюррем переписку от его имени, воспользовавшись печатью, которую на днях купец передал Валиде. К тому же Валиде Султан осмеливается вместе с письмами доставлять Хюррем сундуки с дарами от благородного купца, в которых содержались самые дорогостоящие персидские ткани и украшения. Хасан-эфенди не сильно заморачивался на счёт того, чем может закончиться эта история, для него было важным лишь обещание, данное Валиде Султан, о том, что она похлопочет, дабы налоги на ввозимый товар существенно скостили. Словам Валиде Султан Хасан-эфенди безоговорочно поверил, ибо на тот момент она являлась самой могущественной женщиной в Османской Империи, матерью действующего Султана и, конечно же, она имела огромное влияние на своего сына. Поэтому Хасан-эфенди во всём слушался Валиде Султан и, по сути, не имея выбора, согласился на такую сомнительную и рискованную сделку. Первые письма, которые Хюррем получила якобы от Хасана-эфенди содержали в себе положительные известия о том, что встреча с любителями лёгкой наживы состоялась успешно и они согласны отказаться от своих требований за определённую плату. Хюррем сдержала обещание и в скором времени к Хасану-эфенди наведался преданный Султанше ага и привёз 50 000 акче, как того требовали не чистые на́ руку Кахта́н и Макту́м. После того как они получили деньги из рук Хасана, Хюррем снова пожаловала в дом к услужливому эфенди, дабы убедиться, что чиновники передали все документы на землю, которые у них имелись. Теперь Хюррем не опасалась суда по этому делу, поскольку у Макту́ма и Кахта́на не было не единой зацепки для того, чтобы ка́дий воспринял их иск всерьёз. Второй визит Хюррем к Хасану также не остался без внимания местных жителей, которые уже начали перешёптываться о том, что молодой и завидный купец наконец-то обзавёлся невестой. Хюррем насторожило, что каждый её приезд вызывает такой повышенный интерес среди горожан, но предпочла считать это обыкновенным совпадением и выбросила дурные мысли из головы. Хюррем была довольна собой. Она доказала себе, что способна уладить чрезвычайную ситуацию и без влияния Валиде или кого-либо из членов Династии. К тому же, Султанша радовалась, что приобрела надёжного и верного помощника в лице Хасана-эфенди, который может стать её прямым осведомителем об обстановке во внешнем мире. Хюррем, уверенная, что вопрос с землёй улажен в её пользу, вернее, в пользу Матракчи, успокоилась и её жизнь вошла в прежнее русло. Султанша не прекращала переписку с Хасаном-эфенди, которая в основном состояла из вежливого обмена благодарственными посланиями и скромными подарками. Со стороны Хюррем эти дары выражались в виде золота, со стороны Хасана – в виде дорогостоящих тканей и изысканных предметов интерьера, как-то: подсвечники, вазы, тарелки, керамические статуэтки. Письма передавались строго через Нигяр-калфу. Однако Хюррем и в страшном сне не могла представить, что все письма, поступающие от Хасана-эфенди, выходили из-под пера Валиде. А письма, отправляемые Хюррем, не доходили до Хасана, ибо бойкая Асийя-хатун, следившая за каждым шагом Хюррем и Нигяр, умело перехватывала послания новоиспечённых союзников. Таким образом в руках Валиде находились все рычаги управления в грамотно спланированной ею же игре по изъятию земли и дома Насуха-эфенди. *** В Ватикане наблюдался настоящий переполох. Папа уже осведомлён, что Венгрия вскоре падёт к ногам османов, крепости захвачены, а Султан Сулейман направил войско на Буду. Если не защитить Буду, большая беда ждёт весь христианский мир. Папа принял решение открыть казну церкви для помощи королю Лайошу. Если Лайош победит в этой битве, Церковь вернёт себе всё сполна, а если же победу одержит Султан Сулейман, то проиграют все. Армия Султана Сулеймана I достигла границ Венгрии к концу августа 1526-го года. Основой их войска была многочисленная конница, причём каждый всадник имел при себе двух лошадей (одного для себя, другого для добычи). Османы рано осознали преимущества огнестрельного оружия и создали лучшую в тогдашней Европе артиллерию. Заручившись поддержкой Бали-бея и его отряда, направился вместе со своим войском на Буду. Повелитель, восседающий на гнедом коне по кличке Рион, был горд, уверен в своём могуществе и настроен исключительно на победу. Через несколько дней Сулейман приказал разбить лагерь недалеко от Белграда, там он ожидал прибытия Ибрагима после осады одной из стратегически-важных крепостей и подробного доклада от него о ходе военных действий. Более двух недель Султан и его верный друг Паргалы не видели друг друга, пока Ибрагим завоёвывал крепости. Но льды между ними так и не оттаяли. Сулейман был сердит на Ибрагима, он не мог искоренить в себе чувство обиды за то, что Ибрагим, защищая Махидевран, проявил неосмотрительность и в итоге Хюррем была отравлена. Поэтому несмотря на все заслуги Ибрагима и его неоспоримые достижения в этом походе, Сулейман разговаривал с ним довольно хо́лодно и грубо. Одновременно с этим Малкочоглу Бали-бей был удостоен самых высоких публичных похвал от Повелителя за его верную службу на благо османского государства и за спасение сына в том числе. Такое отношение Султана к Малкочоглу очень задело Ибрагима, который увидел в молодом отважном юноше серьёзного соперника для себя. Репутация Бали-бея была безупречна, он славился своими военными достижениями, преданностью Османской Династии, а также чистотой сердца и помыслов, чего так не доставало Ибрагиму Паше. В главный шатёр вошёл Малкочоглу и принёс Повелителю весть, которая могла отвлечь его от тяжёлых раздумий и сейчас, как никогда, была необходима Сулейману. - Повелитель, прибыл гонец из столицы, он передал письмо для Вас... Письмо от Хюррем Султан. – доложил Бали-бей и протянул Султану свиток. - Хорошо, Малкочоглу. Я благодарен тебе за службу. Позже обсудим первоочередные действия. – распорядился Сулейман, чувствуя как его сердце забилось чаще, когда он брал в руки письмо от Хюррем. Когда Бали-бей вышел, Сулейман поспешно развернул письмо, отбросив свиток в сторону. Перед его глазами замелькал знакомый, каллиграфически чёткий, аккуратный почерк. Каждая буква в письме отличалась небольшим уклоном вправо и была выведена с особым старанием, а это значит, что его улыбчивая Султанша лично писала эти строки, уединившись ото всех и не доверив такое интимное послание ни одной живой душе. Лицо Повелителя, которое ещё пару минут назад было хмурым и напряжённым, вдруг просветлело и непроизвольно расплылось в улыбке. «Сулейман, единственная моя отрада во всей Вселенной, моему пронзённому сердцу нет на свете лекарств. Душа моя жалобно стонет, как свирель в устах дервиша. Без лица твоего милого я, как Венера без Солнца, или же маленький соловушка без розы ночной. О, Сулейман! В этом дворце я погибаю без тебя, каждая стена здесь давит на меня. Тебе неве́домо как я скучаю по тебе! Как душа требует возлюбленного моего... Не тело, а душа. Как выворачивает меня наизнанку от недостатка родных рук и глаз. Вот тогда я хочу кричать на весь мир, как сильно я по тебе скучаю! Мой Падишах, пока читала твоё письмо, слёзы текли от радости. Может из-за расставания, а может, от благодарности. Ведь ты наполнил чистое воспоминание драгоценностями внимания, сокровищницу сердца моего насытил ароматами страсти. Каждое утро я просыпаюсь и единственное, что я хочу увидеть - это тебя, Сулейман. Но ты так далеко от меня, в чужих краях. Меня не покидают волнения и страх за твою жизнь. Султан моего сердца, не оставляй меня одну, не заставляй думать тёмными ночами, о том жив ли ты, или нет. Не дай Аллах по вине неверных будет пролита твоя кровь на их земле. Пусть в этом жестоком сражении твоя рука будет крепка, а меч острым. Да убережёт тебя Аллах от предательства твоих спутников и коварства врагов. Я знаю как сложен и опасен твой путь, Сулейман, но мои молитвы будут сопровождать тебя на каждом шагу и ты всё сумеешь преодолеть. Молю Аллаха, чтобы эта долгая разлука не стёрла меня из твоей памяти, Сулейман, чтобы мой голос не утих в твоём сердце и твои мысли не пленила чаровница, бабочкой порхающая на завоёванных тобою землях. Пообещай, что не забудешь меня; пообещай, что дороже меня не найдёшь, что также как называешь меня, никого и никогда назвать не сможешь. Если захочешь узнать, как сильно я люблю тебя, постарайся поймать каждую каплю дождя, падающую на землю... Те, которые ты поймал - это твоя любовь ко мне, а те, которые не смог поймать, - это моя любовь к тебе, Сулейман. Ты - мой князь, мой Владыка и Господин. Если нет солнца на небе, то всё живое погибает, так и я погибаю без тебя. Твоя тоскующая, умирающая от разлуки и одиночества, несчастная рабыня Хюррем.» Её письмо стало глотком свежего воздуха для Сулеймана в этом невыносимом августовском зное, беспощадно прожигающем землю. Он вновь и вновь перечитывал эти строки, наслаждаясь каждым словом. Сколько раз он прочитал письмо? Трудно сказать. Сулейман и сам сбился со счёта. Он приложил край письма к своим губам и вдохнул его запах, стараясь уловить хотя бы малейшую нотку пряного аромата рук его любимой женщины. Он был счастлив, что от Хюррем наконец-то пришла весточка, но в то же время его больно ранили беспокойство и тревоги Султанши. Он верил, он ощущал каждой своей клеточкой, как Хюррем ежеминутно молится о нём, как тяжело ей перенести эту разлуку. Её поддержка была так важна для Сулеймана. Повелитель, испытывая невероятный порыв и чувство единения со златовласой Султаншей, тут же сел за стол и принялся писать ответ своей возлюбленной. «Султанша моя, горлица моя, свет мой, рай мой. Я хочу стать дождём, чтобы будить тебя по утрам, хочу стать ветром, чтобы чувствовать тебя, хочу стать солнцем, чтобы согревать тебя, хочу быть всем для тебя. Если бы ты была словом на моих устах, я бы не разговаривал, если бы ты была единственной слезой в моих глазах, я бы не заплакал, чтобы не потерять тебя. Без тебя, без твоей любви все богатства этого мира ничтожны. Твои тревоги ранят мне душу, моя лучезарная, ясноликая Хюррем. Неужели ты не знаешь, что меж небесных и земных границ все женщины на этом свете мной поделены на тебя и женщин остальных?! Ты - вокруг, Хюррем, в каждом луче солнца, в каждом отблеске луны в полуночном небе, в каждой крупице земли, по которой ступает моя нога. Слишком много тебя... В моих мыслях... В сердце... Во мне... Внутри... Но только не рядом. Этой тёмной ночью мне не уснуть без тепла твоих рук, без нежности твоего взгляда. Хочу лежать под твоей рукой, задыхаясь, но не смея шевельнуться, чтобы не разбудить тебя; проснуться от твоего утреннего, нежного, тёплого взгляда; вспоминая тебя, ощущать, как холодеют кончики пальцев; умирать от любви, падая в твои объятия. Хочу, чтобы так было всегда. Можно, я сегодня переночую в твоём сне?» Сулейман поставил печать, свернул письмо и вызвал гонца, дабы тот срочно доставил его в Топкапы. Затем Сулейман собрал в своём шатре экстренный военный совет, чтобы окончательно расставить приоритеты и раздать надлежащие инструкции. Ибрагим, прибывший в лагерь день назад был неразговорчив и непривычно скромен. На протяжение всего совещания Великий Визирь от силы два-три раза высказался по существу, а в остальное время молча наблюдал за поведением своего друга и по совместительству Повелителя трёх континентов. Когда все паши и беи разошлись и в шатре остались только Ибрагим и Сулейман, Паргалы первым начал мирную беседу, дабы разрядить обстановку между ними. - Повелитель, хочу Вам доложить, что Вы не напрасно возлагали такие большие надежды на Хызыра-реиса. Он с честью прославляет Ваше имя и держит Средиземноморье в постоянном страхе. - Хайр-ад-Дин не только известный мореплаватель и отчаянный пират, он, прежде всего, отважный воин, Ибрагим. Я ни капли не сомневался в Хызыр-реисе, поручая ему взять под контроль все прибрежные зоны Средиземноморья и стать грозой для папских галер. Имя Барбароссы обрастает легендами в Европе. Его ищут и не могут найти, а он появляется повсюду. – ответил Сулейман, испытывая гордость и удовольствие от преданной службы Хызыра, которая за короткий срок даёт такие впечатляющие результаты. - Испанские галеры перехватили Барбароссу, когда он перевозил изгнанных мавров, не имевших возможности самостоятельно переселиться из Андалузии в Африку. Барабаросса прибавил эти галеры к своему небольшому флоту из тридцати пяти галиотов. Также он завладел папскими галерами, а их экипажи сделал гребцами. Среди пиратов было много превосходных моряков, немало удачливых, благородных, ярких, необычных, порой жестоких и знаменитых пиратов. Но только несколько из них могут без всякого преувеличения называться Великими. Одним из таких Великих пиратов и самих выдающихся турецких флотоводцев, без сомнения, был «Гроза Средиземноморья» - Хайр-ад-Дин Барбаросса. На самом деле настоящее имя его было Хызыр. Он родился в 1475-м году и был одним из четырёх сыновей православного албанца Якова, гончара по профессии, который со своим семейством проживал на родине поэтессы Сапфо, одной из жемчужин Греции - острове Лесбос. В юности Хызыр принял ислам и последовал за своими старшими братьями, предпочтя мирной профессии производителя посуды романтику и опасность морских путешествий. Ещё мальчишкой Хызыр бросил гончарный круг и с тех пор не расставался с морем. Известно, что один из братьев Хызыра погиб в бою с европейцами. Сам же Хайр-ад-Дин спустя годы перешёл под руководство старшего брата Аруджа и стал одним из самых грозных пиратских капитанов Средиземного моря. Братья снискали себе славу удачливых пиратов и предприимчивых людей. Это позволило им договориться с эмиром Туниса, чтобы получить в свое распоряжение райский остров Джерба, который на долгие годы стал их основной базой и местом накопления ценностей. Барбаросса был плотного атлетического сложения, невысокого роста, светло-серые глаза пирата украшали высокие широкие брови. Взгляд его чаще всего был серьёзным, мрачным, стремящимся, что выдавало в нём храброго морского волка, однако улыбка ему тоже была к лицу. Он слыл добродушным пиратом, но во гневе не имел предела жестокости. Хорошо знал море, предвосхищал приближение ураганного северного ветра Бора. Безошибочно находил путь среди песчаных отмелей Сирта и умел прятать свои корабли у острова Йерба в закрытой бухте. Прозвище свое Барбаросса (от «Barba» -борода и «rossa» - рыжий), он унаследовал от старшего брата Аруджа, обладающего большой огненно-рыжей бородой, которую он всячески холил и лелеял. У самого Барбароссы борода не была такой большой и рыжей, да и стриг он её практически по корень. Арудж был более крепкого телосложения, чем его младший брат, повыше ростом, да и поопытнее, что касается морских баталий. Он следовал только своим принципам и редко прислушивался к чужому мнению. Хотя его товарищи, которым он всецело доверял, считали Аруджа компанейским, приветливым корсаром с широкой натурой. Арудж был неукротим в своей ярости и неистов в бою, Хайр-ад-Дин - более осторожен и осмотрителен. Султан Селим Явуз, в короткую передышку во время завоевания Египта узнав, что о храбрости и бесстрашии Барбаросы и его брата уже слагают легенды, долго присматривался к шальным пиратам. В конце концов, Явуз решил, что лучше иметь их в союзниках, нежели в противниках и выказывал им знаки благоволения. Селим I выдал Аруджу штандарт бейлербея с конским хвостом, прибавив к награде коня и ятаган. На Запад от Нила перед глазами арабов тянулась Африка, новый континент, который они осваивали так же, как европейцы Америку. Здесь Барбароссе пригодились полк янычар и батареи осадных орудий, которыми его снабдил Селим I. С целью воспрепятствования постоянным нападениям алжирцев на испанские корабли в 1514-м году испанцы выстроили в заливе на прибрежном острове Пеньон-де-Алжир крепость, из которой полностью контролировали алжирскую гавань и угрожали движению судов. Пиратский флот Аруджа терроризировал все порты Средиземноморского побережья, а в 1516-м году он смог с помощью хитрости и вероломства захватить Алжир, и стал его новым владыкой под именем Барбароссы I. Так, Аруджа начал создавать собственное государство на побережье Северо-Западной Африки. Но, увы, не всем грандиозным замыслам и мечтам амбициозного пирата суждено было свершиться. Спустя год хладнокровному Аруджу удалось отогнать вторгнувшихся испанцев от Туниса до самых Балеарских островов. Но в ходе боёв с испанскими солдатами за Тлемсен, на реке Саладо, он потерял сначала руку, а потом и жизнь. После смерти старшего брата в 1518-м году вся власть над Алжиром и пиратскими флотилиями в несколько тысяч человек перешла в руки Хайр-ад-Дина. В том же 1518-м году Хызыр-реис провозгласил себя Султаном Барбароссой II и признал верховную власть Османской Империи. С этого времени Хайр-ад-Дин продолжил дело старшего брата и повёл корабли брата тем же бесповоротным курсом на Запад, продолжив захваты новых земель. Команды кораблей перенесли на него кличку покойного Аруджи – «Барбаросса» (Рыжебородый). Испанцы готовили нападение на Алжир, Хайр-ад-Дин предвидел такой оборот дела. 17 августа 1518-го года многочисленная испанская армия под командованием вице-короля Сицилии Уго де Монкады подошла к стенам Алжира. Испанцы требовали немедленной сдачи. Хайр-ад-Дин отказался, решив стоять до конца. Монкада готов был штурмовать крепость, но командующий артиллерией отговорил его, предложив подождать подкрепления, посланного султаном Тлемсены. Внезапно налетевший сильный ветер уничтожил 26 испанских кораблей. Погибло около четырёх тысяч солдат. Без особых усилий Барбаросса расправился с остатками испанской армии. Хайр-ад-Дин направил послов в Стамбул, чтобы официально подарить провинцию Алжир Султану Селиму I и далее править как его наместник. С помощью турецких янычар Хайр-ад-Дин возвратил себе почти всё, что было завоёвано испанцами, однако крепость Пеньон-де-Алжир осталась под испанским контролем. В 1520-м году, после смерти Султана Селима I, город Алжир был отобран у лишившегося турецкой поддержки Хайр-ад-Дина одним из местных кабильских вождей. Тогда Хызыр был вынужден вернуться на родину в Джиджель. Сулейман I Кануни, самый великий из всех Султанов Оттоманской Порты пошёл дальше своего отца Селима I. Он решил использовать алжирских пиратов как главный инструмент в своей внешней политике и режиме, который некоторые из исследователей даже называли pax Turcica (Тюркский мир). Немного познакомившись с одной из важнейший фигур для Османской Империи времён Правления Кануни, - Хайр-ад-Дином Барбароссой, вернёмся к нашим главным героям. Ибрагим Паша, прибыв в военный лагерь и вручив Повелителю ключи от завоёванных крепостей, отчитался о проведенных боевых действиях. Затем Сулейман и Ибрагим приступили к подробному обсуждению стратегических вопросов, вернее, обсуждал их Ибрагим в одностороннем порядке. Сулейман лишь неохотно слушал, упёршись взглядом в чернильницу на письменном столе, как в единственную точку, связывающую его с реальным миром. - Повелитель, разрешите добавить, как Вам известно, мы взяли несколько венгерских крепостей, перебив их защитников, разоряя селения и везя за собой богатую добычу. Король Лайош остался практически один, венгры бегут от нас в горы... Сулейман, хотя и смотрел пристально на Ибрагима, но был погружён в свои мысли. - Повелитель, Вы не слышите меня? Я в чём-то провинился перед вами? Сулейман встал с трона, подошёл к Ибрагиму и, впившись в него глазами, напрямую задал вопрос, который чуть не снёс Ибрагима с ног: - Что происходит между тобой и Хюррем? - Повелитель, я не совсем понимаю, что Вы хотите знать?! - Что тебе нужно от Султанши? Что ты хочешь от моей женщины, Паргалы? - Повелитель, Вы же знаете, что моя жизнь принадлежит Вам... - Говори быстро, что ты хочешь от Хюррем! Почему ты по ночам бредишь ею, Ибрагим? - Повелитель... - Ибрагим понял, что пло́хи его дела. - Не отпирайся, Паргалы. В Эдирне я разговаривал с Хатидже. Она, беспокоясь о тебе, о твоём самочувствии, рассказала мне, что ты мучаешься кошмарами по ночам и в бреду зовёшь Хюррем. - Повелитель, последние события, связанные со смертью Гюльнихаль-хатун и отравлением Хюррем Султан очень огорчили меня. Я, не справившись со своими обязанностями, подвёл Вас и, возможно, навсегда утратил Ваше доверие. Это и мучает меня. В этой войне между Султаншами я не должен был принимать чью-либо сторону. Я признаю́, это было моей основной ошибкой. - Не так, Ибрагим. Не в этом причина! Их разговор прервал Бали-бей, который попросил разрешения срочно войти в шатёр и доложить Султану важную новость. - Повелитель, я прошу прощения, что явился к Вам без предупреждения, но мне поступили сведения, что король Лайош со своим войском выдвинулись нам навстречу. Лайош вероятно не знает, что его ловушка разбита, а Великий Визирь жив. - Лайош набрался храбрости выступить в бой?! - удивился Султан. - Отлично, давайте поскорее покончим с ним! Я отправлю этого гнусного предателя в самое сердце ада! Король Лайош II, несмотря на явное преимущество османов, не собирался уступить Венгрию без сопротивления. Венгры сосредоточили свои войска на равнине Мохача, примерно в тридцати милях к северу. Король Лайош прибыл с армией всего лишь в четыре тысячи человек. Но самые разные по своему составу подкрепления начали прибывать, пока общая численность его войск, включая поляков, германцев и богемцев, не достигла двадцати пяти тысяч человек. Император (т.е. Карл V — император Священной Римской империи — а также правитель Испании, а раннее Австрии), когда дело подошло к выделению войск для войны с турками, оказался зависим от милости ряда протестантских сеймов. Они не торопились, даже сопротивлялись тому, чтобы выделить солдат, поскольку среди них были пацифистски настроенные лица, которые видели принципиального врага не в Султане, а в Папе. В то же самое время они отличались быстротой использования в своих собственных религиозных целях извечного конфликта между Габсбургами и турками. В конце концов, в 1521-м году сейм Вормса отказался выделить помощь на оборону Белграда. И теперь, в 1526-м году, сейм Шпейера после долгих размышлений слишком поздно проголосовал за подкрепления армии у Мохача. Местность возле города Мохач, на правом берегу Дуная, где расположились войска венгерского короля, была равнинной, что было очень удобно для действий кавалерии. Король Лайош II, как было уже оговорено, в итоге имел под своим командованием 25 тысяч человек и 80 пушек. Основу войска составляли наёмники из Чехии, Хорватии, а также Священной Римской империи, Австрии, Италии, Польши и немецких княжеств. Султан Сулейман I располагал силами почти 100 тысяч воинов и 300 пушек. Венгры надеялись на помощь трансильванского князя Яноша Запольяи, но он вместе со своим войском не пришёл на помощь Лайошу II. Ещё 5 тысяч тяжеловооружённых хорватских рыцарей не успели вовремя прибыть к месту сражения, что также отразилось на его исходе. Заслужив султанское расположение, Малкочоглу Бали-бей, имел возможность ещё раз проявить себя на поле боя и принял активное участие в битве при Мохаче. Именно Бали-бей скоординировал строительство понтонного моста через реку для перемещения войска и пушек и был назначен Сулейманом командиром правого крыла османской армии. Когда армия и оружие было переправлено через реку, мост, который отстроили меньше, чем за неделю, по приказу Султана Сулеймана был безжалостно подорван. Сделали это для того, чтобы никто из вражеского войска не смог им воспользоваться. На поле битвы наиболее проницательные из венгерских военачальников обсудили вопрос о стратегическом отступлении в направлении Буды, приглашая тем самым турок последовать за ними и растянуть свои коммуникации; более того, выигрывая по ходу дел за счёт пополнений от армии Запольяи, в тот момент находившейся всего в нескольких днях перехода, и от контингента богемцев, уже появившихся на западной границе. Но большинство венгров, самоуверенных и нетерпеливых, вынашивало мечты о немедленной боевой славе. Ведо́мые воинственной мадьярской знатью, которая одновременно не верила королю и завидовала Запольяи, они шумно требовали немедленного сражения, заняв наступательную позицию прямо на этом месте. Их требования возобладали, и битва произошла на болотистой, растянувшейся на шесть миль равнине к западу от Дуная — на месте, выбранном для того, чтобы свободно могла развернуться венгерская кавалерия, но предоставляющем такие же возможности более профессиональной и более многочисленной кавалерии турок. Узнав об этом безрассудном решении, дальновидный и умный прелат предсказал, что «венгерская нация будет иметь в день битвы двадцать тысяч мертвецов и было бы хорошо, чтобы Папа канонизировал их». Битва началась днём 29 августа 1526-го года. По плану христиан, кавалерия должна была атаковать при поддержке пушек позиции турок, смять пешие отряды, а затем, вместе с пехотинцами, атаковать лагерь Султана. Нетерпеливые как в тактике, так и в стратегии венгры открыли сражение с атаки их тяжеловооружённой рыцарской кавалерии на правый фланг турецкой армии, которую вёл лично Лайош II прямо в центр турецкой линии. А левый фланг и центр венгерской армии, состоявшие из пехоты, ровным маршем и при поддержке пушечного огня двинулись вперёд. Вскоре конные рыцари вступили в бой с турецкой кавалерией. Турки сразу же начали отступать. Решив, что сражение идёт успешно, за атакой последовало общее наступление всех венгерских войск. Венгры начали преследовать всех отступавших турок. Одновременно в бой вступили пешие части христиан, завязав в центре и на левом фланге рукопашную схватку с янычарскими полками. Тем временем рыцарская кавалерия, преследуя отступавших турецких всадников, попала под ураганный огонь турецких пушек и стрелков с мушкетами. Турки, рассчитывая таким образом ввести противника в заблуждение и разгромить его, спланировали свою оборону в глубину, разместив свою главную линию дальше к тылу, у склона холма, прикрывавшего её сзади. В результате, венгерская кавалерия, в данный момент всё ещё мчавшаяся вперёд, вышла на основное ядро турецкой армии — янычар, сгруппировавшихся вокруг Султана и его знамени. Введя в бой резервы и открыв огонь из пушек по всему фронту, а также имея численный перевес, турки вскоре начали теснить христиан к Дунаю, лишив их возможности организованно отступить. Остатки рыцарской кавалерии побежали назад, а пешие наёмники стойко продолжили сражаться до конца. Вспыхнули жестокие рукопашные схватки, и в один из моментов Султан сам оказался в опасности, когда стрелы и копья ударили в его панцирь. Но сильно превосходившая противника турецкая артиллерия решила исход дела. Она тысячами косила венгров и дала туркам возможность окружить и разбить венгерское войско в центре позиции, уничтожая и рассеивая противника до тех пор, пока оставшиеся в живых воины не бросились бежать в полном беспорядке на север и на восток. Через полтора часа битва завершилась полной победой армии Сулеймана I. Вся армия Короля Лайоша II была уничтожена, а командующие армией погибли при отступлении. Сам Король Венгрии Лайош II, получив ранение в голову, погиб на поле боя, пытаясь сбежать от расправы Султана Сулеймана I. Тело Лайоша, опознанное по драгоценным камням на шлеме, было обнаружено в болоте, где он, затянутый тяжестью собственной брони, утонул вместе с упавшей на него лошадью. Его королевство умерло вместе с ним, поскольку у него не было наследника; погибла и большая часть мадьярской знати и восемь епископов. Всего в Мохачской битве погибло 15 тысяч христиан, оставшиеся пленные были казнены. Победа при Мохаче открыла Султану Сулейману I путь к венгерской столице Буде. Через две недели после битвы город капитулировал перед турецкой армией. Битва при Мохаче вошла в историю как самое короткое сражение, итогом которого было абсолютное поражение противника. Далее последовал прагматичный приказ Султана - не брать пленных. Перед его ярко-красного цвета имперским шатром вскоре была сооружена пирамида из тысячи голов венгерской знати. 31 августа 1526-го года, на следующий день после битвы, Султан, восседающий на золотом троне, принимал выражения почтения от своих визирей и беев. 2 сентября 1526-го года убитые при Мохаче 2 тысячи венгерских пехотинцев и 4 тысячи кавалеристов были преданы земле. После чего Мохач сожгли, а его окрестности попали под огонь акынджы. Не без основания «развалины Мохача», как до сих пор называют это место, были описаны как «могила венгерской нации». Даже в настоящее время, когда случается несчастье, венгр творит: «Неважно, бо́льшей была потеря на поле Мохача». Турецкая победа имела ряд прямых последствий как для венгров, так и для многих других соседних народов. Самые тяжёлые последствия это имело для Центральной Европы и южнославянских народов, попавших под тяжелейшее турецкое иго и в течение следующих полутора веков подвергавшихся опустошительным турецким набегам. Как и в случае битвы при Гвадалете в 711-м году для арабов, Мохачская битва открыла перед турками широкие возможности для покорения всей Центральной Европы. Следует учитывать, что турки покорили только Центральную Венгрию, периферийные западные и северные регионы с новой венгерской столицей г. Пожонь (современная словацкая Братислава) были аннексированы австрийскими Габсбургами, которые превратили их в буфер между немецкими и османскими территориями. Таким образом, венгерское государство в начале ХVI века было фактически разделено надвое. На месте покорённых османами венгерских земель образовалась новая область — Османская Венгрия. Более того, далеко не все венгры оказывали сопротивление турецкому владычеству. Отчасти это объяснялось историко-культурной общностью обоих народов. Дело в том, что до своего прихода в Европу около 1000-го года, финно-угорские по происхождению венгры проживали в окружении тюркских народов, у которых они заимствовали значительную часть сельскохозяйственной лексики. Венгерское крестьянство юго-востока страны отнеслось к приходу турок как к освобождению от засилья местных феодалов, обложивших их непосильными поборами. Стремясь привлечь венгерских крестьян на свою сторону, турки либерализовали многие сферы жизни венгерского крестьянства. В отличие от кровавых распрей между католиками и протестантами Европы того времени, турки косвенно не запрещали ни одну из религий, хотя переход в ислам всячески поощрялся. Воспользовавшись хаосом послевоенных лет и зарождением нового мусульманского сообщества, многие простые венгры, принявшие ислам (магьярабы), сумели подняться по карьерной лестнице военных сословий Османской Империи. Жители северных венгерских земель оказывали туркам бо́льшее сопротивление, создавая отряды гайдуков. Многие также бежали в соседние словацкие земли. Битва при Мохаче на последующие два столетия утвердила Турцию как превосходящую своей силой державу в сердце Европы. Янош Запольяи и его войска, которые могли бы повлиять на исход сражения, достигли Дуная на следующий день после разгрома армии Лайоша. Но, получив известие о поражении своих соотечественников, поспешили ретироваться. По пути в Буду, 4 сентября 1526-го года Султан приказал убить всех крестьян в лагере. Исключение сделали лишь для женщин. Акынджи было запрещено заниматься грабежами. Хотя этот запрет они постоянно игнорировали. 10 сентября Султан и его армия вошли в Буду. Город Буда был сожжён дотла, и сохранился только королевский дворец, где Сулейман устроил свою резиденцию. Здесь, в компании Ибрагима, он собрал коллекцию из дворцовых ценностей, которая по реке была доставлена в Белград, а оттуда далее — в Стамбул. Эти богатства включали большую библиотеку Матиаша Корвина, известную по всей Европе, вместе с тремя бронзовыми скульптурами из Италии, изображавшими Геркулеса, Диану и Аполлона. Однако, наиболее ценными трофеями были две громадные пушки, которые Мехмед Завоеватель (прадед Сулеймана, завоевавший Константинополь) обязан был уничтожить после неудавшейся осады Белграда и которые венгры с тех пор гордо демонстрировали как доказательство своего героизма. Янош Запольяи, запоздавший со своей подмогой Лайошу II, после завоевания Венгрии Султаном Сулейманом Великолепным стал вассалом Султана и его область, единственная из всего бывшего Венгерского королевства, сохраняла государственность. Янош Запольяи (или Иоанн II Запольяи) был сыном воеводы Запольяи, который в последний перед османским вторжением период существования независимой Венгрии управлял областью Трансильвания, - частью Венгерского королевства, но с большим румынским населением. В результате блестящей победы Султана Сулеймана при Мохаче ещё одна часть Венгрии стала частью Османской империи в качестве Пашалыка г.Буды, а другая - отошла к Габсбургам. Проявивший недюжинную силу и отвагу в Мохачской битве Малкочоглу был назначен вторым Бейлербееем Будапешта. Тем временем, Султан Сулейман, погружённый в удовольствия мира искусства, музыки и соколиной охоты, размышлял, что же он будет делать с этой страной, которую покорил со столь неожиданной лёгкостью. Предполагалось, что он оккупирует Венгрию оставит там свои гарнизоны, добавив её к Империи, как он поступил с Белградом и Родосом. Но в данный момент он предпочёл довольствоваться плодами своей ограниченной победы. Его армия, по существу пригодная к ведению боевых действий только в летнее время, страдала от суровой, дождливой погоды долины Дуная. Сулейман стоял в центре главного зала и смотрел как за огромным витражным окном свирепствует ливень. Султан вызвал Ибрагима и велел заканчивать сборы. "Пора возвращаться в столицу, с победой, с триумфом, с оправданными надеждами и под возгласы подданных!" - решил для себя Сулейман. Затем Повелитель отправился в свои покои, открыл сундук, в котором хранилась вся его переписка с Хюррем и достал свиток с последним письмом, которое пришло от Султанши, как раз после разгрома венгерского войска на равнине Мохача. «Душа моей души, мой Повелитель! Это моё послание тому, кто поднимает утренний ветерок; молитва к тому, кто дарует сладость устам влюбленных; хвала тому, кто полнит жаром голос возлюбленных; почтение тому, кто обжигает, точно слова страсти; безграничная преданность тому, кто осиян пречистой светлостью, как лица и главы вознесённых; тому, кто является гиацинтом в образе тюльпана, надушенный ароматом верности; слава тому, кто перед войском держит знамя победы; тому, чей клич: "Аллах! Аллах!" - услышан на небе; его Величеству моему Падишаху. Да поможет ему Всевышний! - передаём диво Наивысшего Повелителя и беседы Вечности. То письмо просветлённой совести, которая украшает моё сознание и пребывает сокровищем света моего счастья и моих опечаленных очей; тому, кто знает мои сокровеннейшие тайны; покою моего изболевшегося сердца и умиротворению моей израненной груди; тому, кто является Султаном на престоле моего сердца и в свете очей моего счастья, - поклоняется ему вечная рабыня, преданная, со ста тысячами ожогов на душе. Если Вы, мой Повелитель, моё высочайшее райское древо, хотя бы на мгновение изволите подумать или спросить обо мне, Вашей сиротинке, знайте, что все, кроме неё, пребывают под шатром милости Всевышнего. Ибо в тот день, когда неверное небо всеохватной болью учинило надо мной насилие и в мою душу, несмотря на эти бедные слёзы, вонзило многочисленные мечи разлуки, в тот судный день, когда у меня было отнято вечное благоухание райских цветов, мой мир превратился в небытие, моё здоровье в недуг, а моя жизнь в погибель. От моих беспрерывных вздохов, рыданий и мучительных криков, не утихающих ни днём, ни ночью, души людские преисполнились огнём. Может, смилуется Творец и, отозвавшись на мою тоску, снова вернёт мне Вас, сокровище моей жизни, чтобы спасти меня от нынешнего отчуждения и забвения. Да сбудется это, о Властитель мой! День мне в ночь обернулся, о тоскующая луна! Мой повелитель, свет очей моих, нет ночи, которая бы не испепелялась от моих горячих вздохов, нет вечера, когда бы не долетали до небес мои громкие рыдания и моя тоска по вашему солнечному лику. Ваша несчастная, погибающая от смертельных ран разлуки, горлица Хюррем » - Скоро, моя улыбчивая Султанша... Совсем скоро я вновь смогу укрыться в тени твоих волос, спастись прохладой твоей благоухающей кожи, испить медовые ручьи из твоих губ, что подобны лепесткам розы. – полушёпотом произнёс Сулейман, успокаивая самого себя. Он не чувствовал как истощено его тело от нелёгкого похода и тяжёлой битвы, как ноют от боли руки и ноги, как ло́мит каждый сустав. Ибо его сердце щемило от тоски по Хюррем и детям. *** Получив из военного лагеря известие о том, что Сулейман разгромил войско Лайоша и готовится с триумфом вернуться в столицу, Валиде не стала мешкать и написала последнее письмо от имени Хасана-эфенди, которое по её мнению должно поставить точку в правлении Хюррем Султан. Хюррем не удивилась, получив из рук Нигяр ещё одно письмо от Хасан-эфенди. Заранее зная, что в этом письме, как и во всех других, изложены слащавые высказывания об уважении и преданности подданного к Султанше, Хюррем без особого интереса принялась читать письмо. Нигяр, стоявшая рядом с Хюррем, старалась подсмотреть содержание этого письма. Начав читать, Хюррем поняла, что в этот раз она ошиблась: письмо оказалось из ряда вон выходящим. Каждая прочитанная ею строка с бо́льшей силой ввергала Султаншу в состояние шока. Человек, которого она считала своим любезным другом и соратником, проявил себя совершенно неожиданным образом. « О, Величайшая из Султанш, Хюррем Султан! Госпожа солнца и луны, Властительница мира! Я пишу Вам это письмо с пониманием того, что оно может стать последним для меня и я никогда не увижу Ваш светлый лик, подобный рассвету над Босфором. Но молчать и носить в себе эту тоску больше нет сил. Написав Вам впервые о беде, которая могла постичь Насуха-эфенди я и не надеялся, что Вы откликнетесь и приедете в мой дом, дабы разрешить этот вопрос. Я искренне полагал, что Вы перепоручите это дело кому-нибудь из ваших подчинённых и лучше бы Вы так и сделали. Да, моя Госпожа, так было бы лучше для меня. Потому что как только Вы переступили порог моего дома и озарили изумрудным блеском Ваших глаз мою скромную обитель, я потерял покой и сон. Прожив в этом бренном мире 32 года, я сокрушался, что так и не познал истинной любви. Я всматривался в каждое лицо, искал свою спутницу глазами, прислушивался к голосу сердца. Но всё было напрасно. Моё сердце молчало. Но одним волшебным утром это невероятное чувство настигло меня в тот момент, когда я меньше всего ожидал. Ваше появление, моя Госпожа, Ваш взгляд, Ваш голос подобны чуду, которому нет равных ни на этом свете, ни на том. Вы – величайшая из Правительниц и красивейшая из всех женщин во Вселенной. Вы покорили меня вашей отзывчивостью, Вашей чуткостью и готовностью прийти на помощь любому, кто её попросит, будь то раб или вельможа. Ваша душа столь же прекрасна, как и Ваш облик, а это такая редкость. Мне трудно подобрать слова, чтобы описать своё восхищение Вами, мою любовь и моё почтение к Вам, Султанша. Я знаю, что не имею права говорить Вам всех этих слов. Но я уверен что Вы поймёте меня, поскольку Вы тоже умеете любить и понимаете насколько сильно́ и безудержно́ это чувство. Я не могу Вам предложить жизнь полную богатств и роскоши... Однако я могу предложить Вам жизнь в том уголке мира, где Вы пожелаете. Я накопил достаточно средств для того, чтобы обеспечить свою семью всем необходимым и Вы не будете испытывать недостатка, Султанша. В моём распоряжении есть корабль, который увезёт нас в ту страну, где Вы не будете рабыней, моя Госпожа, где Вы сможете свободно строить новую жизнь, без оглядки на прошлое. И я помогу Вам в этом. Я буду заботиться и защищать Вас, словно Королеву. Поскольку Вы и есть Королева моего сердца. Вверяю Вам свою судьбу, свои чувства и своё сердце. Молюсь за Ваше здоровье, моя Госпожа. Ваш верный раб и слуга Эвлейми Хасан-эфенди.» Хюррем смяла письмо в руке и лицо её застыло. Несколько минут Нигяр наблюдала как Султанша замерла на месте и даже ни разу не моргнула. Хюррем была возмущена, рассержена до глубины души. Ведь эфенди, которого она называла своим другом, позволил такую вольность, тем самым перечеркнув все её планы на дальнейшее плодотворное сотрудничество. Хюррем, конечно, негодовала, но она не была обижена. В словах написанных Хасаном-эфенди не было пошлости и цинизма, только отчаянье и крик души влюблённого человека. Безусловно, это было очень опрометчиво написать подобные признания самой Султанше, любимой женщине Падишаха, да ещё и предлагать бегство в чужую страну. «Но на это тоже нужна определённая смелость. Видимо его мечта настолько велика́, что он готов рискнуть всем, что у него есть, ради её осуществления.» - думала Хюррем. Если бы она с пелёнок принадлежала к Династии османов, то не раздумывая, в этот же день, лишила бы Хасана головы. Но Хюррем помнила о том, кто́ она, через что́ её пришлось пройти. Как она из свободной независимой девушки превратилась в сироту и рабыню, которой без конца указывают её бесправное положение. Именно это и зацепило её в письме: то, что Хасан предлагал избавиться от оков и уехать в свободную страну. Может даже вернуться на Родину, затеряться и вырвать из своей жизни эти чёрные страницы. Хюррем бросило в жар от этой мысли. Обжигающие языки пламени полоснули по её сердцу и перед глазами возник образ Сулеймана. Наверно, именно в этот момент Хюррем впервые за долгие годы жизни в столице отчётливо поняла, что Александры больше нет, она мертва. Прошлого нет. Есть только мусульманка Хюррем – фаворитка Султана, мать четверых его детей. Хюррем Султан! Её настоящее и единственно возможное будущее с Сулейманом - любимым мужчиной, по которому так ноет её сердце. «Хюрремим...» - голосом Повелителя прозвучал отклик в голове Султанши. - Хюррем Султан, что происходит? Тебе плохо? Почему ты молчишь? Почему не скажешь, что тебя встревожило? Ты сама на себя не похожа, Хюррем. Это письмо та́к на тебя подействовало? – допрашивала её Нигяр. - Всё нормально. – кратко ответила Хюррем, смерив калфу ледяным взглядом. – Нигяр, собери все подарки, все сундуки с тканями, которые мне присылал Хасан-эфенди... Всё до булавки собери и отправь ему обратно сегодня же! Поняла? - Хорошо, я сделаю. Но что случилось? Он чем-то обидел тебя, Хюррем? - Делай, что я сказала и не задавай вопросов! – отрезала Хюррем и ушла к детям. Вечером Нигяр проследила, чтобы все дары Хасана-эфенди были доставлены прямиком в его дом. В один из отправляемых сундуков Хюррем положила все письма, написанные Хасаном эфенди, а также спрятала прощальное письмо, в котором она просит Хасана забыть об их знакомстве. И если эфенди дорожит своей жизнью, то он должен как можно быстрее покинуть столицу и никогда больше не показываться здесь. Хюррем обещает, что не выдаст его, но его откровения, на которые он отважился, порочат честь и достоинство Султанши, поэтому их дальнейшее общение невозможно. Когда Хюррем писала это письмо, она была глубоко убеждена, что ни в одном уголке мира и ни за какие свободы и богатства на свете ей не обрести того счастья, которое она испытывает, находясь в объятиях Сулеймана. Уж лучше быть преданной рабыней Повелителя, чем свободной и несчастной изменницей. Ближе к ночи Нигяр, не подозревая подвоха, сообщила Хюррем, что её распоряжение выполнено и все подарки возвращены Хасану-эфенди. Однако стараниями Асийи-хатун все сундуки так и не попали в дом Хасана, а были перенаправлены в покои Валиде Султан. Дайе-хатун, проверив содержимое сундуков, извлекла оттуда все письма Хасана и одно письмо от Хюррем Султан. Валиде, прочитав письмо, пришла в восторг: - Это даже лучше чем я ожидала, Дайе! – вскрикнула Валиде. - Письмо полно сожаления и самых добрых пожеланий для эфенди, который фактически предлагал Султанше предать Повелителя! Нет, ты когда-нибудь видела такое? Она сочувствует ему и пытается отнестись с пониманием к чувствам Хасана-эфенди вместо того, чтобы бросить его в темницу. Но в принципе, я так и предполагала, дешёвая натура Хюррем вылезла наружу. Теперь она не сможет выкрутиться. У меня больше десятка писем, написанных её рукой, с её печатью. Такое безобразие не сможет объяснить даже изворотливая Хюррем!. На следующее утро Дайе-хатун известила Хюррем, что Валиде желает её видеть. - Почему так рано, Дайе? Мы с детьми ещё не завтракали. - недовольно спросила Хюррем. - Скорее всего детям придётся завтракать без Вас, Султанша. Так как Валиде Султан требует, чтобы Вы срочно явились к ней. - Хорошо. Я сейчас приду. – ответила озадаченная Хюррем, лихорадочно перебирая в голове причины, по которым Валиде могла её вызвать. «Неужели Валиде опять хочет отыграться на мне, спровоцировать очередной скандал. Конечно, что же может быть ещё?! Ведь у неё осталось так мало времени до приезда Сулеймана. Главное, молчать и не сорваться. Держись Хюррем, держись!" – пыталась сконцентрироваться Султанша пока шла в покои Валиде. - Доброе утро, Валиде. Дай Аллах Вы в добром здравии? – первой поздоровалась Хюррем. Валиде кивнула Дайе, чтобы та ушла и увела с собой всех слуг. Затем пригласила Хюррем присесть на тахту рядом с ней. Удобно устроившись на тахте, Хюррем увидела на маленьком столике, разделяющем их с Валиде, кипу писем с до боли знакомой печатью Хасана-эфенди и, конечно же, с её собственной печатью. Хюррем бросило в холодный пот. Такого стремительного разоблачения она никак не ожидала. Валиде не дала собраться ей с мыслями, а сразу нанесла сокрушительный удар. - Давай без лишних церемоний, Хюррем. Без слёз и лживых оправданий. Кроме нас с тобой здесь никого нет, поэтому ни к чему притворяться. На самом деле, у меня к тебе немного вопросов. Во-первых, как ты дошла до того, что осмелилась врать мне в лицо, выпрашивая разрешение на выезд в город с одной лишь целью - навестить своего любовника. Во-вторых, как тебе совесть позволила предать моего сына, который боготворит тебя, возносит тебя до небес, переступив через всех нас?! Как ты могла отплатить ему такой чёрной неблагодарностью??? Есть ли в тебе хоть грамм стыда и порядочности, Хюррем? Кто ты такая? Отвечай! Кто ты, Хюррем, что осмелилась изменять моему сыну?! Твоя жизнь ничего не стоит, я тебе говорила об этом. Но, как я вижу, тебе и дети твои безразличны. Из-за твоего обмана жизни Мехмета, Селима, Баязида и Михримах висят на волоске. - Валиде, нет! Что Вы говорите?! Это всё ложь! Какой любовник? Как Вы могли подумать такое? – начала оспаривать обвинения перепуганная Хюррем. - Хюррем, вот вся ваша переписка. Ты писала письма и тайно ездила в дом у постороннему мужчине! Ты не можешь отрицать этого. Вас видели вместе, по городу уже поползли сплетни о ваших встречах - Да, я ездила к Хасану-эфенди, это правда, но никто не знает, кто́ я. Моего лица никто не видел, Валиде. А наша переписка, если Вы читали, не содержит греховного подтекста. Нас не связывает ничего кроме желания помочь Матракчи. Повелитель ценит его мастерство и, если бы он был здесь, то поддержал бы моё стремление уберечь Насуха-эфенди от беды. - Эти письма пропитаны кокетством и показным флиртом, Хюррем. Дошло до того, что этот мерзавец даже бежать тебе с ним предлагал. И ты говоришь, что вас ничего не связывает?! Не смеши меня, Хюррем. – продолжала атаковать Валиде. - Ты хранила все его письма, все подарки чужого тебе мужчины. Чужого! Почему? Ответь мне? Неужели это достойно Султанши? Конечно нет! Но я слишком многого от тебя требую. Ты не можешь знать, что достойно истинной Султанши и каково должно быть её поведение, ибо ты с первых дней проживания в гареме пренебрегаешь всеми правилами и пытаешься установить свои порядки. И вот к чему это привело: ты из грязи вылезла и в этой же грязи́ утопилась, Хюррем. Ты никогда не будешь достойным представителем Династии. Поскольку настоящая Султанша, получив подобное письмо, никогда не опустилась до написания ответа, не стала бы хранить послания малоизвестного эфенди. Истинная Султанша уничтожила бы всё, что может скомпрометировать её, а виновный незамедлительно понёс бы самое позорное публичное наказание на главной площади столицы. - Валиде Вы же знаете содержимое этих писем, там изложена суть дела, которое объединило нас с Хасаном-эфенди. Как Вы можете думать так обо мне? Разве я могла бы изменить Повелителю?! Посмотрите мне в глаза, Валиде. Как бы я ни была Вам неприятна, но Вы знаете, что Сулейман для меня – всё! Он - моя жизнь, моё дыхание, моя земля под ногами и моё небо над головой. Мне противна сама мысль, что меня подозревают в таком грехе. Я не буду отрицать, что дважды ездила к Хасану-эфенди в сопровождении охраны и Нигяр-калфы. И если бы я хотела скрыть порочную связь, думаете я не нашла бы способ отделаться от охраны и калфы?! Уж на это у меня мозгов хватило бы, Валиде. Я должна была встретиться с Хасаном-эфенди лично, чтобы обсудить с ним план действий и договориться о сумме денег, которую предприимчивые вымогатели Кахта́н-эфенди и Макту́м-эфенди согласились взять в обмен на отказ от требований. Если бы я не вмешалась и не посулила им золото, то ещё вчера ка́дий принял бы решение об отчуждении земли Насуха-эфенди. – открыто оправдывалась Хюррем, ошарашенная агрессией со стороны Валиде. Но, увидев невозмутимое лицо Валиде Султан, по которому проскользнула лёгкая ухмылка, Хюррем охватил ужас. – Стоп!... Не было никакого отчуждения. Никакого суда не было и не могло быть, ведь так? А земля как и дом Матракчи находятся в его собственности и никто на них не посягал? - Правильно понимаешь, Хюррем. Только осознание действительности дошло до тебя слишком поздно. Ты своими руками надела себе петлю на шею. – не без удовольствия ответила Валиде. – Все земли и всё имущество, которое находится на османских землях, принадлежат нашей Династии. Поэтому твои враги не Кахта́н и Макту́м, а я. Это я пожелала построить медресе на земле, где стои́т дом Насуха-эфенди. И никто не сможет мне помешать. Матракчи уже давно живёт в Эдирне и вряд ли вернётся в столицу. Но земля не должна пропадать зря, когда вокруг столько нуждающихся. А за Насуха-эфенди можешь не переживать, он получит от меня солидное вознаграждение за дом, в котором всё равно ему никогда не найти покой. - Так это Вы, Валиде. Вы с самого начала спланировали и организовали мне эту ловушку. И всё ради строительства медресе? Или чтобы меня подставить? - И то, и другое, Хюррем. Как видишь, и на тебя нашлось противодействие. А ты думала сможешь безнаказанно противостоять мне, наивная. Дом Матракчи пойдёт под снос, а вместо него будет возведён медресе. А ты Хюррем будешь обвинена в любовной связи с Хасаном-эфенди и в сговоре с ним с целью тайного побега из столицы. А то золото, которое ты ему передавала якобы в качестве отступных за дом Насуха-эфенди, будет представлено как оплата Хасану-эфенди за молчание о том, что вы были любовниками. - Валиде, Вы такое нагородили, что ни один здравомыслящий человек не поверит в такую чушь. Вы же понимаете, что Хасана-эфенди допросят и он не станет свидетельствовать против себя. Если он солжёт и подтвердит Ваши слова, то будет немедленно казнён. Он же не самоубийца. - В нынешней ситуации Хасан-эфенди при любом повороте событий – не жилец. Для него единственный способ спастись - это сотрудничать со мной. Я смогу сохранить Хасану-эфенди не только голову на плечах, но ещё и ряд привилегий за исправную службу мне. Поэтому ради своего светлого безоблачного будущего Хасан не только поддержит обвинения в измене Султану Сулейману, а ещё и назовёт себя сыном самого Дьявола, если придётся. - Валиде, чего Вы добиваетесь? Вы хотите моей смерти? А о детях моих Вы подумали? Что будет с ними, если меня не станет? - Вот именно из-за моих внуков я веду с тобой этот разговор, Хюррем. Если бы не внуки, которые являются членами нашей Династии, ты уже давно кормила бы рыб на дне Босфора. Ты же понимаешь, если вся эта история всплывёт, даже мой сын со своей безграничной любовью к тебе не сможет простить предательство. Тогда ты будешь казнена вместе со своими детьми. - Никогда! Валиде, никогда у Повелителя не поднимется рука на наших детей! Это невозможно. Вполне вероятно, что Сулейман обрушит на меня весь мир, но детей он не тронет. Не посмеет. Мехмет... Михримах... Вы же знаете, какими глазами он сморит на Михримах... Повелитель не сможет причинить им вред. Здесь Вы просчитались, Валиде. - Хюррем, ты забываешь, что Сулейман принимает решения прежде всего как Правитель Империи, а не как отец. И возможно, это будет горько для всех нас, но Сулейман найдёт в себе мужество, дабы смыть этот позор с нашей семьи. - Валиде, до чего Вы дошли? Посмотрите! Ненависть и желание избавиться от меня привело Вас к тому, что Вы готовы пожертвовать Вашими внуками и убить их руками Сулеймана! Что же Вы за человек, Валиде?! - Ты можешь сохранить жизни детей, Хюррем. У тебя есть выбор. Я уничтожу все письма и любые улики, которые могут очернить тебя в глазах моего сына, всех свидетелей заставлю молчать, а ты завтра утром покинешь Топкапы навсегда. Для тебя подготовлено место на корабле, который увезёт тебя в Крым, где ты вернёшься к прежней жизни и забудешь о том, что когда-либо была на османских землях. Само собой разумеется, детей ты больше не увидишь, но зато они останутся жи́вы и будут, как и прежде, воспитываться во дворце, получая лучшее образование и уход. Если же ты будешь упрямиться и доказывать свою правоту, то я сумею представить Сулейману всю имеющуюся у меня на руках информацию в таком виде, что у него не останется ни капли сомнений на твой счёт и он сам возненавидит тебя лютой ненавистью. - Нет, Валиде. Это так просто не закончится. Даже если я уеду, что Вы скажете Повелителю, когда он вернётся? Что я сбежала, пропала, исчезла? Сулейман будет искать меня везде, он не сможет без меня. Повелитель каждый камень перевернёт, но найдёт меня. - Об этом можешь не беспокоиться. Сулейман не станет искать тебя, Хюррем. Я покажу ему то, место где ты будешь покоиться с миром. – цинично сказала Валиде, уловив вопросительный взгляд Хюррем. – Я сообщу Сулейману, что ты скоропостижно скончалась из-за сильного жара и тебя похоронили в соответствии с нашими традициями. У меня уже всё готово, Хюррем: твоя могила, слуги, которые засвидетельствуют факт смерти и твои похороны. Я знаю, о чём ты думаешь,- о Билги-хатун, которая не сможет врать в лицо Повелителю и утверждать, что ты была больна. Но на Билги-хатун можешь не рассчитывать, я её вчера отправила в Бейкоз. Она через неделю вернётся, когда с тобой будет покончено. Какой бы путь ты не избрала, это твой конец, Хюррем. - Валиде, как Вы можете брать такой грех на душу? Эта афёра даже шайтану в голову не пришла бы. Сулейман не выдержит такую боль. Вы понимаете, на что обрекаете собственного сына? - Хюррем, я знаю своего сына. И получше, чем ты. Я носила его под сердцем, видела как он растёт и становится мужчиной. И я не позволю, чтобы какая-то случайная наложница окончательно затуманила его разум и превратила его в марионетку. Так что решай, Хюррем, или ты завтра садишься на корабль и мы все будем чтить светлую память по тебе и молиться за твою душу, или же я сообщаю Сулейману о том, что ты изменила ему с Хасаном-эфенди и тогда твоя гибель неизбежна. Не думай, что ты сможешь как-то оправдаться. Сулейману будет противно даже взглянуть на тебя, он не позволит тебе заговорить с ним. И каждый раз, вспоминая о тебе, его будет воротить от мысли, что он когда-то любил тебя, Хюррем. - Валиде, сжальтесь. Как же я буду без детей, без Сулеймана?! Такая жизнь подобна аду. Мехмет, Селим, Михримах, Баязид – мои крошки, как они будут расти без меня, без моей любви и моего тепла? - Не переживай, Махидевран о них позаботится. – съёрничала Валиде. - Нет! Это не будет! – выкрикнула Хюррем, которую аж перекосило от упоминания о Махидевран. – Будьте уверены, я не позволю Махидевран приблизиться к моим детям. Жива я буду или мертва, эта женщина никогда не прикоснётся к ним. Вы полагаете, что избавившись от меня, вернёте во дворец Махидевран и заживёте, как прежде, большой и дружной семьёй? Так ведь?! Вы думаете, что всё предусмотрели и знаете исход этой игры. Но вы не знаете меня, Валиде. Я не сбуду спасаться бегством от того, чего не совершала. Если суждено мне погибнуть, то лучше уж один раз умереть от рук Повелителя, чем каждый день умирать вдали от него и от моих детей. Я никуда не уеду, Валиде. Я останусь во дворце до возвращения Сулеймана и отдам свою жизнь в его руки. - Ты понимаешь на что обрекаешь себя и своих детей? Сулейман не поверит ни одному твоему слову. - Пусть так, Валиде. Но я хочу, дабы он, глядя мне в глаза, сказал, что не верит и отказывается от меня. Так что, раскапывайте могилу, возвращайте Билги-хатун и не держите корабль попусту. Я остаюсь! Хюррем сама с трудом верила, что отважилась дать отпор Валиде Султан. Принятое ею решение погрузило Хюррем в пучину невыносимого страха и сомнений. «А что если Валиде сумеет убедить Сулеймана в несуществующем романе между мной и Хасаном-эфенди? Как он выдержит такой удар? Какова будет реакция Сулеймана? Сможет ли он вырвать меня из своего сердца? О, Аллах, забери мою жизнь, только не дай увидеть в глазах возлюбленного разочарование и отвращение!» - це́лую ночь эти мысли крутились в голове Хюррем. За два дня до приезда Повелителя Валиде в ответ на сопротивление Хюррем, решила отыграться на ней и притеснить во всех удобствах. Валиде скомандовала всем слугам покинуть покои Хюррем и запретила кому-либо прислуживать ей, а также разговаривать с Султаншей и выполнять даже мелкие поручения. Нигяр-калфа была изолирована от Хюррем и временно переведена в Старый Дворец. Селима, Мехмета, Михримах и Баязида Валиде забрала в свои покои и не разрешала Хюррем видеться с ними. А детям, тоскующим по матери, Валиде солгала, что Хюррем плохо себя чувствует и посему́ им лучше некоторое время побыть с бабушкой. *** Подъехав к Топкапы, Сулейман ловко соскочил с коня и поспешил вверх по лестнице. Он та́к желал увидеть своих родных, что ему не терпелось побыстрее попасть в Главные Покои, где по традиции все уже ждали встречи с Султаном. Но один из стражников при входе во дворец сообщил Повелителю, что Хюррем Султан ожидает его в саду. Султанша непременно хочет встретиться с ним. Сулеймана заинтересовала такая срочность, он развернулся и направился в Хасбахче, предварительно распорядившись чтобы Ибрагим и стражники оставались на своих местах. Больше всего Султану сейчас хотелось увидеть свою ненаглядную Хюррем и ему всё равно, какой у неё был повод. Он несказанно рад, что она не сдержалась и инициировала эту встречу наедине. Когда Сулейман увидел Хюррем на одной из аллей в саду, то потерял дар речи. Она была восхитительна. Полупрозрачная нежно-розовая шаль покрывала её голову, на шее сверкало рубиновое колье, подаренное Сулейманом, а на безымянном пальце неизменно красовалось кольцо, которое было символом всей жизни Хюррем. И жизнь эта заключалась в любви Повелителя. Расшитое серебряными нитями длинное шёлковое белое платье с перламутровым оттенком трепетно обрамляло её изящный лёгкий стан. О, как Повелитель хотел оказаться этим платьем, чтобы слиться с телом Хюррем! Султан приблизился к Хюррем настолько, что расстояние между ними теперь исчислялось сантиметрами. Он взял её ладони и с нежностью поднёс к своим губам. - Хюррем, ты красива́, как осень. – первое, что сказал Сулейман, почувствовав как от волнения пересохло в горле. - Нет! Ты прекраснее, чем эта осень. Позолота, которой покрыта земля, меркнет по сравнению с сиянием твоих локонов, а небо поблекло от света твоих сапфировых глаз. Ты переживала за меня, твои письма были пропитаны слезами и отчаяньем. Боялась, что я не вернусь? Как я могу тебя бросить?! Никогда, Хюррем. Никогда я не оставлю тебя и наших детей. Там, в чужих краях, не лезвие меча могло причинить мне боль, а только шальная мысль, что я не увижу больше ослепительного блеска твоих глаз. Ради этой встречи, ради того, чтобы ещё хоть раз коснуться твоей руки и волос цвета осени моя рука становилась крепче, мой меч был легче соколиного пера, во мне открывалось второе дыхание. И ни одна вражеская сила не могла одолеть меня, ведь повсюду меня сопровождал ясный лик моей улыбчивой Султанши. И сейчас, когда я вижу тебя, хочу оповестить весь мир, что глядя на тебя, я та́ю. Хюррем настолько истосковалась по Сулейману, что забыв о времени, о месте и окружении, о порядке и приличии, она обняла его так крепко, как только позволяли ей силы. Сулейман прижал к себе хрупкое тело своей Султанши и поддался тем же чувствам, что и она. Они оба пропали в потоке жадных нескончаемых поцелуев, словно хотели в одночасье восполнить ту брешь, которую оставила долгая разлука. И если бы кто-то совершенно случайно в этот момент проходил мимо, то этот человек испытал бы не́кую неловкость от их страсти, будто он подглядывает в замочную скважину. Сулейман мог бы целовать Хюррем бесконечно, он с упоением наслаждался медовым родником её губ, о чём так долго мечтал, пребывая в походе. Шаль Султанши соскользнула ей на плечи и прохладный осенний ветер ненавязчиво развеивал её золотистые локоны. Двое влюблённых посреди безлюдной аллеи растворялись в блаженстве объятий, опьянённые теплом слившихся губ и счастьем долгожданного воссоединения. Казалось, даже Всевышний закрыл глаза, дабы не нарушать таинство их встречи. И только опавшая жёлтая листва то и дело кружила, вздымаясь над ними, будто скрывая под своей тенью единение двух сердец. - Повелитель, я была собеседницей скуки и тоски, узницей отчаянья. Я зажигала факелы печали на всех путях ожидания. Ежедневно Симург взлетал на небесном просторе желания, надеясь, что какой-нибудь голубь принесёт от вас весть или же облачко прольёт благодатную каплю на долину жажды. Словами не передать моей радости от того, что Вы вернулись. Вы здесь, со мной. - Султанша моя, ненаглядная моя, у нас ещё будет много времени, чтобы наговориться. А сейчас нам нужно идти. Валиде наверно уже заждала́сь. - Сулейман, обожди. - остановила его Хюррем. - Прежде, чем мы пойдём, я хочу, дабы ты знал о том, что происходило здесь в твоё отсутствие. И лучше, чтобы ты услышал это от меня.