Золотой век Османской Империи. История любви.

Сулейман и Хюррем, взявшись за́ руки, шли вдоль аллеи в полной тишине, прислушиваясь с хрусту осенних листьев под их ногами. Они оба выглядели очень сосредоточенными. Хюррем пыталась собраться с ду́хом, чтобы, не упустив ни единой детали, рассказать Сулейману о ловушке, которую подстроила Валиде Султан. Сулейман, видя напряжённое лицо Хюррем, понимал, что предстоящий разговор не сули́т ничего доброго. Султану совсем не хотелось портить эти сладкие мгновения долгожданной встречи, но решительность Хюррем не оставила ему выбора и он согласился выслушать свою возлюбленную. Сулейман провёл Хюррем в летний шатёр и приготовился к долгому и неприятному рассказу. Хюррем была очень собрана и говорила не торопясь. Она не один день готовилась к тяжёлой и судьбоносной для неё беседе, поэтому каждое сказанное ею слово было тщательно обдумано и взвешено. В первую очередь, Хюррем поведала о том, что вскоре после возвращения из Эдирне, она получила письмо, извещающее об угрозе отчуждения земли, принадлежащей Насуху-эфенди, а также о своём вполне объяснимом желании помочь их общему другу в беде. Дальше Хюррем рассказала о знакомстве с отправителем письма – Хасаном-эфенди, о её тайных визитах к нему домой и передаче недобросовестным чиновникам золота в качестве выкупа. А затем Хюррем огорошила Султана заявлением, что вся затея с землёй оказалась не более, чем игрой, в которую её вовлекли с единственным намерением – опорочить её честь, очернить, унизить в глазах Повелителя. И афёру эту провернула Валиде Султан. Желая обвинить Хюррем в измене Султану Сулейману, она вступила в сговор с Хасаном-эфенди, который по её указанию посылал Хюррем откровенные письма и дорогие подарки. Хюррем клялась Сулейману, что ни на миг не заподозрила обман и считала все дары исключительно жестом доброй воли, благодарностью со стороны Хасана-эфенди как верного подданного Османского государства. В конце повествования Хюррем пожаловалась, что Валиде называет её предательницей, любовницей Хасана-эфенди, хотя сама прекрасно знает, что это неправда. Хюррем чуть ли не расплакалась, когда говорила о том, как отняли у неё детей, лишили права видеться с ними. Но Валиде и на этом не успокоилась, она забрала у Хюррем всю прислугу и оставила её покоях одну, запрещала выходить даже на прогулку в сад. Хюррем от досады прильнула к груди Сулеймана и нежно провела ладонью по его шее. - Как хорошо, что ты вернулся, Сулейман. Я думала, что не переживу этот кошмар, ещё чуть-чуть и я сошла бы с ума от ожидания и страха перед неизвестностью. Теперь ты со мной и, я уверена, всё наладится. Сулейман слушал Хюррем, не перебивая, но когда она умолкла, он неожиданно сжал скользящую по его шее ладонь Султанши, резко встал с трона и мрачным взглядом смерил Султаншу с ног до головы. - Иди к себе, Хюррем. И не покидай свои покои до тех пор, пока я не приду к тебе. – отчеканил Сулейман и вышел из шатра, направляясь во дворец. - Но, Сулейман... - попыталась остановить его Хюррем. - Ты что не поняла меня, Хюррем?! Не смей выходить из своих покоев, пока я не позволю! – строго повторил Сулейман и поспешил в Топкапы, оставив растерянную Хюррем посреди аллеи. Сулейман поднялся в Главные Покои, где его уже ожидали Валиде Султан, Шехзаде Мустафа, Шехзаде Мехмет, Михримах Султан, Хатидже и Гюльфем. - Сынок, хвала Аллаху ты вернулся! Ни дня не прошло, чтобы я не молилась за тебя. – поприветствовала Валиде, протянув сыну руку для благословения. Но потом, увидев, что Сулейман мрачнее тучи, не удержалась от расспросов. – Сынок, с тобой всё в порядке? Ты неважно выглядишь. Может тебе нездоровится? - Валиде, Ваши молитвы оберегали меня перед огненными стрелами моих врагом. Я чувствовал Вашу поддержку и она придавала мне силы на поле боя. – монотонно ответил Султан. – Не тревожьтесь, я абсолютно здоров. Просто дорога была длинной и я немного устал. - Повелитель, наконец-то Вы вернулись, мы с братьями очень скучали по Вам. – следом за Валиде поздоровался Мустафа, учтиво поцеловав руку отца. – Я надеюсь, мы больше не будем так долго в разлуке и в следующий поход мы отправимся вместе. - И меня... И меня возьмите с собой! – схватив Султана за ладонь, протараторил маленький Мехмет, который несмотря на свой возраст, не уступал амбициями старшему брату. Сулеймана умилило такое поведение сыновей и он немного смягчился. - Мустафа, не торопись. Всему своё время. Ты должен прилежно учиться и прислушиваться к наставлениям Ибрагима Паши. Когда ты действительно будешь готов, то я непременно возьму тебя в поход, где мы бок о бок будем сражаться с неверными. – остудив пыл Мустафы, Сулейман обратился к Мехмету. – Сыночек мой, Мехмет! Мой храбрый Шехзаде, ты подрос, твоя рука стала крепче. Как твои занятия, ты доволен учителями? Перед отъездом я поручил начать обучение арабскому языку. Ты справляешься? Я обязательно приду на следующий урок и проверю насколько ты прилежен в учёбе. - Повелитель, я не пропускаю не одного урока. Мне очень нравится изучать арабский язык. Если мне что-то непонятно, то мама помогает или брат Мустафа. - уверенно ответил Мехмет. - Но больше всего мне нравится фехтование. И ещё я хочу научиться стрелять из лука, также метко, как Вы, отец. - Прекрасно! Я буду лично учить тебя стрельбе из лука. – пообещал Сулейман, которого переполняла гордость за сына. Затем Сулейман подхватил свою кукольную принцессу и крепко прижал к себе, наслаждаясь запахом её тёмно-русых волос с лёгким золотистым оттенком. - Михримах, моя яркая луна, красавица моя. Я так соскучился по тебе, моя доченька любимая. Как ты? Тебя никто не обижал? - Я тоже скучала, папочка. Так грустно было без тебя. – ответила тоненьким голоском Михримах, схватившись своим маленькими пальчиками за нос Повелителя. – Я ведь принцесса, правда? Когда тебя не было, я нарядилась как принцесса, но в гареме никто мне не поверил. - Моя Михримах, конечно, ты - принцесса! Моя бесценная жемчужина, моя сияющая звёздочка. В мире нет принцессы подобной тебе. Ты – Султанша, хозяйка моего дворца, моего государства, всего живого на моих землях. Если впредь кто-то посмеет усомниться, покажи мне этого неверного, договорились? - Договорились. А когда мы пойдём к маме? Я давно не видела маму и очень скучаю по ней. Бабушка забрала меня и братьев из маминых покоев, сказала, что мама болеет. Папочка, давайте пойдём и узнаем, может мама уже выздоровела. Сулейман осуждающе взглянул на Валиде, но ничего не ответил дочери. Он поцеловал Михримах в щёку и поставил её на пол. Повелитель ко́ротко поприветствовал Хатидже и велел ей возвращаться во дворец Енибахче, чтобы готовиться к приезду Ибрагима. Сулейман уточнил, что Ибрагим закончит дела в столице и прибудет в Енибахче завтра. После того как Султан принял поздравления от Гюльфем, он вежливо попросил всех родственников и слуг удалиться из его покоев. Повелитель был неприятно удивлён, что в его отсутствие вновь происходят незаурядные происшествия, которые выбивают из привычного течения жизни самых близких членов его семьи. Как бы там ни было, но Сулейман не захотел сегодня разбираться в этом щекотливом инциденте. Он предпочёл вначале всё хорошо обдумать и решить для самого себя достаточно ли ему веры и любви к Хюррем, чтобы вообще начинать разбирательство. Или же сразу выслать Хюррем с глаз доло́й и никогда больше не искать с ней встреч. На следующий день первым визитёром Сулеймана стал, как ни странно, Ибрагим, которому нужно было получить от Султана указания для организации первого после похода совета Дивана. Деловой разговор, на который напросился Великий Визирь, был на самом деле предлогом, чтобы в спокойной обстановке поговорить с Повелителем и выяснить насколько ещё сильна́ его обида. - Повелитель, простите, что явился к Вам без предупреждения. Я хочу обсудить с Вами ближайший совет Дивана. Какие вопросы Вы желаете рассмотреть? - Собери совет на завтра, Ибрагим, и пусть Джеляль-заде подготовит смету всех затрат, которые мы понесли во время похода, а также список трофеев, привезенных в столицу. Мы неплохо пополнили казну, Ибрагим! – ответил Сулейман, пребывающий в добром расположении духа. - Как прикажете, Повелитель. С Вашего позволения я распоряжусь, чтобы Джеляль-заде также завёл реестр всех венгерских торговцев, которые изъявили желание вести дела в столице, нужно будет определиться с размером налогов для переселенцев. - Одобряю, Ибрагим. Завтра подведём итоги кампании и зафиксируем перечень завоёванных богатств. Я хочу видеть на совете Дивана Малкочоглу Бали-бея. Этот храбрый воин заслуживает того, чтобы поблагодарить его в присутствии всех пашей и беев. - Будет сделано, Повелитель. – повиновался Ибрагим. - Простите за мою навязчивость, но во время похода между нами состоялся неприятный разговор, который так ничем и не закончился. Вы до сих пор рассержены на меня? - Ибрагим... Друг мой, сокольничий мой, Паргалы Ибрагим. Я готов разделить с тобой хлеб, который я ем, воду, которую я пью, землю, по которой я хожу. И жизнь свою я доверяю тебе без единого сомнения. Ты был моим самым надёжным щитом во время сражения при Мохаче. Не раз подвергая себя смертельной опасности, ты бросался в самый очаг столкновений. Но твои ошибки, Ибрагим, останутся только твоими. И ты сам себе назначаешь цену и срок расплаты за них. Угрызения совести, которые тебя мучают, сжигают тебя изнутри, очень расстраивают меня. Это значит, что между нами пропадает та неразрывная духовная связь, которая когда-то в Манисе позволяла нам одинаково мыслить и чувствовать. Печально, что безоговорочное доверие,скрепляющее нашу дружбу, теперь всё чаще оказывается под большим вопросом. - Повелитель, не обессудьте, но Вы тоже далеко не тот, кем были в Манисе. Время, статус, обстоятельства меняют людей. - Ты прав, Ибрагим, во мне осталось мало от того беззаботного Шехзаде, который мечтал превзойти самого Александра Македонского и мог все дни напролёт обсуждать труды Аристотеля, Али Йазды и поэзию Бокаччо. Теперь я – Правитель самой могущественной Империи в мире, круг моих полномочий также вели́к, как и круг моих обязанностей. У меня своя семья, дети, о будущем которых я должен заботиться уже сейчас, ибо один из моих наследников однажды продолжит моё дело и примет это великое государство в свои руки. У меня не остаётся времени, чтобы витать в облаках, я ставлю перед собой чёткие цели и достигаю их. И ты идёшь в ногу с моими целями, Ибрагим, не просто как Великий Визирь, а как брат. Если между нами случаются недомолвки или мы перестаём понимать друг друга, то это угнетает нас обоих. Так бывает между настоящими друзьями. Ведь мы слишком хорошо знаем сильные и слабые стороны друг друга, иногда даже пользуемся этим. Когда-то в юности, ещё до нашего с тобой знакомства, Ибрагим, я прочитал одну древнюю мудрую арабскую притчу: Шли однажды два друга через пустыню. Поспорили как-то, и один ударил другого по лицу. Тот, кого ударили по лицу, обиделся, но не сказал ничего. Лишь написал на песке: «сегодня мой лучший друг ударил меня по лицу». Они шли дальше, вдалеке увидели оазис и захотели попить и искупаться. По пути к оазису тот, кого ударили, вдруг оказался в зыбучих песках. Он начал погружаться всё глубже и глубже, но его друг спас его. После этого пострадавший написал на камне: «Сегодня мой лучший друг спас мне жизнь.» Друг, который сначала его ударил, а потом спас ему жизнь, спросил: «Когда я тебя ударил, ты написал это на песке, а теперь ты пишешь на камне, почему?» Друг ответил: «Когда кто-то нас ра́нит, мы должны написать это на песке, чтобы Ветер Прощения смог стереть следы. Если кто-то делает нам что-то хорошее, мы должны вырезать это на камне, чтобы никакой ветер не смог это стереть» – спокойным тоном говорил Сулейман, постепенно соединяя разрушенные между ними мосты. – Ибрагим, брат – это крыло. От твоих желаний и поступков зависит насколько высоко взлетит наша дружба и когда ей наступит конец. Все погрешности и ошибки, которые ты допускаешь, я предпочту рассеять по́ ветру, словно песок, но твои заслуги, преданность мне и многолетнюю дружбу между нами я давно высек на самом прочном камне под названием «Жизнь». И сколько бы вода под названием «Время» не точила этот камень, ей не удастся стереть мою надпись. Надеюсь, что когда-нибудь ты сделаешь для меня то же самое, Ибрагим. Растроганный Ибрагим внимательно дослушал Повелителя и вместо пустых оправданий и неуклюжей благодарственной речи, он крепко обнял Сулеймана. Друзья несколько минут стояли, обнявшись, не говоря ни слова. Затем они пообещали друг другу, что никогда больше не позволят секретам и подозрениям встать между ними. Хотя подсознательно у Сулеймана остались нерешённые вопросы насчёт Хюррем, а у Ибрагима – лёгкая опаска того, что их примирение продлится ровно до тех пор, пока интересы Визиря вновь не столкнутся с интересами опальной Султанши. Так или иначе, теперь все дороги, которые простираются между Сулейманом и Ибрагимом, ведут к Хюррем Султан. - Кстати, Ибрагим, библиотеку, которую мы перевезли из Буды, уже доставили в Топкапы? – поинтересовался Сулейман, отпустив Паргалы из своих объятий. - Повелитель, я распорядился подготовить зал под библиотеку. Сегодня строители приведут помещение в порядок, а завтра я лично проконтролирую, чтобы перевезли все книги. - Будь внимательным, Ибрагим, многие книги настолько старые и хрупкие, что могут рассыпаться в неумелых руках. Это культурное наследие многих народов, которое накапливалось веками, поэтому вся литература должна в сохранности попасть во дворец. Когда библиотека будет готова, сообщишь мне, я хочу показать её Шехзаде. У моих сыновей будет свободный доступ к бесценным творениям лучших историков, философов и поэтов. - Не беспокойтесь, Повелитель, я прослежу, чтобы при перемещении ни одна рукопись не пострадала. – заверил он Султана. – Возможно, через много лет рукописи Мухибби будут также будут входить в сокровищницу мировой поэзии наряду́ с Джалаладдином Руми, Данте Алигьери и Франческо Петраркой. - Иншалла, Ибрагим! Надеюсь так и будет. А что, стихи Мухибби ведь не так плохи́, правда? Возможно так случится, что мои дети будут пересказывать стихи моим внукам, а они своим детям. Так творится история, Ибрагим! Паргалы поддержал задор Повелителя: - Давно я не слышал Мухибби. В Манисе вы чаще делились со мной его стихами. Или Мухибби утратил свою музу? - У Мухибби единственная муза, это Хюррем. Она вдохновляет, возвышает, окрыляет. – ответил Сулейман, погрузившись на мгновение в свои мысли. Ему стало не по себе, когда он вспомнил о Хюррем, поэтому он сразу перевёл разговор на другую тему. – У меня есть для тебя сюрприз, Паргалы! - Неужели? Что же это, Повелитель? Не терпится узнать. - Тебе ведь понравились те статуи, которые стояли во дворце Буды: Аполлон, Геркулес и Диана? - Не буду отрицать, Повелитель. На меня эти статуи произвели огромное впечатление. Вы знаете о моей страсти к европейской культуре. Жаль, что не все понимают меня и не разделяют мои интересы. - Ибрагим, я хочу наградить тебя за верную службу мне. А также за ловкость и смелость, которые ты проявил в этом победоносном для нашего государства походе. Я считаю, что воин должен получать по заслугам, поэтому я дару́ю тебе эти статуи, Ибрагим. Теперь они твои. Можешь разместить их в своём дворце, где пожелаешь. - Как же это, Повелитель?! То есть я могу забрать эти статуи к себе во дворец? – переспросил Ибрагим, не веря своему счастью. - Аполлон, Диана и Геркулес уже на пути в Енибахче. Утром я отдал приказ, чтобы их перевезли в твой дворец, Ибрагим. Можешь поставить их, где твоей душе будет угодно. - Повелитель, я даже не знаю как отблагодарить Вас. Это поистине королевский подарок. Я никогда, даже в самых смелых мечтах, не мог себе представить, что такие произведения искусства будут украшать мой собственный дворец. Но меня тревожит реакция Хатидже Султан, она может испугаться. К тому же, рано или поздно жители столицы узнают об этом, может подняться волна осуждения. - Ибрагим, ты напрасно переживаешь. Кто осмелится упрекнуть тебя, если эти статуи тебе подарил я – Правитель Османской Империи?! Ибрагим чуть не подпрыгнул от радости и, поцеловав Повелителю руку, поспешил в свой дворец, дабы в полной мере насладиться шедеврами скульптурного искусства. А Сулейман решил больше не мешкать и окончательно разобраться в истории, в которую то ли намеренно, то ли случайно впутана Хюррем. В первую очередь Повелитель вызвал Сюмбюля-агу для того, чтобы прояснить обстановку, которая была в гареме во время похода. Сюмбюль, не особо осведомлённый о конфликте между Хюррем и Валиде Султан и узнавший о ловушке, в которую угодила рыжеволосая Султанша, уже после произошедшего скандала, не рассказал Сулейману ничего нового. Ага уверил Султана, что в гареме тишь да блажь, а о недоразумениях, возникших между Султаншами лучше поведает Нигяр-калфа, так как она была прямым свидетелем всего происходящего и сопровождала Хюррем во всех её поездках в город. Но вот незадача, сразу после случившегося инцидента Нигяр-калфа была сослана в Старый Дворец. Сулеймана насторожил тот факт, что калфа, исправно прослужившая в гареме несколько лет, вдруг изгнана из Топкапы именно в тот момент, как на Хюррем обрушились обвинения в измене. Сюмбюль очень боялся допроса Сулеймана, он не хотел выдавать имени Валиде Султан. Но под натиском Повелителя вряд ли кто-то может устоять и, в конце концов, опасаясь за свою жизнь, Сюмбюль, признался, что Нигяр отправили в Старый Дворец по приказу Валиде. Сулейман тотчас же велел Сюмбюлю привезти Нигяр-калфу в Топкапы и запретил аге говорить кому-либо о его распоряжении. Нигяр не должна ни с кем видеться и говорить до встречи с Повелителем. Сюмбюль-ага не заставил Султана долго ждать и в скором времени, сохраняя абсолютную секретность, доставил Нигяр прямо в Главные Покои. Сулейман, понимая всю деликатность грядущей беседы, приказал Сюмбюлю удалиться и держать рот на замке о том, что Нигяр сейчас находит в Главных Покоях. Когда Султан остался один на один с Нигяр, он удобно устроился на троне и с иронией взглянул на калфу, так словно не судьбу своей любимой решать собрался, а слушать отчёт о комбинации созвездий в южном полушарии земли. - Кому ты служишь, Нигяр-калфа? – наконец спросил Сулейман. - Повелитель, как кому?! – вздрогнула Нигяр от такого неожиданного вопроса. - Я служу Вам и Османской Династии. - Это неправильный ответ, Нигяр. Я знаю, кого ты покрываешь и чьи секреты хранишь. Так что прекращай юлить и отвечай на мои вопросы чётко и по существу. – настойчиво пробурчал Сулейман, слегка прищурив глаза. – В прошлом месяце Хюррем Султан неоднократно выезжала в город под предлогом посещения рынка. Насколько мне известно, Нигяр, ты сопровождала её во время этих поездок. Так скажи мне, куда на самом деле ездила Султанша? Перед возвращением Сулеймана из похода Хюррем успела отправить в Старый Дворец письмо, в котором проинструктировала калфу, как нужно отвечать Повелителю в том случае, если он потребует от неё объяснений. Хюррем настаивала, чтобы Нигяр рассказала всю правду Сулейману, вплоть до мельчайших подробностей, а также не боялась назвать имя организатора этой дьявольской провокации – Валиде Султан. Хюррем пообещала Нигяр-калфе, что защитит её и вознаградит за честность и откровенность перед Повелителем. Нигяр-калфа, хоть и побаивалась подтверждать причастность Валиде к этой грязной истории, но всё же не могла подвести Хюррем и изложила Султану как в действительности обстоит ситуация. - Повелитель, поверьте, Хюррем Султан ни на грамм не заслуживает тех нареканий, которые градом посыпались на неё. Это ведь я передала Султанше первое письмо от Хасана-эфенди. Я не знала, какие замыслы у этого купца, в письме он просил помощи, дабы сохранить имущество Насуха-эфенди. Султанша доверяет мне, поэтому поделилась со мной важной информацией. Я держала в тайне её переписку с Хасаном-эфенди, так как считала, что Хюррем Султан поступает правильно, она всеми возможными средствами старалась решить проблему Матракчи Насуха-эфенди. К тому же, кто я такая, чтобы оспаривать решения Султанши? – заученными фразами говорила Нигяр. – Хюррем Султан посещала Хасана-эфенди исключительно с целью урегулирования земельного вопроса. Ей нужно было договориться о сумме выкупа за отказ от претензий на землю и забрать подложные документы, которые чиновники после получения золота передали в руки Хасана-эфенди. После того, как сделка состоялась и все документы были в руках у Хюррем Султан, началось самое страшное. Султанша думала, что теперь, когда дом Насуха-эфенди в безопасности, она сможет спокойно вздохнуть. Но не тут-то было. От Хасана-эфенди пришло новое письмо. Но оно содержало отнюдь не вежливые и учтивые благодарственные речи, как в прошлых письмах, а... Даже рассказывать неловко... В письме Хасан-эфенди признался в своих тёплых чувствах к Хюррем Султан и предложил ей бежать вместе с ним на корабле в ту страну, которую она выберет. Повелитель, поскольку я всё время была рядом с Султаншей, то с уверенностью могу сказать, что Хюррем Султан никогда не подавала ни малейшего повода Хасану-эфенди, чтобы он мог питать какую-то, пусть даже мизерную, надежду в отношении Султанши. Хюррем Султан, возмутившись откровенному письму, без промедления велела собрать все дары, полученные от эфенди и вернуть ему в тот же вечер. Я проконтролировала, чтобы все сундуки были доставлены в дом Хасана-эфенди. Но каким-то удивительным образом, вся переписка между Султаншей и Хасаном-эфенди, а также его подарки, оказались в руках Валиде Султан, которая использовала их в качестве доказательств измены. Затем Валиде Султан вызвала Хюррем к себе в покои и потребовала, чтобы Султанша признала своё поражение и покинула столицу, молча и без скандала. В противном случае, Валиде пообещала использовать весь имеющийся у неё компромат против Хюррем Султан и таким образом доказать Вам, Повелитель, факт предательства со стороны Султанши. В разговоре с Валиде Хюррем поняла, что вся история с землёй оказалась выдуманной, а Хасан-эфенди и чиновники-вымогатели Макту́м и Кахта́н были с самого начала в сговоре с Валиде Султан. Валиде не отрицала этого и продолжала настаивать на том, чтобы Хюррем исчезла навсегда. Только так она будет иметь возможность сохранить свою жизнь и жизни ваших детей, Повелитель. Валиде Султан запугивала Хюррем, что Вы, узнав об измене Султанши, незамедлительно казните её и детей. Кроме всего прочего, Валиде Султан сказала, что отсутствие Хюррем во дворце она объяснит её скоропостижной смертью от простуды. И Валиде даже готова была показать Вам могилу Хюррем Султан, - всё для того, чтобы Вы не искали Султаншу по всему миру. Но Хюррем Султан отказалась от побега, она предпочла дождаться Вашего возвращения, Повелитель. Все знают о моей преданности Хюррем Султан, поэтому меня поспешили перевести на службу в Старый Дворец. А Султанша за то, что она не согласилась на предложение Валиде, была жестоко наказана, у неё отобрали детей и до вашего приезда запретили выходить из покоев. Сулейман побледнел от рассказа Нигяр-калфы. Он был настолько ошарашен, что не мог вымолвить ни слова. «Всё, чем я жил до этих пор, оказалось фарсом. Люди, которых я называл родными и которыми дорожил, на самом деле - незнакомцы. Валиде, моя мать, как она могла отважиться на такую низость? Возможно ли это? Что это за навязчивая идея осквернить нашу любовь и сжить со́ света Хюррем - мою избранницу, мать моих детей? Как Хюррем посмела влезть в дело, о котором ей даже разговаривать не следует? Что это за безудержные амбиции? Моя податливость и лояльное отношение к Хюррем привели тому, что она стала неуправляема. Как она, будучи наложницей, может самостоятельно принимать решения, на которые не каждый паша осмелится?!» - Сулейману казалось, что от этих мыслей его голова разорвётся на части. Повелитель не скрывал своего негодования, он встал с трона и медленно надвигался на Нигяр. Калфа стояла с опущенной головой и больше всего боялась, что Султан может отреагировать неадекватно, спустив всех собак на неё. - Нигяр-калфа, ты отдаёшь себе отчёт в том, что ты сейчас наговорила? Ты возложила всю ответственность на Валиде Султан... - Повелитель, Аллах мне свидетель, что я сказала Вам правду. – ответила калфа, впервые посмотрев Султану в глаза. – Я видела, в каком состоянии вернулась Хюррем Султан после разговора с Валиде. Она всю ночь захлёбывалась слезами и просила Всевышнего сохранить жизнь её детям. Султанша в страхе ждала Вашего возвращения с похода и уповала на Ваше понимание и справедливость. Повелитель, если Султанше и суждено умереть, то лучше уж по Вашей воле, оставаясь верной Вам до конца, чем спасаться бегством, как трусливой предательнице. Сулейман весь кипел изнутри, он услышал более, чем достаточно и не хотел, чтобы калфа видела его в состоянии, граничащим с бешенством. Султан вызвал Сюмбюля и приказал отвести Нигяр в гарем, где она, как и прежде, будет служить калфой. Когда Повелитель остался один в покоях, он не знал куда себя деть от растущего негодования. Сначала он мерил шагами тронный зал, потом сел за письменный стол с целью написать письмо, но только кому и сам не определился. Султан хотел отвлечься и принялся перебирать документы, которые могут пригодится на завтрашнем совете Дивана. Но ничего не помогало. Сомнения съедали его изнутри. Сулейман сорвался и со всей силы отшвырнул стол в сторону так, что все записи, чернильницы и свечи разлетелись по залу. На раздавшийся шум сразу отреагировали стражники и вбежали в покои Султана, беспокоясь не случилось ли чего с Повелителем. - Выйдите вон! Все! Во-о-он, я сказал! И не смейте заходить! Я никого не желаю видеть! Кто бы не пришёл, гоните всех прочь! – прорычал в гневе Сулейман и уставился на охранников, ожидая когда они наконец свалят. Стражники быстро ретировались и больше носа не смели показывать в султанских покоях. Ближе к ночи Великий Визирь добрался до своего дворца в Енибахче. Хатидже с нетерпением ждала Ибрагима и, увидев с балкона приближающуюся карету, выбежала мужу навстречу. - Ибрагим, любимый мой! Как же долго тебя не было! Каждая минута, будто вечность, без тебя. – воскликнула Хатидже, бросившись супругу в объятия. - Почему ты задержался? Какие-то трудности в Топкапы. - Всё хорошо, Султанша, не волнуйся. Мы с Повелителем обсуждали некоторые государственные вопросы и сами не заметили как солнце зашло. Теперь я весь твой, Хатидже. Все дни и ночи я только твой. – ответил Ибрагим и жадно впился в её губы. Паргалы так не доставало её тепла, женской ласки, робкого взгляда Султанши, что он не мог выпустить Хатидже из своих объятий. Он вновь и вновь покрывал поцелуями её шею, губы, щёки, глаза. - Ибрагим, здесь очень холодно. Идём вовнутрь. - Подожди! – задержал её Паргалы, обратив внимание на огромные изваяния, в два раза превышающие человеческий рост и обмотанные плотным белым сукном. – Значит их всё-таки доставили! - Да, Ибрагим, эти памятники недавно привезли. Охранники сказали, что это Повелитель велел их привезти сюда. Тебе не кажется это странным? Я оставила их у входа во дворец и не решилась смотреть на них пока ты не приедешь. Что всё это значит, Ибрагим? Великий Визирь отпустил руки Султанши и подозвал двух стражников. - Размотайте эти статуи и расставьте треугольником в центре моего двора, так, чтобы с балкона моей спальни они лучше всего просматривались. – приказал Паша. - Что это за статуи, Ибрагим? Ты знал о них? - Сейчас увидишь. – не торопился с ответом Ибрагим, заворожённо наблюдая как охрана освобождает шедевры искусства от полотна. - О, Аллах! Ибрагим, что это за демоны? – вскрикнула Хатидже, зажмурив глаза от испуга. - Султанша, не бойся. Я понимаю, ты наверно не видела раньше ничего подобного. Я и сам, признаться, недавно впервые увидел такую красоту. Раньше только на картинках в книгах я мог любоваться этим великолепием. Но открой глаза, Хатидже! Взгляни, как прекрасны эти скульптуры! - Ибрагим, но они же полностью обнажённые. Как не стыдно смотреть на них? - Хатидже, это всего лишь скульптуры, их не нужно бояться. Ещё месяц назад они украшали центральные ворота во дворце Буды. Теперь статуи будут украшать мой дворец. Всякий раз, когда я буду смотреть на них, я буду помнить о великой победе османов над венгерским войском. Хатидже, смотри, это Аполлон, Диана и Геркулес. – Ибрагим решил подробно рассказать о происхождении статуй. - Аполло́н, или как его ещё называют «лучезарный», «сияющий» - в древнегреческой мифологии это златокудрый сребролукий бог света, покровитель искусств, предводитель и покровитель муз, предсказатель будущего, бог-врачеватель, он также очищал людей, совершавших убийство. Аполлон - сын Зевса и титаниды Лето, брат-близнец Дианы, по матери внук титанов Кея и Фебы. Родился на острове Делос, куда его мать Лето попала случайно, гонимая ревнивой богиней Герой, которая запретила ей вступать на твёрдую землю. Когда родился Аполлон, весь остров Делос залили потоки солнечного света. Аполлон один из наиболее почитаемых богов. Он олицетворял Солнце, а его сестра-близнец Диана - Луну. – дальше Ибрагим подошёл к статуи Дианы. – Диа́на - в римской мифологии представляет богиню растительного и животного мира, охоты, женственности и плодородия. Диану ещё называли Тривией - богиней трёх дорог, её изображения помещались на перекрёстках. Это имя толковалось как знак тройной власти: на небе, на земле и под землёй. Также Диану отождествляли с карфагенской небесной богиней Целестой. В римских провинциях под именем Дианы почитали местных духов - «хозяек леса». – и в последнюю очередь Ибрагим поведал Султанше о Геркулесе. - А это Геркулес - так называют героя древнегреческих мифов Геракла. Гера́кл - сын бога Зевса и Алкмены - жены героя Амфитриона. При рождении он был назван Алкидом. Имя Геракла неоднократно упоминается в поэме Гомера «Илиада». Культ Геракла был очень популярен в Греции, через греческих колонистов он рано распространился в Италии, где Геракл почитался под именем Геркулеса. Хатидже, эти скульптуры являются творениями талантливых мастеров и представляют собой огромную культурную ценность. – успокаивал Визирь свою жену. – Я хочу, чтобы ты увидела в них то величие и красоту, которую вижу я. - Ибрагим, статуи такие большие. Если честно, они меня пугают. Давай отправим их в Топкапы. Там в огромных садах и парках они не так будут бросаться в глаза. - Ни в коем случае, Хатидже. Эти статуи – подарок Повелителя. Мы забрали их из Буды в качестве трофеев и Повелитель, зная о моих широких взглядах на европейскую культуру, соблаговолил даровать мне эти скульптуры. Мы не можем так пренебречь доброй волей нашего Повелителя. - Если дело в этом, то я поговорю с братом. Он поймёт меня, Ибрагим. Прошу, давай пока спрячем их, чтобы никто не видел. Ничего хорошего нам статуи не принесут. – упрашивала Хатидже, вслед за мужем наматывая круги вокруг героев Илиады. - Нет, Хатидже! Даже не вздумай говорить с Повелителем на эту тему. Ты подрываешь мой авторитет, Султанша. Это будет выглядеть так, будто ты принимаешь решения в нашем доме. Но я - мужчина, предоставь мне право решать, что́ лучше, а что́ хуже для нашей семьи. Я уверен, статуи не нанесут никакого вреда, наоборот, они будут вызывать восторг у наших гостей – ценителей высокого искусства. - Ибрагим, а что скажут местные жители? Не дай Аллах кто-нибудь узнает, что двор Великого Визиря увенчали античные памятники. Тебя обвинят в идолопоклонстве! Мне страшно представить, что будет тогда! Тебе не удастся избежать людских пересудов. - Хатидже, кто посмеет кинуть в меня камень и обвинить в поклонении идолам, если сам Повелитель подарил мне эти скульптуры и разрешил разместить их там, где я пожелаю?! Верховная воля нашего Повелителя не подлежит обсуждению! - Как знаешь, Ибрагим. Если тебе и вправду так важно, чтобы статуи стояли на самом видном месте, я постараюсь принять это. Но мне нужно время, чтобы привыкнуть к ним. Хатидже таращилась на эти статуи так, словно они вот-вот нападут на неё. Горящие факелы, освещающие ночной сад, трепетали на ветру и бросали зловещие тени на Аполлона, Дианы и Геркулеса. Фигуры воспламенялись пурпурными огнями то с одной, то с другой стороны. Их лица, скрывающиеся под мягкой тенью, казались спокойными, умиротворёнными. Но, когда они наливались огненной краской, то создавалось впечатление, что их обличья изуродованы яростью и жестокостью. От испуга и смущения Султанша вся съёжилась, она плотно укуталась в плед, дабы не показать Паргалы, что всё её тело пробивает озноб. Ей было очень неприятно и дискомфортно видеть обнажённые фигуры, да ещё и в центре своего сада, но Хатидже не осмелилась расстраивать Ибрагима после столь долгой разлуки. Поэтому она решила на некоторое время смириться с капризом Паши, а чуть позже попросить совета Валиде в этом неоднозначном вопросе. Паша не стал больше испытывать терпение Султанши и пригласил её пройти во дворец. Зайдя в спальню, Ибрагим плотно задёрнул шторы, чтобы вид на скульптуры никак не смущал Хатидже. Затем он, не отводя от Султанши глаз, снял с себя тюрбан, массивный позолоченный пояс, тяжёлый кафтан и со всей силой прижал Хатидже к себе. - Султанша, помнишь, что я сказал в саду? – переспросил Ибрагим, изнывая от желания. – Я твой... Все ночи и дни я только твой. Паргалы не стал ждать ответа. Он расцепил руки Хатидже и скинул плед, которым она пыталась согреться. Потом он разодрал надетую на неё тонкую шёлковую сорочку и, повалив Султаншу на кровать, овладел ею, словно изголодавшееся животное. На следующий день Султан, выпустив пар в игре на матраках с Ибрагимом, поднялся в свои покои для того, чтобы подготовиться к назначенному на полдень Дивану. И только Сулейман сосредоточился на документе, отражающем перечень всех расходов на венгерскую кампанию, как вдруг в покои вошёл стражник и сообщил о приходе Шехзаде Мустафы. Будь это кто-нибудь другой, то Сулейман конечно же отправил посетителя восвояси, но своим детям Султан никогда не отказывал во внимании, даже если был крайне занят. Сулейман отложил папку с бумагами и разрешил Мустафе войти. - Повелитель, доброго Вам дня. Надеюсь, я не отвлекаю Вас от важных дел? – спросил Мустафа, подойдя к отцу и поцеловав ему руку. - И тебе доброго дня, сынок. – ответил Сулейман, приобняв Мустафу. - Самое важное, что есть у меня в жизни – это ты, твои братья и сестра. Всё остальное может подождать. Поэтому я внимательно тебя слушаю, Мустафа, что ты хотел? - Повелитель... Отец, я хочу Вас попросить кое о чём. Не поймите меня неправильно, я пришёл не жаловаться, а поговорить с Вами как мужчина с мужчиной. Я принимаю и уважаю каждое Ваше решение. Но наказание, которое Вы определили для моей мамы, разлучило нас на долгие месяцы. С того момента как мама переехала жить в Старый Дворец, я был у неё только однажды. Когда Вы были в походе, Валиде Султан возила меня к маме. Но с тех пор я больше её не видел. Я очень тоскую по маме и знаю, что ей эту разлуку пережить ещё трудней, чем мне. Повелитель, если Ваше решение, касающееся моей мамы, не может быть пересмотрено, то позвольте ей хотя бы изредка приезжать ко мне. Прошу Вас, отец. - Мустафа, сынок мой. А я и не заметил как ты вырос. Я очень доволен тобой, твоими успехами в учёбе, твоими увлечениями и стремлениями, а также твоей рассудительностью и умением отстаивать свои интересы. Что касается твоей мамы, то своего решения я не отменю. Но возможно разрешу ей время от времени приезжать в Топкапы. Единственное, что я могу тебе сейчас пообещать, сынок, что я подумаю над этим. - Отец, я не оспариваю Ваших решений, я только хочу разобраться в причинах такого отношения к моей маме. Вероятно, она очень разгневала Вас, если Вы не желаете видеть её в Главном Дворце. - Мустафа, я всегда стараюсь разговаривать с тобой как со взрослым, поэтому надеюсь, что ты воспримешь как взрослый то. что я тебе скажу. Твоя мама находится в Старом Дворце, потому что это предусмотрено правилами гарема. Произошёл ряд неприятных ситуаций, в результате чего твоей маме нельзя оставаться в Топкапы. Когда-нибудь, в будущем, мы с тобой подробно обсудим порядки, установленные в гареме, а также обстоятельства, из-за которых наши с твоей мамой дороги навсегда разошлись. Но ты ни в коем случае не должен осуждать свою Валиде и винить её. Махидевран Султан – твоя мать и я одобряю, что ты всегда на её стороне и стараешься защитить её. - Повелитель, простите мне мою дерзость, но изгнание моей Валиде как-то связано с тем, что она не любит Хюррем Султан? - Мустафа, я никогда не говорил, что все должны любить Хюррем Султан. Я не могу заставить людей любить или ненавидеть, это только во власти Всевышнего. Но уважать Хюррем Султан и считаться с её интересами обязан каждый. И тот, кто забывает об этих обязательствах, сталкивается с неблагоприятными для себя последствиями. – пояснял Сулейман. - Не рассматривай переезд своей мамы в Старый Дворец как изгнание. Поверь, ей там будет лучше. Я принял это решение ради мира и спокойствия нашей семьи. А сейчас ступай на занятия. Как я уже сказал, я подумаю о визитах твоей Валиде в Топкапы и сообщу тебе своё решение. - Благодарю Вас, отец. Мне бо́льшего не нужно, только бы видеть свою маму и знать, что с ней всё в порядке. Спасибо, что вы терпи́мы ко мне и согласились выслушать меня. Мустафа поклонился Повелителю и вышел из Главных Покоев. А Сулейман вновь сел за письменный стол и начал рассматривать сметы, составленные казначеем Зафаром Пашой. Не прошло и часа, как стражник вновь потревожил Султана, доложив, что Шехзаде просит о встрече с Повелителем. - Странно, чего ещё хочет Мустафа? – удивился Сулейман. - Мы обсудили все интересующие его вопросы. Скажи Шехзаде, что я позже сам зайду к нему. - Повелитель, простите мою оплошность. Я не сказал Вам сразу. Это не Шехзаде Мустафа желает видеть Вас, а Шехзаде Мехмет. – уточнил охранник. - Мехмет?! – ещё больше удивился Сулейман. - Конечно, пригласи его! Няня завела Мехмета в Главные Покои и Султан велел обождать ей за дверью. Сулейман взял сына на руки и посадил к себе на колени. - Мехмет, сыночек мой. Что тебя привело ко мне? Соскучился? – поприветствовал Сулейман сына и, прищурившись от удовольствия, поцеловал его в щёку. - Да, папа, я очень соскучился. В последний раз ты приходил играть с нами в Эдирне, перед походом. Но ещё больше я скучаю по маме. Папа, скажи, почему мы живём в одном дворце и не можем видеть маму? Это бабушка так приказала или ты? После таких вопросов "в лоб", заданных смышлёным Шехзаде, улыбка сползла с лица Повелителя. - Мехмет, львёнок мой, не грусти. Скоро всё прояснится и вы вернётесь к маме. – пытался подбодрить он Мехмета, видя что сын всерьёз расстроен. – Ты та́к тоскуешь по своей Валиде? - Мы совсем не видим маму. Нам почему-то запрещают разговаривать с ней. Бабушка нас не обижает, наоборот, она очень любит и балует нас. Но бабушка – это не мама. – продолжал жаловаться Мехмет. - Михримах всё время плачет, почти ничего не ест. Сестра никому не разрешает дотрагиваться до своих волос, говорит, что только мама может заплетать ей косички. Селим плохо спит, потому что привык засыпать под колыбельные, которые поёт мама. У Сулеймана сердце кровью обливалось. Он понимал, что в ходе разбирательства с Хюррем больше всего страдают дети. С детьми очень жестоко обошлись, разлучив их с матерью. А услышав, что его луноликая малышка Михримах проливает по ночам горькие слёзы и отказывается от еды, Сулейман сдался. - Мехмет мой, сыночек... Я поговорю с вашей бабушкой и мы обязательно найдём выход, дабы вы вернулись к маме. Не переживай, я положу конец этому недоразумению и скоро вы воссоединитесь с вашей Валиде. - Правда, папа?!! – обрадовался Мехмет. - Правда! Даю тебе слово! Довольный Мехмет крепко обнял отца и у Сулеймана на сердце стало как-то легко, спокойнее. Когда Повелитель видел счастье, светящееся в глазах своих детей, то это было наивысшей блажью для него. После того как няня забрала Мехмета Сулейман, взволнованный визитами своих сыновей, на время отложил государственные дела и вышел на террасу, чтобы привести мысли в порядок. Как непредсказуема судьба! Два Шехзаде, два сына, рождённые от разных женщин, два наследника Османской Империи – Мустафа и Мехмет - почти одновременно обратились к своему отцу с одной и той же проблемой - вынужденная разлука с их матерями. В случае с Мустафой сердце Повелителя молчало, ему было, в принципе, всё равно, чем живёт и что чувствует Махидевран. Если он и удовлетворит просьбу Мустафы, то исключительно из-за отеческой любви и ради интересов сына. Так как самому Сулейману было не очень-то приятно вновь встречаться с Махидевран. А вот обращение младшего брата Мустафы – Мехмета – до боли заде́ло тонкие струны души Повелителя. Ведь желание его детей совпадало с его собственным желанием – видеть Хюррем, слышать её голос, наслаждаться её звонким смехом. Также как Мехмет, Михримах, Селим и Баязид, Султан безумно скучал за Хюррем. Ему иногда казалось, что Босфор впитал запах её волос и теперь Хюррем повсюду, куда бы он ни шёл. Повелитель ещё до конца не определился со своим вердиктом в отношении Султанши, но перед ласковым молящим взглядом Мехмета он не мог устоять. Сулейману пришлось разрешить детям видеться с Хюррем, лишь бы не огорчать Мехмета ещё больше. У Хюррем Султан был большой штат прислуги: няни, портные, лекари, таблакиары и т.д. Среди персональных служанок Хюррем, которые всегда сопровождали Султаншу и помогали ей в бытовых вопросах, была одна очень милая девушка Фарида-хатун. По происхождению она была болгаркой, в 14 лет попала в гарем Султана. На момент повествования девушке было уже 19 лет. Фарида была скромной, не склонной к сплетничеству, прилежной ученицей и исполнительной служанкой. Фарида любила читать, поэтому достаточно быстро нашла общий язык с Хюррем. Иногда по вечерам Султанша обсуждала с Фаридой философские трактаты и труды Сократа, а также любезно делилась с ней редкой литературой из личной библиотеки Сулеймана, доступ к которой была лишь у избранных обитателей Топкапы. Фариде очень льстило такое дружелюбное отношение Султанши и она была признательна своей Госпоже за проявленную благосклонность. Внешне Фарида чем-то напоминала покойную Гюльнихаль-хатун. Она была такой же робкой, миниатюрной, утончённой девушкой, как Гюльнихаль, и точно также предпочитала собирать волосы в плотный узел. Но было в её миндалевидных глазах нечто такое, что кардинально отличало Фариду от безвременно ушедшей подруги Хюррем. Взгляд Фариды пронизывал человека насквозь, казалось, что она смотрит в самую глубь твоего сердца и видит всю твою подноготную. Иногда Хюррем испытывала некую неловкость, общаясь с Фаридой, так как сразу всплывали воспоминания о Гюльнихаль. Но в то же время Султанше нравились честные, добрые глаза Фариды. Хюррем была очень довольна своими слугами и помимо золота, на которое Хюррем не скупилась, она ещё старалась участвовать в жизни верных помощников, была внимательна и вежлива с ними. К Султанше всегда можно было обратиться с той или иной просьбой, она держалась достойно перед слугами, настаивала на соблюдении субординации, но не позволяла себе высокомерия. Шехзаде Мустафа за последний год очень прибавил в росте. Юноша выглядел лет на тринадцать. И вполне естественно, что в какой-то момент его начало интересовать не только фехтование, матрак и петанк. Тем более, когда гарем был наби́т самыми прекрасными гуриями, доставленными из разных уголков мира. Каждый день, проходя мимо гарема, Мустафа ненароком заглядывался на ту или иную девушку. У Шехзаде начали зарождаться тайные желания в отношении наложниц. Особенно его сердце взволновала кроткая невольница с магическими глазами, находящаяся на службе у Хюррем Султан. Да-да, та самая Фарида-хатун. Девушка была гораздо старше Мустафы, но его это нисколько не смущало. Она была для него совершенством. Мустафа, раскрыв рот, засматривался на неё, когда приходил навестить своих братьев. Хюррем заметила симпатию Мустафы к Фариде, но воздержалась от намёков и неловких комментариев, дабы не смущать Шехзаде. Фарида часто снилась Мустафе, как будто они вдвоём плывут на корабле в его санджак и там им уже не нужно скрывать свои чувства. Шехзаде окружает Фариду заботой и любовью, делит с ней долгие бессонные ночи, осыпает её подарками. О, какими же страстными были его мечты! Мустафа не знал, как намекнуть отцу, что мальчик вырос и хочет свой собственный гарем. Валиде Султан могла бы помочь в этом деликатном вопросе, но Мустафа стеснялся говорить на эту тему с бабушкой. Её высокий статус, строгость, и требовательность отпугивали юношу. Ему хотелось поговорить с кем-то попроще, так, чтобы можно было без опаски открыть душу, попросить совета. Поскольку Махидевран не было рядом, Мустафа решил, что для этого разговора никого более подходящего, чем Хюррем Султан не найти. Повелитель очень любит Хюррем и прислушивается к её мнению. К тому же, Султанша, как никто другой, имеет подход к Повелителю и сможет грамотно замолвить за Мустафу словечко. С таким расчётом Мустафа пришёл к Хюррем, чтобы в некотором роде попросить у неё содействия. Шехзаде не признался Хюррем, что имеет виды на одну конкретную девушку - Фариду-хатун, а поделился лишь желанием обзавестись собственным гаремом. Хюррем с умилением взглянула на Мустафу и словила себя на мысли: «А ведь Шехзаде и правда вырос!» Султанша пообещала при удобном случае поговорить с Повелителем. С этих пор между Хюррем и Мустафой налаживаются очень тёплые доверительные отношения. Мустафа, будучи умным Шехзаде, прислушался к словам отца и старался уважительно относится к Хюррем. Султанша же в свою очередь не обделяла вниманием Мустафу и, понимая, что ему тоскливо без Махидевран, относилась к Шехзаде также как и к своим детям, не делая между ними различия. Мустафа не мог открыто заявить о своей первой любви, которая, подобно океану, накрыла его с головой. Но Шехзаде начал подавать осторожные знаки Фариде, чтобы она видела серьёзный настрой наследника Османской империи. Мустафа искал всяческие поводы, чтобы чаще пересекаться с Хюррем Султан. Это давало ему возможность проявить себя перед Фаридой. Он аккуратно бросал ей под ноги тюльпаны, которые ранним утром он собственноручно срезал в дворцовом саду или, видя, что Фариде ожидает свою Госпожу возле кафесе, как бы невзначай проходил мимо и клал цветы на ближайшее окно, намекая, что они предназначены именно для неё. Фарида поняла, что Шехзаде оказывает ей знаки внимания, но она не относилась к юноше всерьёз, не рассматривала его как мужчину. Мустафа был слишком мал для неё, возможно через несколько лет это выльется в не́что бо́льшее, но не сейчас. Вместе с тем, Фарида осознавала, что она всего лишь наложница и, в конце концов, если Шехзаде отважится на решительные действия, ей придётся подчиниться его воле. Фариду абсолютно устраивало её нынешнее положение и служба у Хюррем Султан, где она находилась как у Всевышнего за пазухой. Девушка совсем не хотела перекраивать свою жизнь из-за прихотей мимолётной мальчишеской влюблённости Мустафы. Увы, Фарида-хатун на тот момент не догадывалась, что её смущение, связанное с ухаживанием Шехзаде Мустафы – это такие мелочи. В скором времени судьба та́к закружит её, что перспектива стать фавориткой Мустафы покажется ей наименьшей из бед. Сулейман, надев тёмно-зелёный кафтан из тафты и белый высокий тюрбан, украшенный драгоценными камнями и чудаковатыми перьями, направился в зал совещаний, где должен состояться совет Дивана. По дороге на совет Сулейман решил зайти к Валиде и закрыть вопрос, касающийся Хюррем и детей. - Доброе утро, сынок. Я думала, что ты уже не зайдёшь. Я знаю, ты сегодня будешь вести совет Дивана. Хочу пожелать тебе удачи. Пусть Аллах помогает тебе. - Благодарю, Валиде. Я как раз туда направляюсь. Я пришёл получить Ваше благословение. И ещё у меня есть к Вам важный разговор. - Что ж, Сулейман. Тогда давай присядем, я готова выслушать тебя. Полагаю, речь пойдёт о Хюррем. - Вы даже знаете, что никакой другой вопрос не может привести меня к Вам, Валиде, ведь так? Ваш с Хюррем конфликт достиг апогея. И положение Хюррем Султан сейчас настолько ша́тко, что только моё вмешательство может спасти её. - Я буду тебе очень благодарна, Сулейман, если ты не станешь снова винить меня. Хюррем сама накаляет обстановку, а когда я предпринимаю меры, чтобы усмирить её, то оказываюсь какой-то чёрствой, злой, несправедливой угнетательницей несчастного, безвинного ангела Хюррем. Именно так она перевинчивает обстоятельства, что в твоих глазах я предстаю как её заклятый враг. Хотя меня, по большому счёту, не интересует Хюррем. Мне важно, чтобы мои внуки были в безопасности и росли в здоровой обстановке, а не попадали под влияние самовлюблённой рабыни. - Эта рабыня, о которой Вы говорите, – мать Ваших внуков и она в первую очередь имеет право их воспитывать. У меня нет никаких сомнений, что Хюррем вкладывает в наших детей всё самое лучшее. - Хюррем вкладывает в них надменность и непомерные амбиции. Слышал бы ты, что Михримах устраивала в гареме, пока ты был в походе! Она затребовала себе ещё двух служанок, дополнительно к тем трём, что у неё уже есть. Дворцовые портные работают только над нарядами Михримах, которая извела их своими капризами и странными прихотями. Никто не осмеливается перечить ей, потому что тогда принцесса бросается в истерики и её плач слышно аж до Эндеруна. Михримах – славная девочка, я очень люблю её. Но мне не нравится, что в этом дворце никто не может справиться с ней. Только к Хюррем она прислушивается. И я уверена, что это с её подачи Михримах на каждом шагу заявляет, что она дочь Падишаха и будет делать всё, что её душе угодно. - Не с подачи Хюррем, а с моей подачи Валиде. – самодовольно поправил мать Сулейман, которого одновременно и забавляло, и беспокоило поведение Михримах. – С самого её рождения, когда я впервые взял на руки мою девочку, я понял, что всю жизнь посвящу ей, буду защищать и оберегать от всех, что бы не случилось, что бы она ни сделала. Даже если Михримах будет тысячу раз не права, она – моя дочь, дочь Правителя Османской Империи. Ни одна сила не сможет изменить этого. За слова и поступки Михримах именно я несу полную ответственность. Поэтому, если Вы недовольны Михримах или у Вас есть какие-то замечания к ней, все эти претензии Вы должны предъявлять мне, Валиде, а не Хюррем и, тем более, не Михримах. Моя дочь – моя бесценная жемчужина, она будет иметь всё, что пожелает. Если она захочет, я не только весь гарем отдам ей в услужение, но и усею дорогу, по которой она ходит, изумрудами и рубинами. Можете осуждать меня, Валиде, но такова моя воля. - Мне всё понятно, Сулейман. Я думала, что Хюррем, которую ты вознёс до небес, является наибольшей угрозой для нашей семьи. Но на самом деле Михримах – твоё абсолютное творение – она, как ювелирное украшение, которое ты жаждешь довести до совершенства и считаешь её основным делом своей жизни. Но только будь внимателен, Сулейман, смотри, чтобы эта жемчужина не раскололась в твоих руках. Валиде был настолько неприятен разговор с Сулейманом, что она отвернулась от него, давая понять, что не желает продолжать спорить с ним. Самолюбие Валиде было очень задето. Как такое возможно, чтобы её сын, её плоть и кровь – Сулейман - ставил интересы своей малолетней дочери выше интересов своей матери, действующей Валиде Султан?! Валиде негодовала, она хотела, чтобы Сулейман понял намёк и покинул её покои. Но Султан только начинал набирать обороты. Ему не понравилось, что в хаосе гаремных разборок задевают его сокровище Михримах. Поэтому Сулейман в какой-то момент перестал быть сдержанным и тактичным и высказал Валиде всё, что он думает по поводу злого розыгрыша, который она устроила Хюррем. - Валиде, я ещё не всё сказал! Как Вы посмели торговать моей женщиной? Валиде вновь повернулась к Сулейману лицом и, с возмущением посмотрев на сына, ответила: - Твоя женщина?! То, что она твоя фаворитка и мать твоих детей – это прекрасно. Но похоже ты забываешь, Сулейман, что Хюррем - невольница, поэтому она, также как все, должна служить тебе и рожать наследников для нашей Династии. И не нужно её прямые обязанности приписывать в её заслуги. – вспылила Валиде. – И что значит - торговать Хюррем? Что это за низкие обвинения? Не надо на мня взваливать грехи Хюррем. Если она хотела бежать со своим любовником, то я здесь точно не причём. Есть письма, подтверждающие намерения Хюррем подготовить себе пути к отступлению... - Валиде, Я в этом государстве определяю права и обязанности! И только мне решать, в каком статусе находится Хюррем! Как Вы могли вступить в сговор с посторонним человеком ради того, чтобы устранить Хюррем? Что Вы ему пообещали? Золото? Льготы? Снижение налогов? И после этого Вы ещё смеете обвинять Хюррем в неправомерных действиях?! Вы сами вышли за рамки Ваших полномочий! Хочу вам напомнить, Валиде, что лишь Великий Визирь с моего на то́ согласия может определять размер налогов и заключать подобные сделки. Это не в вашей компетенции! Тем более, когда сделка основана на грязной игре с целью скомпрометировать Хюррем. Как Вам такое вообще в голову пришло? Вы думали, что я поверю в этот абсурд?! За сколько Вы продали Султаншу? Насколько я слышал Хюррем передала нанятому Вами торговцу 50 000 акче. А сколько он получил от Вас? Ещё столько же, правда? – ещё с большим рвением атаковал Сулейман. - Нет! Лучше не отвечайте! Не разочаровывайте меня. - Я так и знала, что ты всю ответственность свалишь на меня. Я стерплю, Сулейман, мне не привыкать. Но настанет день, когда разногласия между нами, членами Династии, станут неразрешимыми и ты поймёшь, что именно Хюррем погубила твою семью. - Пока я вижу, что это Вы пытаетесь всеми силами погубить её, Валиде. В какой могиле Вы хотели закопать мою любовь к Хюррем? Я и представить не мог, что Вы настолько циничны и даже готовы мне указать на могилу Хюррем, лишь бы я смирился с мыслью, что никогда не увижу её. Разве Вы не знаете, что смерть Хюррем, вымышленная или настоящая, - это моя смерть?! Вашей жестокости нет границ, Валиде. Из-за маниакальной идеи избавиться от Хюррем Вы способны пожертвовать мной, моими детьми. – Сулейман не контролировал себя и его крик становился зычным, раскатистым. - В гареме господствует беспорядок уже не первый год. Я предупреждал, что при необходимости я вмешаюсь. Сейчас как раз та самая критическая ситуация, Валиде. Я не могу посвящать всё своё время разборкам между женщинами. Я не оправдываю Хюррем, но и Вы не выйдете сухой из воды, не рассчитывайте! Вы обе неправы, что затеяли эту бессмысленную борьбу. Каждая из вас занимает особое место в моём сердце и вы должны научиться принимать друг друга. Валиде, Вы старше и мудрее, Вы должны подавать пример Султаншам, а не уподобляться им, плетя интриги. Прекратите склоки и скандалы, иначе, клянусь Аллахом, как бы мне ни было горько, но я переселю и Хюррем, и Вас вместе с гаремом в Старый Дворец. Сулейман и Валиде давно перешли на повышенные тона и их разговор, всё чаще срывающийся на крики, нельзя было назвать нормальной беседой между матерью и сыном. Наверно, это был самый неприятный и самый агрессивный спор между ними. - Ты видишь, к чему мы пришли, Сулейман. Ты угрожаешь мне, ставишь условия. Не думала, что доживу до таких дней, когда ты начнёшь проявлять ко мне неуважение и пренебрегать моим мнением. - Валиде, моё уважение и любовь к Вам безграничны. Также как и любовь к Хатидже, Бейхан, Шах-ы Хубан, Фатьме, но и с Хюррем меня связывают очень сильные чувства. Возможно, Вы никогда не поймёте мою любовь к Хюррем, но вам придётся смириться, что она часть моей жизни. – немного снизив тон, пояснял свою позицию Сулейман. - И последнее, Валиде, место детей - рядом с их матерью. Я запрещаю Вам самовольничать в этом вопросе. Если ещё раз я услышу, что Вы изолировали детей от Хюррем, пеняйте на себя. Я дал Сюмбюлю-аге распоряжение, чтобы Мехмет, Михримах, Селим и Баязид вернулись в покои Хюррем. - Я вижу ты избирателен в своих убеждениях, Сулейман. Когда ты разлучал Махидевран и Мустафу, ты не посчитался с тем, что Шехзаде нуждается в матери. Но когда речь зашла о Хюррем, то конечно, все круго́м не правы, а Хюррем, бедолага, страдает от моей несправедливости. Только Хюррем не так невинна, как ты думаешь. - Валиде, я всё сказал. Моё отношение к Хюррем я не стану с Вами обсуждать. На этом Сулейман закончил дискуссию с Валиде и удалился из её покоев. Настроение Повелителя было изрядно подпорчено, поэтому на совете Дивана он вёл себя гораздо жёстче и строже, чем обычно привыкли видеть его паши. - С благословения Аллаха объявляю совет Дивана открытым! – без лишних церемоний произнёс Сулейман, зайдя в зал заседаний и усевшись на трон, по обе стороны которого разместились присутствующие паши, визири и шейх-уль ислам. – Ибрагим Паша, я велел тебе подготовить сведения об экономическом положении государства после возвращения нашего войска с похода. Также доложи о внешнеполитической обстановке в мире. Как отреагировали соседние государства на нашу молниеносную победу и тотальное превосходство Османской Империи? - Повелитель, в первую очередь, следует сказать, что мы одержали победу благодаря нашим отважным воинам, которые пролили свою кровь за господство Османского государства. Мы понесли потери в меньшей степени, чем мадьярское войско, но всё же не стоит забывать о храбрецах, пожертвовавших своими жизнями ради священной победы османов. – начал со вступительной речи Ибрагим. – Повелитель, хочу сообщить вам, что зарубежные контакты нашего государства возросли с прибытием в город из других стран новых миссий влиятельных иностранцев, среди которых французы, венгры, хорваты и представители самопровозглашённого короля Фердинанда и императора Карла V. Благодаря им, а также растущему числу иностранных путешественников и писателей, христианский мир Запада открывает для себя новые подробности о Вас, как о Великом Государе. В мире неверных теперь часто интересуются Вашим образом жизни, институтами, с помощью которых Вы правите, характер Вашего Двора. Как сообщают послы, христиане считают, что Ваша повседневная жизнь пересыщена изощренным церемониалом, а Ваши подданные следуют диковинным, но далеко не варварскими традициям, манерам и обычаям. Повелитель, в отличие от Ваших предков, Ваш образ представляется Западу как образ цивилизованного монарха в восточном, если даже не в западном понимании. Правителям соседних государств очевидно, что именно Вы подняли восточную цивилизацию, происходившую из племенных, номадических и религиозных корней, до её пика. Вы обогатили Империю новыми чертами великолепия, поэтому на Западе Вас называют не иначе как «Сулейман Великолепный». Настроение Сулеймана несколько улучшилось от доклада Ибрагима, в котором прозвучали лестные отзывы о нём как о Правителе сильнейшего государства. Выслушав Великого Визиря, Султан несколько слов добавил от себя: - После Мохачской битвы европейские нации начали предпринимать попытки объединения с целью противостояния угрозе исламизации Европы. Неверные боятся кровавых турецких завоеваний. Несмотря на свой успех, в Венгрии мы впервые столкнулись с западно-европейской социально-политической структурой, которая имеет сильное немецкое влияние и существенно отличается от ориентализированных греко-славянских государств балканского региона, с такой лёгкостью покорённых османской армией. Хотя европейские ценности в Венгрии в целом и не соответствуют западным стандартам. Близость Османской Венгрии к немецким землям создаёт им прямую угрозу и вызывает яростное сопротивление с целью поддержать имперские амбиции Габсбургов и вытеснению мусульман из самого сердца Европы. Позорная гибель Лайоша оставила в Венгрии политический и династический вакуум. Два соперничающих претендента стремятся заполнить его, оспаривая корону умершего короля Людовика. Первый, как мы знаем, эрцгерцог Фердинанд Габсбург, брат императора Карла V и шурин бездетного Лайоша, на трон которого он имеет законные основания претендовать. Его соперником является более выгодная для нас кандидатура - Янош Запольяи, правящий князь Трансильвании, который, как венгр, может привлечь на свою сторону закон, исключающий участие иностранцев в борьбе за трон его страны, и который с его по-прежнему свежей и не измотанной в боях армией практически контролирует бо́льшую часть королевства. - Повелитель, сейм, состоявший в основном из венгерской знати, избрал Запольяи, и он вошёл в Будапешт, чтобы быть увенчанным короной. – вступил Ибрагим в диалог с Султаном. - Меня это устраивает, Ибрагим Паша. Я рассчитываю на то, что Запольяи выполнит свое обещание, несмотря на то, что материальную поддержку ему сулят Франциск I и его антигаббсбургские союзники. Я хочу, чтобы Малкочоглу Бали-бей, который не раз доказывал свою преданность Османской Империи, отправился в Буду и короновал Запольяи. - Повелитель, это большая честь для меня. – ответил потрясённый неожиданным распоряжением Бали-бей. - К тому же, я хочу, чтобы такие честные и преданные люди, как Малкочоглу, непременно были ближе ко мне и служили в столице. С сегодняшнего дня назначаю Бали-бея Хранителем Главных Покоев. – торжественно огласил Сулейман повышение Бали-бея. У Ибрагима вытянулось лицо от удивления, но он воздержался от комментариев, лишь вежливо улыбнулся и одобрительно кивнул Бали-бею. Малкочоглу подошёл к Повелителю и учтиво приложил край его кафтана к губам, выражая свою признательность и благодарность. - Повелитель, клянусь, что буду верой и правдой служить Вам и Османскому государству. – промолвил Бали-бей. - Не сомневаюсь, Малкочоглу. Я знаю, что никогда не пожалею об этом решении. Твоё нахождение на этой должности прибавит мне уверенности в моей безопасности. – сказал Сулейман, с намёком поглядывая на Ибрагима. После заседания Дивана Повелитель попросил задержаться Малкочоглу и казначея Зафара Пашу. Все остальные, включая Ибрагима, были вынуждены удалиться. Сулейман решил дать конфиденциальное поручение казначею. Этот разговор был не для посторонних ушей. - Зафар Паша, ты знаешь купца Эвлейми Хасана-эфенди, торгующего венецианским товарами? - Конечно, Повелитель. Хасан-эфенди очень уважаемый человек, о нём отзываются как о честном торговце. - Зафар-эфенди, ты должен кое-что сделать, но сохранить порученное мной задание в строжайшей секретности. - Слушаю Ваше распоряжение, Повелитель. - Хасан-эфенди исчезнет сегодня же... Навсегда исчезнет! Ты позаботишься об этом. Всё имущество, которое ты найдёшь в его доме и лавках, где он торгует, необходимо изъять. А также пополнишь казну золотом, которое находится в доме Хасана. Зафар был несколько изумлён приказом Повелителя, но без лишних вопросов пообещал выполнить возложенное на него задание. Зафар искоса посмотрел на Бали-бея, который был новым человеком в столице. - Я полностью доверяю Малкочоглу, поэтому говорю в его присутствии. – успокоил казначея Сулейман, заметив как тот подозрительно поглядывает на Бали-бея. – От Хасана-эфенди не должно остаться и следа. Даже имя его не должно более упоминаться. Это понятно? - Как прикажете, Повелитель. Сегодня же займусь этим. - Прекрасно. Можешь идти, Зафар-эфенди! - А мы с тобой Малкокчоглу пойдём прогуляемся в сад. Заодно проверим готова ли библиотека. – обратился Сулейман к Бали-бею, когда казначей покинул зал заседаний. - Почту за честь, Повелитель. - Что ж, идём тогда. Погода сегодня замечательная. Нужно насладиться последними тёплыми деньками. Получив приказ от Повелителя, Сюмбюль сразу же вернул детей в покои Хюррем. Султанша благодарила Всевышнего, что всё наконец разрешилось и теперь, когда дети рядом, возможно и Сулейман скоро сме́нит гнев на милость. Хюррем собрала детей и впервые за долгое время вышла вместе с ними на прогулку в сад. Хюррем не могла нарадоваться, когда видела как её дети резвятся, как они счастливы, что теперь их мама снова рядом. Хюррем с маленьким Баязидом на руках сидела в шатре и наблюдала тренировкой на деревянных мечах между Мехметом и Мустафой. Селим и Михримах с нянями собирали опавшие веточки и листья и пытались построить из них игрушечный домик. Когда Сулейман и Малкочоглу вышли в сад, Хюррем не помнила себя от счастья. Она та́к соскучилась по Султану, что растерялась и не знала как лучше поступить: пойти к нему навстречу, или, наоборот, встать и подойти к детям, делая вид, что не замечает его, или просто сидеть и ждать пока Повелитель сам не подойдёт к ней. Пока Хюррем раздумывала о своих действиях, Сулейман и Бали-бей приблизились к шатру. Хюррем, как полагается, встала и поклонилась Султану. - Повелитель, это такое счастье, что вы пришли к нам! Дети очень скучали по Вам... - сказала Хюррем первое, что пришло в голову. Хотя на самом деле ей очень хотелось сказать, что это она истосковалась по Сулейману, что это ей невмоготу от их разлуки, но она не могла откровенничать при посторонних. - Здравствуй, Хюррем. Как ты? Как дети? - Повелитель, нет повода для беспокойств. И я, и дети абсолютно здоровы. Ваше присутствие придаёт сил всем нам. - Хюррем, хочу познакомить тебя с моим верным боевым товарищем, смелым воином – Малкочоглу Бали-беем. Он настоящий герой, я доверяю ему как себе. Малкочоглу отныне будет служить в столице, я назначил его Управляющим Главными Покоями. - Поздравляю тебя, Малкочоглу. Пусть это назначение будет во благо. - радушно поздравила Хюррем бравого воина. - Иншалла, Султанша! Я очень рад знакомству с Вами. Молва о Вашей красоте и уме распространилась на все османские земли. - И это правда, Малкочоглу. Другой такой, как Хюррем, нет. – поддержал разговор Сулейман, любуясь красотой своей Султанши, что была подобна солнцу в мерцании баря́ного заката. – Хюррем, я хочу показать тебе и нашим Шехзаде библиотеку, которую я велел подготовить для ценнейших рукописей, привезенных из Буды. Оставь с нянями Селима, Баязида и Михримах. А Шехзаде Мехмет и Шехзаде Мустафа пусть идут с нами. Хюррем с радостью выполнила желание Сулеймана. Одна из служанок подошла и забрала у Хюррем Баязида и Селима, а рядом с Михримах всегда находилась Асийя-хатун. Хюррем попросила свою верную помощницу Фариду позвать Мустафу и Мехмета. Когда Фарида вместе с Шехзаде подошли к шатру, Бали-бей ненароком взглянул на хрупкую девушку и его сердце остановилось. Малкочоглу не мог понять, что происходит с его мироощущением. Всё, что окружало его, становилось каким-то плавным, медленным. Его жизнь, словно стремительная горная река, вдруг изменила своё течение, повернула вспять. Бали-бей потерял дар речи, он не знал как избавиться от замешательства, сковавшего его с ног до головы. Фарида смутилась из-за того, что Малкочоглу уставился на неё, открыто пожирая глазами. Бали-бей заметил как сконфузилась девушка от его внимания и ему стало неловко за своё поведение. Откуда ему знать как себя вести, если никогда прежде он не испытывал ничего подобного?! Благо, Сулейман вмешался в неоднозначную ситуацию и приказал Бали-бею идти за ним, тем самым спустив Малкочоглу с небес на землю. Султанша дала указания няням, чтобы они не упускали из ви́ду Михримах и Шехзаде, а сама, взяв за́ руки Мустафу и Мехмета, последовала за Повелителем и Бали-беем. Когда они вошли в библиотеку, то у Шехзаде и Хюррем дух перехватило от красоты и гигантских размеров помещения. Библиотека не была заполнена до конца, только в первой её половине были размещены стеллажи с книгами, вторая часть зала пустовала. - Смотрите, мои Шехзаде! Это наши трофеи, привезенные с завоёванных земель - несравненные труды величайших мыслителей. Теперь все эти книги принадлежат Династии османов. Я хочу, чтобы вы черпали знания из этих бесценных творений мастеров слова. - торжественно произнёс Сулейман. - Отец, мы можем приходить сюда, когда захотим? – спросил Мехмет. - Конечно, сынок. Это ваша библиотека. Только обращаться с книгами нужно крайне аккуратно. Из-за старости многие книги обветшали. - Безусловно, отец, я понимаю. Мы с Мехметом будем часто сюда приходить для того, чтобы стать такими же умными и начитанными, как Вы, Повелитель. Сулейману польстили речи Шехзаде и он разрешил им в сопровождении слуг пройти между стеллажами и рассмотреть рукописи. - Масштабность библиотеки восхищает! – решилась наконец заговорить Хюррем, стоящая подле Сулеймана. - Действительно, строители отлично поработали. И это только начало, Хюррем. – поддержал диалог Сулейман. – Если на то будет воля Аллаха, со временем библиотека будет полностью заполнена раритетными произведениями. Если потребуется, я посвящу всю свою жизнь этому, лишь бы оставить моим детям самое богатое наследие. - Иншалла, Сулейман! Верю, что будет именно так, как ты задумал. Хюррем говорила с Султаном очень осторожно. Ей было приятно, что он разговаривает с ней в нормальном тоне, как будто и не было между ними разногласий. Но по грустным глазам Сулеймана Султанша видела, что он ещё колеблется и его боль не утихла. Внезапно Сулейман взял Хюррем за руку и повёл за собой. Повелитель провёл Султаншу в центр зала и, остановившись в конце одного из стеллажей, показал ей одну книгу. - Смотри, Хюррем. Я привёз эту книгу из Буды. Когда я впервые взял её в руки, то сразу подумал о тебе. Зная, как ты любишь читать исторические хроники, я не мог пройти мимо этого атласа, здесь ты найдёшь свод о величайших завоеваниях моих предков. – рассказывал Сулейман, листая книгу перед Хюррем. Но Султанша вовсе не слушала Повелителя. Меньше всего сейчас её интересовал хронологический свод. Хюррем не могла отвести глаза от Сулеймана, он следила за его движениями, мимикой, жестами. Находиться с ним вдвоём, держаться за руки, разговаривать на темы, интересующие их обоих – не в этом ли счастье?! "Может не всё так плохо, может Сулейман больше не держит обиду на меня. И таким снисходительным отношением ко мне он даёт знак, что всё улажено?!» - терялась в догадках Хюррем. Но она во́время опомнилась и стала вести себя более естественно, чтобы Сулейман не увидел как она растаяла перед ним. - Я благодарна тебе, Сулейман. Я сегодня же начну читать! Мехмету тоже полезно будет узнать о самых важных победах османов, вошедших в мировую историю. - Мне нравится как ты воспитываешь детей, Хюррем. Ты вкладываешь в них не только любовь, но и знания. А всё потому, что ты и сама многому учишься, а не просиживаешь понапрасну время, зацикливаясь лишь на гаремных заботах. Материнство у тебя в крови, Хюррем. Наши дети счастливы. А значит и я счастлив. Отныне дети всегда будут с тобой, больше никто их не отнимет у тебя. – пообещал Сулейман, бережно вложив книгу в руки Хюррем. Затем Султан проследовал между соседними стеллажами и вскоре нашёл своих сыновей, с огромным интересом рассматривающих в книгах картинки зверей. Шехзаде засы́пали отца вопросами и Сулейман с удовольствием весь вечер провёл в библиотеке вместе с Хюррем и детьми. Бали-бей с позволения Сулеймана, также неспешно прохаживался между стеллажами и восхищался красотой отреставрированного зала. После детального рассмотрения нескольких заинтересовавших его книг, Бали-бей вернулся ко входу в библиотеку и терпеливо ожидал, когда Повелитель закончит беседу с детьми. Тогда они отправятся в Главные Покои для того, чтобы чётко обозначить первоочередные обязанности Малкочоглу на новой должности Управляющего покоями. Слуги тоже покорно ждали своих Господ возле входа в библиотеку. Среди служанок была и Фарида-хатун, она оказалась как раз ближе всего к Бали-бею. Невольницы стояли в привычной для них позе - немного наклонившись и опустив голову вниз. Малкочоглу, наоборот, поравнявшись с девушками, гордо выпрямил спину и величаво осматривал огромный зал. Фарида попыталась отстраниться от Бали-бея. Из-за того, что он был рослым и крупным мужчиной, то своей мощью он вызывал лёгкую боязнь у девушки. Малкочоглу неожиданно для самого себя нарушил правила приличия и заговорил с Фаридой. - Очень большая библиотека, не находите? – обратился Бали-бей к перепуганной служанке, глядя сверху вниз, прямо на её макушку. Фарида не могла решить, что́ она должна ответить и сто́ит ли вообще отвечать. Если она ответит, то остальные служанки могут неверно истолковать её разговор с мужчиной. Если не ответит, то возможно оскорбит этим уважаемого Бея. В конце концов, женская сущность взяла верх. - Вы правы, Господин, очень красивая библиотека. - Я не Господин для Вас. Меня зовут Малкочоглу Бали-бей. С сегодняшнего дня я - Управляющий Султанскими Покоями. Моя основная задача оберегать нашего Повелителя и его семью. «Что я делаю?! Зачем я разболтался? Что обо мне подумает эта девушка! О, Аллах! Надо держать язык за зубами!» - настраивал себя Малкочоглу. Но его упрёки самому себе не возымели никакого эффекта, поскольку он уже не в силах был остановить этот разговор. -Буду знать, эфенди. А я прислуживаю Хюррем Султан. – шёпотом ответила Фарида. Малкочоглу увидел как на них покосились остальные слуги, поэтому постарался говорить как можно тише, чтобы его грубый голос не раздавался эхом по всей библиотеке. - Если что-нибудь потребуется, то я могу обратиться к Султанше через Вас, правильно? – расспрашивал Малкочоглу с таким выражением лица словно ему гвоздь в сердце забивают. - Вообще-то по любым вопросам лучше осведомлять Нигяр-калфу, она главная в гареме после Дайе-хатун. Она же помощница Хюррем Султан. Но если Вам угодно, можете обращаться и ко мне. - Я думаю, мне угодно. – не мог унять свой порыв Бали-бей и ему было очень стыдно за свою дерзость. - А Вы... - Ферида... Меня зовут Фарида-хатун, поспешила ответить служанка, видя, что к ним приближаются Повелитель и Хюррем Султан с детьми. Фарида-хатун сразу же отошла в сторону и сделала вид, будто не слышала и не видела этого мужчину. А Бали-бей отметил для себя, что это был самый важный разговор в его жизни. И теперь ничего уже не будет так, как прежде. Всё его сознание было поглощено мыслями об очаровательной невольнице Фариде-хатун. - Уже совсем стемнело! Хюррем, отправляйся с детьми в свои покои. А нам с Малкочоглу ещё нужно поработать. – распорядился Сулейман. - Доброй ночи, Повелитель. – повиновалась Хюррем. – Доброй ночи, Малкочоглу. - И Вам доброй ночи, Султанша. Хюррем с детьми отправились в их покои, а Сулейман с Бали-беем до поздней ночи обсуждали ряд обязанностей и задач, которые стоя́т перед новым Управляющим Главными Покоями. Бали-бей ни о чём не мог думать, он как зомби слушал Повелителя и послушно кивал головой, проявляя таким образом своё участие в беседе. Что он знал о женщинах? Что он видел? До это времени храброго воина интересовало лишь добротно ли подкован его конь и насколько остро наточен его меч. Иногда он захаживал в мейхану́ и за пару дукатов выбирал себе любую девушку, которую мог истязать всю ночь. Но ничего кроме физического удовольствия он не искал в распутницах из борделя. По сути, он и любви никогда не искал. По его мнению, любовь делала людей уязвимыми, а он не мог позволить себе такой роскоши. Он – могучий бей Малкочоглу – не должен проявлять слабость. Поэтому всех женщин он держал на очень большом расстоянии и брал от них только то, что ему требовалось. До этого дня. Ближе к полуночи Бали-бей добрался до своих покоев и свалился от усталости на кровать. Он очень волновался перед завтрашним днём. «Вот бы увидеть её вновь! Услышать её магический, чуть хрипловатый голос. Но как? Как мне встретиться с Фаридой? Не могу же я по поводу и без повода заявляться в гарем? Я занимаю такую важную должность, но всё равно связан по рукам и ногам. Фарида принадлежит гарему Повелителя. О чём я думаю?!» - погряз в размышлениях Малкочоглу. Образ Фариды то и дело всплывал перед глазами Бали-бея до тех пор, пока сон окончательно не одолел его. *** На самом деле встречи Бали-бея и Фариды были не такими уж невозможными. После того как дети вернулись к Хюррем, Султанша все дни и ночи посвящала только своим малышам. Ни на какие другие бытовые мелочи Хюррем не желала отвлекаться. Она часто прогуливалась детьми по парку, неоднократно захаживала со своими старшими детьми в библиотеку, много читала Мехмету и Михримах. Хюррем уделяла максимум времени их образованию, не позволяя им отставания ни по одному предмету. Как раз на таких прогулках Бали-бей имел возможность хотя бы краем глаза лицезреть свою нежную розу Фариду, которая ни на шаг не отходила от Госпожи. Малкочоглу, находящийся в непосредственной близости к Повелителю, почти всегда сопровождал его, будь-то выезд в город или обычный отдых в саду вместе с детьми. О чём ещё мог думать Бали-бей все эти дни, как не о красавице Фариде, которая лишила молодого воина рассудка?! Малкочоглу был очень растерян, он не знал как себя вести в присутствии Фариды, как сблизится с ней. Ведь сближение между ними априори невозможно. Бали-бей разрывался на части. Фарида, изначально побаивающаяся нового Управляющего султанскими покоями, со временем привыкла к его резким повадкам и настырным взглядам. Девушку начали умилять немного грубоватые манеры Малкочоглу и его неуклюжие попытки обратить на себя внимание. Но больше всего нарастающая симпатия между невольницей и мужественным беем забавляла Хюррем. Она видела, как Фариде трудно сдерживать улыбку при виде Малкочоглу. И хотя служанка при мужчинах не смела поднять голову, но Бали-бея она уже распознавала интуитивно: по походке, голосу, даже по начищенной до блеска обуви, если хотите. Фарида вела себя достойно и не давала повода для сплетен. Однако Хюррем, понимая, что положение наложницы весьма деликатное и рано или поздно Фарида ненароком себя выдаст, решила взять ситуацию в свои руки и помочь молодым людям, чтобы их переглядывания да перемигивания не выглядели столь явными и смехотворными. Султанша вызвала Фариду к себе и открыто ей выложила, что она заметила внимание, которое проявляет к ней Бали-бей. Хюррем предупредила, что Фарида должна быть очень осторожна, ибо она принадлежит к гарему Повелителя и любой пущенный слух уничтожит и её, и Малкочоглу. Фарида не стала отпираться и призналась Госпоже в том, что она неравнодушна к Бали-бею. Новый Управляющий Главными Покоями не был романтиком, он толком не знал как ухаживать за девушкой. Поэтому для него несвойственно было сочинять стихи, писать письма, помышлять о тайных свиданиях. Но самое главное, Малкочоглу был до последней капли крови предан Повелителю. И он скорее отрежет себе руки и ноги, чем подорвёт доверие Султана к себе. Таким образом, Бали-бей, осознавая, что ему ничего не светит с Фаридой, тешился случайными короткими встречами в те моменты, когда Сулейман проводил время с Султаншей и детьми. Хюррем с самого знакомства была расположена к Малкочоглу. Его симпатия к Фариде только укрепила мнение Султанши о нём. Ведь порядочность и верность Повелителю взяли верх над чувствами к женщине и Бали-бей не позволил себе ничего лишнего, ни малейшего намёка. Репутация Бали-бея был безукоризненна. Хюррем не собиралась потакать влюблённым и, тем паче, подталкивать их на негожие действия, но всё равно Султанша не могла остаться в стороне. Любовь для неё была священным чувством. Хюррем испытала некое дежавю, когда вспомнила Гюльнихаль и о том, что несколько лет назад также помогала своей подруге обрести любовь. Хюррем Султан назначила Фариду няней Шехзаде Селима из тех соображений, что влюблённая девушка сможет чаще видеться с Малкочоглу, поскольку Повелитель почти каждый день забирает детей в свои покои, а няни обязаны сопровождать Шехзаде, где бы они ни были. Так, Фарида получит возможность пересекаться с Малкочоглу и это будет безопасно для них обоих. А всё остальное в руках Аллаха. Хюррем не планировала вмешиваться в их жизни и последующее развитие отношений оставила на их усмотрение. Если дальше флирта и неловких ужимок дело не зайдёт, то и не любовь это была вовсе. Хюррем не ошиблась, дав молодым людям шанс. Когда Шехзаде находились в покоях Повелителя, их няни, как правило, ожидали в коридоре. Среди них была, конечно, и Фариде. Девушка искренне радовалась многочасовому простаиванию у стены, так как у неё было масса возможностей обменяться взглядами с Управляющим султанскими покоями. Бали-бей вообще-то должен был находится в своём кабинете и заниматься порученными ему делами. Он не обязан был охранять Главные Покои, будто стражник. Но присутствие Фариды делало его слегка шальным. Малкочоглу безосновательно задерживался возле покоев Повелителя и молча выжидал, чего именно ни он, ни Фарида не понимали. Бали-бей стоял напротив Фариды, сомкнув за спиною руки в замок, и осторожно, ненавязчиво изучал девушку, каждую черту её лица, каждый завиток её волос. Он был счастлив просто от того, что находился рядом. Малкочоглу пробудил в невольнице очень зрелые, сильные, необузданные чувства. Фарида привязывалась к нему. Их мимолётные встречи, полные искренности и невинности, стали необходимы обоим влюблённым, словно воздух. Однажды, прогуливаясь в парке с Селимом, Фарида увидела как навстречу им идут Повелитель и Малкочоглу. Сулейман взял сына на руки и Фарида отошла в сторону, дабы не мешать Султану общаться с сыном. Фарида сделала шаг назад, отходя от пруда, где Повелитель играл с Шехзаде, а Бали Бей прошёл вперёд, следом за Султаном. В какой-то момент молодые люди едва не столкнулись, пытаясь разминуться и уступить друг другу дорогу. Фарида вздрогнула и подняла голову, с укором посмотрев на неугомонного бея. Их глаза встретились и это мгновение для обоих было бесконечным. То самое мгновение, когда всё живое замирает и даже облака прекращают своё размеренное, плавное течение по бледно-васильковому небосклону. Фарида сама не поняла как её пальцы рефлекторно скользнули по ладони Малкочоглу. Он бессознательно сжал её пальцы, но не дерзко, а мягко, деликатно, ненавязчиво. Девушка оцепенела и не нашла в себе силы вырвать руку. Они никогда так откровенно не смотрели друг на друга, как в эти несколько секунд. Фарида прочитала во взгляде Бали-бея все терзающие его душу, необъятные чувства к ней. Как можно было не ответить на такой порыв нежности?! Естественно, что Фарида не сдержалась и тихонько шепнула Малкочоглу: - Бали-бей, я прошу Вас! Что Вы делаете? Не здесь. Вечером я смогу отлучиться. Ждите меня на аллее за библиотекой. И не дай Аллах, Вас кто-то увидит! Фарида оглянулась по сторонам, Повелитель с Шехзаде были довольно далеко от них, также как и остальные служанки, поэтому они не могли слышать перешёптывания влюблённых. В принципе всё произошло настолько быстро, что никто и не обратил внимания на заминку между Управляющим Главными Покоями и наложницей гарема. Фарида поспешила удалиться подальше от Бали-бея, её сердце билось так сильно, что никаким внутренним настроем его невозможно было усмирить. «Что я творю? Как можно было предложить такое? Позор мне! Чем я думала? О, Аллах, накажи меня! Пусть мой язык отсохнет, а ноги окаменеют, лишь бы они не вели меня к Малкочоглу!» *** Несмотря на то, что ситуация с ложными обвинениями в адрес Хюррем прояснилась, Сулейман так и не решился на разговор с ней. Слишком тяжёлый осадок остался у него на сердце. Сулейман не мог позволить женщине, пусть и любимой, манкировать своим положением и компрометировать себя неблаговидными поступками. Сулейман знал, что не сможет устоять перед её ласками и пронзительным взглядом, поэтому держал Хюррем на расстоянии. Когда он приходил к детям, то либо вообще не смотрел на Хюррем, либо просил оставить его наедине с наследниками. Любые попытки Хюррем заговорить с Султаном тут же пресекались. Он не желал слушать её и вновь поддаваться влиянию своей возлюбленной. Хюррем, повинуясь приказу Султана, продолжала сидеть взаперти в своих покоях, лишь изредка выходя на террасу. Нигяр-калфа, которая вернулась на службу в Топкапы, исправно докладывала обо всех новостях в гареме. Валиде Султан со своей стороны не теряла времени даром и каждую неделю устраивала для сына развлечения, на которых он выбирал приглянувшуюся ему гурию и оставлял на ночь в своей спальне. Валиде была рада тому факту, что Золотой Путь снова открыт и с особым вдохновением отбирала для хальвета с Повелителем самых красивых невольниц: хорваток, румынок, крымчанок. Для Сулеймана эти девушки, которым он уже счёт потерял за время размолвки с Хюррем, были всего лишь разрядкой, средством для снятия усталости. Удовлетворив свои плотские потребности, Султан забывал их лица и имена. Поро́й ему неважно было, откуда эти девушки ро́дом и как их зовут, он получал от них желаемое удовлетворение и ни на секунду дольше не задерживал в Главных Покоях. Сулейман становился грубее и бесчувственнее. С одалисками, которых Валиде отправляла на хальвет, он был несдержанным и жёстким, словно наказывая каждую из них за пропасть, выросшую между ним и Хюррем. Эти девушки были чужими для него, их разгорячённые тела не согревали Сулеймана. После очередного экспансивного хальвета Сулейман отправил наложницу в гарем, а сам вышел на балкон. Вдыхая прохладный, солоноватый аромат Босфора, Султан сам себе удивлялся: раньше он мог до утра развлекаться с молоденькой одалиской, не зная истощения и утомлённости. Сулейман ясно понимал, что вся его жизнь поделена на два временных отрезка – жизнь до Хюррем и жизнь после встречи с ней. Повелитель регулярно получал письма от Султанши, но ни одно из них он не прочёл, ибо её строки, наполненные грустью от разлуки, насквозь прожигали его сердце. Одному Аллаху известно, сколько слёз Хюррем пролила, украдкой прислушиваясь к тому, с каким восхищением невольницы делятся впечатлениями о хальвете с Султаном, называя его божественным мужчиной и великолепным любовником. В эти моменты Хюррем казалось, что её сердце сжимают тисками. «Сколько можно ждать, понимать, терпеть, подчиняться? Почему Сулейман не отвечает на мои письма, переполненные болью и тоской по его благословенному лику? Или ему всё равно? Может он давно сжёг все письма и вырвал меня из своего сердца?!» - терзалась Хюррем долгими бессонными ночами, в то время, как Сулейман принимал в Главных Покоях очередную наложницу. *** Аллах, вероятно, не услышал молитвы Фариды, ибо с приближением вечера Хюррем сообщила, что о детях она позаботится сама, а Фарида отправлена в помощь Нигяр-калфе, которая тонет в гаремных хлопотах. Калфа нагрузила Фариду заданиями, а сама помчалась готовить к хальвету одалиску, которой Повелитель накануне во время праздника даровал сиреневый платок. В суматохе Фариде было не сложно улизнуть, её отсутствие никто и не заметил бы. Выполнив половину поручений Нигяр, Фарида всё же рискнула и ненадолго отлучилась из гарема. Ночь понемногу обволакивала тёмным покрывалом дворец и прилегающие к нему парки и сады. Малкочоглу пришёл к библиотеке больше часа назад. Он топтался на месте и несколько раз порывался уйти, чтобы не накликать беду ни на Фариду, ни на свою голову. Но как же он может так подвести её?! А если Фарида всё-таки придёт, и его не будет? Она до конца жизни не простит его! Влюблённый Бали-бей отступил от своих принципов и дождался свою красавицу, хотя она и припоздала немного из-за того, что выполняла задания Нигяр. Когда Малкочоглу разглядел в темноте приближающуюся женскую фигуру, облаченную в жёлтое, будто све́точ, платье, то испугался, что она своим внешним видом обнаружит себя и их спонтанная встреча будет разоблачена. Малкочоглу дёрнул Фариду за руку и резко спрятал за ограждение библиотеки так, чтобы стражники не заметили их. «Аллах, как же она близка, я слышу, как трепещет её маленькое сердце! Как мне остановиться? Как оттолкнуть Фариду от себя? Куда мне бежать от неё, если повсюду я ощущаю её аромат?!» - пытался подавить в себе вспыхнувшую страсть Бали-бей. Он крепко сжимал её руку, но Фарида не чувствовала физическую боль. В этот вечер она собиралась прекратить захлестнувшее их сумасбродство. Так бы она и сделала, если бы только могла, если бы она находилась на земле... Но Фариде была на небе. В тот миг, когда Бали-бей выхватил её из объятий ночи и укрыл от посторонних глаз, приблизившись к ней и обжигая её своим дыханием, Фариде перестала сопротивляться. Никогда раньше наложница не была так близка́ к мужчине, никогда она не испытывала такого сильного влечения, не чувствовала себя желанной. И пусть им обоим суждено гореть в аду за эту слабость! Но если ты не любил, не летал, - значит ты не жил. - Бали-бей, на что Вы меня толкаете? Вы избрали верный путь на самое дно. - Вы правы Фарида-хатун, мы тонем и нам не выбраться наверх. Вот уже больше месяца моё сердце не может найти успокоения. Только, когда вижу Вас, мои мысли проясняются и я обретаю способность созидать. Фарида-хатун, всё что я могу Вам дать – это мою руку, возьмите её и мы пойдём ко дну вместе. Я знаю, что впереди нас ожидают большие трудности, но я – воин, а значит я лучше пройду этот тернистый путь с Вами, чем буду прятаться. Запретная любовь? Непозволительные отношения? Возмутительное поведение? - Ещё много формулировок для обвинений можно было подобрать этим двум отчаянным ду́шам. Но кто им мог помешать видеть друга друга, соприкасаться губами, ощущать тепло рук, мягкость дыхания?! Может ли кто-нибудь встать на пути срасти, вспыхнувшей впервые за долгие годы ожидания, страсти, которая сметает перед собой все препятствия и предрассудки. Какая мера наказания предусмотрена Всевышним за любовь? Небеса? Или Чистилище? Где найти пристанище двум мятежным душам, как ни в объятиях друг друга?! Существует ли наивысшая точка безумства? Если да, то эти двое грешников без труда её достигли. Какое наказание им вменить, если они сами для себя стали палачами?! - Фарида... Фарида... Фарида! – каждый раз с благоговением произносил Малкочоглу имя невольницы, когда она, словно бабочка, упорхала от него в гарем, боясь что калфа заметит её. – Фарида, постой! Ещё одну минутку. Всего одну минутку, прошу. Мне так тяжело расставаться с тобой – умолял Бали-бей, прижимая к губам ещё замерзшие ладони. - Бали-бей, нам нельзя так рисковать. Хюррем Султан знает о нас, мы не можем её компрометировать. Отпусти меня. Завтра я буду здесь в это же время. Жди меня, хорошо? - Я буду секунды отсчитывать до нашей следующей встречи. – отвечал Бали-бей, глядя вслед искрящейся от любви ночной бабочке Фариде. Хюррем, укладывая спать Михримах и Селима, пела им очень грустную колыбельную. Фарида находилась рядом. Она очень любила слушать как Султанша поёт. Порою, Фариде очень хотелось присоединиться к её пению и запеть вместе с Хюррем в два голоса. Но хатун боялась, что этим она испугает детей, привыкших к ласковому струящемуся голосу их мамы. В детские покои тихонько зашёл Сюмюль-ага и терпеливо ждал пока Султанша закончит петь колыбельную. Фарида подала Хюррем знак, что за её спиной стоит Сюмбюль-ага. Хюррем, видя что дети уже сладко посапывают, прервала песню и велела Фариде и Сюмбюлю ждать её за дверью. Султанша аккуратно поправила покрывало в кроватке Селима, поцеловала его в лобик, затем Михримах, Баязида и Мехмета и вышла в тамбур, соединяющий покои Султанши с детскими покоями. - Что тебе нужно, Сюмбюль? Уже поздно. До завтра это не может подождать? – не сдерживала раздражения Хюррем. - Султанша, боюсь, что завтра будет слишком поздно. Я пришёл к вам, рискуя своей головой. Этой ночью может произойти необратимое. – ныл Сюмбюль-ага. - Говори уже, Сюмбюль! Не заставляй меня каждое слово вытаскивать из тебя клещами. - Я скажу, что задумала Валиде Султан, только не выдавайте меня. Не говорите, что узнали об этом от меня. - Хорошо, Сюмбюль. Никто не узнает, что ты был здесь. Ты получишь свои тридцать серебряников, если информация будет действительно важная. – нервничала Хюррем. - Султанша, этой ночью для Повелителя готовят праздник... - Ты меня не удивил, Сюмбюль. Чтобы погубить меня, для Повелителя чуть ли не каждый день устраивают праздник. – перебила его Султанша, которая не собиралась выслушивать подробности подготовки и отбора девушек для хальвета. - Султанша, делом в том, что в этот раз Валиде приказала, чтобы среди девушек, которых я готовлю для развлечения Султана, обязательно была Фарида-хатун. - Что? Что ты сказал? Моя помощница Фарида-хатун, няня Шехзаде Селима?! – вскипела Хюррем. - Валиде совсем с катушек слетела?! Она видит, что я не реагирую на её козни и поэтому решила вырвать мне печень? Она хочет играть по крупному, значит и я буду играть по крупному! - Султанша, что мне делать? Мне нужно забрать Фариду-хатун. Хюррем глянула, какими молящими глазами смотрит на неё Фарида. Султанша почувствовала себя единственной соломинкой, за которую может удержаться несчастная служанка, поглощаемая стихией мести Валиде Султан. - Сюмбюль, ты можешь идти. Готовь других девушек. И никому ни слова о том, что ты был здесь. Скажешь, что Фарида тоже готовится. Всё остальное я беру на себя. - Но что я скажу, если на празднике не будет Фариды-хатун? - Я сказала тебе уходить, Сюмбюль! Не нервируй меня! Иди! Иди! Когда Сюмбюль удалися, Фарида бросилась в ноги Хюррем, умоляя её о помощи. Хюррем увидела, как Фарида едва сдерживает слёзы и поняла что дело принимает неожиданный оборот. - Султанша. Я не могу. Как же это?! Как я могу пойти на праздник к Повелителю, если я принадлежу Бали-бею?! - Ты что... Повтори! – настояла Хюррем, подумав что Фарида случайно проговорилась о близости с Малкочоглу. - Нет, Султанша, не думайте скверно обо мне. Я чиста. Но я связана с Бали-беем клятвой о том, что даже смерть не заставит нас предать любовь. – объяснялась Фарида, глотая слёзы. – Как... Как я могу отдать тело Повелителю, если моя душа принадлежит Малкочоглу?! - Замолчи, Фарида! И никогда больше не смей произносить в слух того, что только что сказала мне. Ты - собственность Султана Сулеймана, его наложница. Если кто-то узнает о твоих свиданиях с Бали-беем, вас обоих линчуют, без суда и разбирательств. - Хюррем Султан, не губите меня! Я знаю какое большое сердце у Вас. Поймите, если меня отправят на праздник к Султану, мне не останется ничего другого как выпить яд. Лучше я убью себя, чем переступлю порог спальни Повелителя. Это была крайне редкая ситуация, скорее даже уникальная - чтобы наложница упиралась руками и ногами, не желая идти на хальвет. Сотни невольниц годами мечтали получить хотя бы мизерный шанс пройти по Золотому Пути, а несчастная Фарида испытывала отвращение от одной лишь мысли, что придётся лечь в постель с другим мужчиной. Пусть он и Падишах, и Владыка всего живого, но для неё он - чужак. Его глаза, руки, губы, - всё это изначально было противно Фариде. - Ступай в мои покои, Фарида. Запрись там и никого не впускай. Пока я не приду, не смей говорить ни с кем, поняла меня? Если не послушаешь меня, я не смогу тебя защитить. - Султанша, я сделаю всё как вы скажете. – ответила Фарида, целуя в знак благодарности подол платья Хюррем. Малкочоглу метался, как коршун, по своим покоям. Фарида передала ему весточку о том, что этой ночью её готовят к празднику для Повелителя. Фарида написала, что Золотой Путь станет для неё заключительной доро́гой, ведущей к смерти. Бали-бей никак не мог найти правильного решения. «Как уберечь любимую? Как предотвратить праздник? Может Фариду выкрасть и, полагаясь на милость Аллаха, увезти её в Силистру, спрятать её там! Нет! Нельзя! Я не осмелюсь предать Повелителя. Но я не могу отдать мою светозарную бабочку Фариду в руки другого мужчины! Это хуже смерти. Самым правильным будет предстать перед Повелителем и рассказать ему всё как есть. По крайней мере, я останусь честен перед собой и перед Аллахом. Возьму всю вину на себя, скажу, что я был чрезмерно настойчив и соблазнил неопытную девушку. Пусть меня казнят, лишь бы Фариду не тронули.» – размышлял Бали-бей. И Малкочоглу непременно так бы и сделал – пошёл бы к Повелителю и выложил ему всю правду, уповая на его снисхождение... Если бы Хюррем его не опередила. Рано или поздно этого следовало ожидать - терпение Хюррем лопнуло. Узнав, что Валиде планирует в ночь на четверг организовать для Сулеймана праздник, да ещё и подложить в постель к Султану Фариду, Хюррем поняла, что силы её исчерпаны. Этот праздник был задуман не столько для того, чтобы потешить Повелителя, а для того, чтобы уничтожить Хюррем, убить в ней надежду, сломить её дух. И не столько за Фариде с Бали-беем сейчас беспокоилась Хюррем, сколько за себя. Ей нужно было спасать свою жизнь, свою любовь, свои отношения. Писать письма было бесполезно, Султана они не трогали. Поэтому Хюррем, вновь рискуя всем, пренебрегла приказом Повелителя и покинула гарем без его на то́ согласия. Султанша, будто буря, пронеслась через ташлык и, поднявшись на этаж выше, подошла к Главным Покоям. Стражники доложили Повелителю, что Хюррем Султан просит о встрече с ним. Сулейман не удивился выходке Хюррем и, хотя его возмутило непослушание Султанши, он согласился её принять. Но не для того, чтобы слушать её доводы, а чтобы самому́ отчитать неукротимую Султаншу за нарушение его распоряжений. Когда Хюррем шла по узкому коридору, ведущему непосредственно в Главный тронный зал, её уверенность в себе куда-то улетучилась. Мраморный пол под ногами превратился в вязкую тину, которая словно в болото затягивала ноги Султанши. Хюррем вплотную подошла к дверям в Главные Покои, но так и не отважилась войти. Сулейман, ожидая Хюррем внутри, не мог понять, в чём заминка, почему Хюррем до сих не предстала перед ним, ведь охрана давно доложила о её приходе?! Повелитель приблизился к двери и вдруг с другой стороны раздалось трепетное, еле слышное «Сулейман». Хюррем засомневалась в себе, подумала, что её визит опрометчив и Султан ещё больше разгневается из-за её неповиновения, поэтому она не решилась переступить порог Главных Покоев. Хюррем прислонилась левой щекой к двери и приложила ладонь к небольшому резному выступу на дверях, словно помогая себе, дабы каждое её слово дошло до сердца Султана. Хюррем не особо надеялась, что Сулейман услышит её. Но она, как будто через Аллаха, пыталась достучаться до Сулеймана, взывая к его милосердию. Хюррем говорила полушёпотом, прерывисто, а Сулейман, сто́я в шаге от неё, но в то же время отделяемый от своей возлюбленной толстым дубовым срезом, боялся пошевелиться, дабы не нарушить таинство её исповеди. Упираясь виском в дверной отсек и сцепив руки за спиной, Сулейман прислушивался к голосу своей бунтующей Султанши. - Сулейман, частичка души моей, Повелитель мыслей моих, сердца моего. Чем заслужила твоя преданная рабыня такую хо́лодность и презрение? Не я ли отдала свою жизнь в твои могущественные руки? Не я ли обещала, что буду твоей до последнего вздоха моего?! А ты клялся мне, что в твоём сердце нет никого кроме меня. Так чего же ты добиваешься, Сулейман, ночь за ночью развлекаясь с другими женщинами?! Ищешь способ забыть меня? – Хюррем на пару секунд прервалась, чтобы подавить плач, вырывающийся наружу. Вдохнув побольше воздуха, Султанша продолжила. - Скажи, неужели их глаза, речи, ласки навсегда стёрли из твоей памяти блеск моего солнца, - того самого солнца, которое каждое утро наполняло тебя жизнью. Почему ты не отвечаешь на мои письма, на мольбы о спасении меня из этого пекла. Сулейман, я чувствую, как мной овладевает бессилие. Мне кажется, что меня засасывает в какую-то гигантскую зловещую воронку, а ты сто́ишь в стороне и спокойно наблюдаешь как тьма сжирает меня. Ты отказываешься протянуть мне руку и вытащить меня из бездонной чёрной ямы. Сулейман, почему ты молчишь? Если ты больше не любишь меня, не хочешь меня, то скажи мне об этом. Кричи на меня, обвиняй меня, упрекай в неправоте, называй грешницей, только не наказывай меня равнодушием, не лишай тепла своих рук. Прошу... Твоё молчание убивает меня, отбирает желание жить и бороться за эфемерную, неуловимую возможность быть счастливой. Сулейман, твоя любовь – всё, что держит меня на этом свете. Если мои глаза не отражаются в твоих глазах, я не желаю такой жизни. Если мои губы не соприкасаются с твоими устами, я не желаю такой жизни. Если мой голос больше не пронизывает твою душу, я не желаю такой жизни! – Хюррем ощутила, что комок подкатывает к горлу и больше она не сможет сдерживать слёзы. Поэтому Султанша торопилась сказать всё, чем было переполнено её сердце. - Любимый мой, я стала жертвой клеветы и циничного обмана. Уже в который раз я оправдываюсь перед тобой в том, чего не совершала, защищаюсь, доказываю тебе свою верность. А ты снова и снова подвергаешь меня нечеловеческим пыткам, оставляя в одиночестве, бросая свою израненную горлицу на растерзание чувствам безысходности и отчаяния. Кода эти мучения закончатся? Сколько ещё мне расплачиваться за бескрайнюю любовь к тебе?! Сулейман, в наши райские сады выпущен о́вод и только от твоего решения зависит увижу ли я весеннее цветение лип или же навсегда останусь в рабстве этой осени, которая отнимет тебя у меня. В этот момент Хюррем и Сулейман, несмотря на формальную преграду, разъединяющую их, стали одним целым. Казалось, что они даже дышат одинаково, в унисон друг другу. Султан потянулся к дверной ручке и готов был открыть перед Султаншей дверь. Но Хюррем, договорив последние слова, неожиданно отошла от дверей и пристально посмотрела на резной знак тугры, к которому минуту назад она прижималась своим лицом. Султанша смотрела будто не на двери, а сквозь них. Она почувствовала, что Сулейман также ищет глазами свою возлюбленную, но сомневается, не решается проявить свои чувства. Хюррем развернулась и поспешила удалиться прочь, подальше от Главных Покоев. Повелитель слышал шелест её платья и звук удаляющихся шагов. Сулейман позиционировал себя как Лев, Завоеватель, Владыка мира! Но сердце льва было таким беспомощным и слабым перед голосом этой златовласой рабыней. Закрыв глаза, Султан увидел как двери распахнулись и он помчался за Хюррем. Сулейман догнал её, прижал к себе её дрожащее от волнения тело и, вдыхая ванильный аромат её кожи, клялся, что это был последний раз, что он никогда не разлюбит её и больше не подвергнет её смертельным му́кам. Но этот порыв был только мечтой Сулеймана. Лев застыл на месте, сжимая руки в кулаки. Сулейман всеми силами подавлял в себе желание броситься вслед за своей улыбчивой Султаншей. Но Повелитель не мог дать слабину. Он расстегнул во́рот на кафтане, потому что от смятения и переживания ему не доставало воздуха. Затем подошёл к столу, налил из кувшина полный стакан бо́зы и за́лпом выпил его до дна. Немного успокоившись, Сулейман вызвал к себе Малкочоглу и приказал отменить праздник, запланированный этой ночью. Бали-бей, который хотел было признаться в своих грешных чувствах к Фариде-хатун, несказанно обрадовался внезапному решению Султана. Теперь ему не придётся объясняться и оправдываться перед Повелителем. Сулейман был не разговорчивый и угрюмый. Отдав распоряжение Бали-бею, Султан отвернулся от него, давая понять, что не желает кого-либо видеть сегодня, в том числе и Управляющего покоями. Бали-бей смекнул, что произошло нечто серьёзное раз Повелитель отменил развлечения, но он без дополнительных вопросов покинул султанские покои и поспешил передать в гарем распоряжение Повелителя. Когда всё было готово для праздника, а танцовщицы, музыканты, повара уже собирались отправиться к Главным Покоям, Сюмбюль-ага получил неожиданную новость, которая огорчила весь гарем, но самого Сюмбюля обрадовала. Значит Хюррем Султан удалось! Ага восхищался этой женщиной. Вот чертовка! Она снова добилась своего и помешала празднику состояться. Сюмбюль не без удовольствия известил Валиде, что бал окончен, так и не начавшись. Валиде Султан пришла в негодование из-за того, что Сулейман, не посоветовавшись с ней, отменил тщательно спланированное ею мероприятие. Валиде хотела поговорить с сыном, переубедить его, что так нельзя поступать, ведь гарем взбунтует. Но ей так и не удалось увидеть Сулеймана, ибо Малкочоглу получил строжайшее указание никого не допускать этой ночью к Главным Покоям. На следующее утро Хюррем чувствовала себя очень подавленной. Всю ночь Султанша ворочалась в своей кровати, теряясь в предположениях как отнесётся Повелитель к её приходу, накануне вечером. Фарида-хатун, избежавшая ненавистный ей хальвет, не скрывала своего хорошего настроения и пыталась подбодрить Хюррем. Асийя-хатун доложила, что дети уже проснулись и Хюррем направилась к ним в покои, что бы собрать Мехмета и Михримах к завтраку. В дверях Хюррем столкнулась с запыхавшейся Нигяр-калфой. - Нигяр, что с тобой? Куда ты так несёшься? Чуть с ног меня не сбила. - Султанша, я к тебе тороплюсь. Я получила приказ... - В смысле приказ? Опять Валиде готовит расправу надо мной, узнав, что я помешала её грандиозному празднеству? – с иронией спросила Хюррем. - Я не знаю, что там на уме у Валиде Султан, но я получила от известие от Управляющего султанскими покоями. Повелитель просит тебя явиться в Главные Покои. Он приглашает тебя на завтрак, Хюррем. Шекер-ага с раннего утра вертится на кухне, наготавливая твои любимые лакомства. - Это правда? О, Аллах! Неужели Сулейман меня услышал! – восклицала Хюррем, подняв голову вверх и не сдерживая слёзы. - Тебе нельзя плакать сейчас, Султанша. Глаза опухнут, на кого ты похожа будешь?! – помогала собраться с силами ей Нигяр. – Давай, вытри слёзы, тебе нужно привести себя в порядок. - Ты права, Нигяр. – взяла себя в руки Хюррем. - Подготовьте синие платья! Повелитель любит этот цвет. Нужно выбрать самый шикарный наряд. Быстрее! Быстрее! Служанки закружились возле Хюррем, подбирая ей наряд, шаль, украшения, помогая делать причёску и натирая её тело ароматизированными маслами. Когда Хюррем закончила сборы, не было женщины равной ей по красоте. Сияющая, словно солнце, она затмила бы любое Божество. Глядя на роскошную, чарующую своим великолепием Султаншу, никому бы в голову не пришла мысль, что эта женщина провела бессонную ночь, терзаясь неуверенностью, опасениями и ревностью. На пути в Главные Покои Хюррем пересеклась с Ибрагимом, который только что вышел от Повелителя. - Ибрагим, вот так встреча! – поздоровалась Хюррем, надев маску приветливости и беззаботности. - Султанша, доброе утро. Я очень рад видеть Вас. - Не сомневаюсь. Давненько мы встречались. После возвращения с похода нам ни разу не предоставилась возможность поговорить. А я так хотела поздравить тебя с победой. Хвала Аллаху ты вернулся живым и невредимым! - Всё благодаря Вашим молитвам, Султанша. Я на расстоянии чувствовал как много Вы молитесь за меня и Повелителя. - Несомненно. О тебе ширится слава, Ибрагим. Во всех уголках Империи только и разговоров, что о твоей доблести и мужестве. - Вы благоволите, Султанша, я всего лишь выполнял свой долг. Конечно, мне, как и любому человеку, приятно, что народ признаёт мои заслуги и высоко ценит меня на посту Великого Визиря. - Настолько ценят, что венецианцы дали тебе громкое прозвище «Ибрагим Великолепный». Очевидно, что они склонны принимать за подлинные похвальбы насчёт твоей способности заставить Султана делать то, что ты́ хочешь, а также твоё хвастливое утверждение «Я – тот, кто правит». Интересно, как к этому отнесётся Повелитель? - Султанша, то, что вы считаете сарказмом и презрением, запугиванием и бахвальством, напыщенностью и неприступностью – это просто уловки в моём дипломатическом арсенале, которые предназначены произвести впечатление, сбить цену и запугать послов враждебных государств. Вам, наверно, будет трудно понять механизм взаимодействия Османской Империи с соседними державами. - Это потому что я женщина? Ты меня недооцениваешь, Ибрагим. Ты же мастер слова, так объясни. Может я и пойму, почему Повелитель никогда не возражает против твоих высокородных претензий. - Искусство манипулирования государствами в контексте побед османов требует скорее жёсткого, чем мягкого подхода. А моя надменность, о которой Вы говорите, соответствует в открыто выраженной форме собственной надменности Султана, вынужденного в силу занимаемого положения скрывать это за маской полной отстранённости. - Ибрагим, только не надо говорить, что Султан подобен тебе! - скривилась Хюррем. – У Повелителя нет и десятой доли той алчности и высокомерия, которые есть в тебе. Не нужно путать гордость и достоинство с самовлюблённостью и непомерной корыстью. Мы с Повелителем - братья и, простите меня за откровенность, Султанша, но я знаю его гораздо лучше, чем Вы. Поэтому кому, как не мне, судить о нашем сходстве и различии?! - Ибрагим, ты как тополь: ни плодов, ни тени. Вместо того, чтобы зацикливаться на братстве с Повелителем, в которое уже никто не верит кроме тебя, лучше занялся бы своей семьёй, а не лез в мою. - Я лезу во всё, что касается Повелителя. Это моя прямая обязанность, как Великого Визиря – обеспечивать покой и безопасность Династии. И позвольте Вас поправить Султанша – у Повелителя есть семья, это верно. Семья Повелителя – это его дети, сёстры, его мать – Валиде Султан. А у Вас нет семьи. Вам ничего здесь не принадлежит. - Странно, как это ты зятьёв не упомянул в этом списке. Я думала, ты в первую очередь заявишь о себе как о самом близком родственнике Повелителя. И ты прав, в этом дворце мне ничего не принадлежит кроме сердца Повелителя. А большего я и не требую. - Султанша, Вы сетовали, что мы с Вами редко видимся. Так это не по моей вине, Аллах мне свидетель. Просто Вас как-то слишком мало стало в жизни Повелителя. Он не говорит и не вспоминает о Вас. Так о каком сердце Вы говорите? - Ибрагим, а ты не заметил, куда я направляюсь? Я иду как раз в покои к Султану, он пригласил меня на завтрак. И кстати, именно из-за меня Повелитель отменил вчерашний праздник. – взяла Султанша реванш. - Я с удовольствием с тобой подольше поболтала бы, но сам понимаешь, Повелитель ждёт. Можешь на него сегодня не рассчитывать, Султан до вечера будет занят. Когда Хюррем подошла непосредственно к двери султанских покоев, её охватило странное чувство. Ещё вчера вечером столько горечи она пережила, стоя под этими дверями, взывая к сердцу возлюбленного. А сегодня она - блистающая и счастливая - явилась на завтрак к Султану как ни чём не бывало. Хюррем робко прошла в центр зала, где стоял Сулейман и, опустив глаза в пол, поблагодарила Повелителя за приглашение. - Добро пожаловать, Хюррем. – поприветствовал её Сулейман и поцеловал в лоб, выражая своё радушие. - Сулейман, что происходит? – терялась в догадках Хюррем, не понимая, что́ способствовало такой резкой перемене настроения Султана. - В смысле? - Я не понимаю... У нас всё в порядке? - А что может быть не в порядке?! Коль есть молодость, весенний сад в душе и возлюбленная – чего ещё желать?! - Но ты ведь не разговаривал со мной, не смотрел в мою сторону. Что повлияло на тебя? Почему ты изменил своё мнение? Потому что я вчера приходила к тебе? Ты слышал меня? - Да, я слышал тебя, Хюррем и, призна́юсь, каждое твоё слово, как кинжал, вонзалось мне в сердце. Не думай, я не изменил своё мнение, мне трудно мириться с твоими поступками и их последствиями. Но твоя любовь – главный аргумент для меня. Поэтому ты здесь. - Сулейман, мне не верится, что эта пытка закончилась! – выдохнула с облегчением Хюррем, страстно прижимая к своим губам ладони Сулеймана. – Ты не представляешь, какой долгой была для меня эта ночь! Чего я только не передумала... - Хюррем, со временем боль забудется. Это ещё одна ступенька, которую мы перешагнули вместе. Нужно идти дальше, не оглядываясь на тоскливое прошлое. Пойдём на террасу, для нас уже подготовили завтрак. Воскресное ноябрьское утро. Непривычное тёплое солнечное утро, пышущее медно-брусничными красками засохшей листвы, которой, будто ковром, устлана отсыревшая от проливных дождей земля. Приятное, доброе, мирное утро, в котором не было заговоров, споров, слёз и раскаяния. А были лишь Сулейман и Хюррем, обнажившие свои души перед Аллахом, была лишь любовь, растекающаяся по венам, словно штормящий Босфорский пролив, было понимание, доверие, искренность и неисчислямое множество чувственных поцелуев. - Сулейман, перед тем как зайти в твои покои я столкнулась с Ибрагимом. – сообщила Хюррем, допивая черничный щербет. - Да, он был у меня с утра, я поручил ему провести инспекцию в городе. - Я знаю, что Ибрагим грамотный Паша и ты очень ценишь его. - Это так. - Только я не понимаю, почему он примеряет на себя звание «Великолепный»? Насколько я слышала только тебя называли «Великолепным», до похода на Венгрию. - А почему тебя это интересует, Хюррем? - Я беспокоюсь за тебя, Сулейман. Люди разное говорят... Мне обидно, что твои заслуги приписывают Ибрагиму. Даже победу в битве при Мохаче считают победой Ибрагима, не твоей. Разве это справедливо? - А справедливо сеять зерно раздора между мной и моим братом? - В том-то и дело, Сулейман, ты признаёшь Паргалы своим братом и я верю, что твои чувства и совесть чисты, с твоей стороны нет никакого подвоха и поиска выгоды. Но так ли честен Ибрагим? Что вкладывает он в это понятие, когда называет тебя братом, какие надежды и обязанности на тебя возлагает? Отдавая свою жизнь в твои руки, чего он хочет взамен? Ты задумывался об этом? По-моему, Ибрагим очень переоценивает ваши отношения, называя тебя своим близким другом. Не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы понять намерения Ибрагима единолично управлять османским государством, подписываясь тесной дружбой с тобой. Излагая свои мысли, Хюррем всякий раз подглядывала на Сулеймана и контролировала его эмоции, чтобы в нужный момент остановиться. Она боялась перегнуть палку, но и затормозить на пол пути уже не могла. Пользуясь тем, что Повелитель находился в прекрасном расположении духа, Хюррем стремилась подорвать его непоколебимую веру в настоящую мужскую дружбу между ним и Великим Визирем. И Султанша попала в точку. Её колкости вновь бросили Султана в пучину негодования и обиды на Ибрагима. Сулейман никак не показал, что его мысли обволакиваются чёрными тучами. Он всё также улыбался и делал вид, что увлечён речью Хюррем, хотя каждое её слово выворачивало наизнанку душу Повелителя. Поэтому он резко перевёл разговор на другую тему, дабы остановить Хюррем пока не поздно и не портить замечательный завтрак очередным конфликтом. - Хюррем, дружба – это временное явление, рабство - навечно. – пояснял Сулейман, приближаясь к её губам. - Я - раб твоего сердца, твоей любви, Хюррем. Поэтому эта любовь будет длится вечно. И даже вечности ей будет мало. Султанша разнежилась от неожиданного признания и, вмиг забыв об Ибрагиме, слилась с Повелителем в едином безудержном танце горячих, как раскалённый уголь, и благостных, как осенний бриз, поцелуев. - Сулейман, твоя громкая победа под Мохачем облетела весь мир. Это событие здо́рово встрясло соседние государства. Скажи, решаясь на такие опасные кампании, ты испытываешь страх? - Только глупцы не боятся. Конечно, некоторая доля страха присутствует. Но нельзя позволить разумному страху превратиться в анархическую панику. - То есть, всегда, когда ты отправляешься в поход, ты уверен в своей победе? - Как можно быть уверенным в том, о чём ведает только Аллах?! Я не допускаю мысли о поражении, поэтому моё войско настолько сильно́ и непобедимо. Я знаю, что борюсь за правое дело, за то, чтобы не осталось ни одного клочка земли в нашем мире, где не звучало бы имя Аллаха. Я хочу, чтобы османское знамя возвышалось над каждым городом, над каждой башней. Так и будет, Хюррем, ибо мы только в начале пути. - Иншалла, Сулейман, иншалла! Твоя первая победа в Белграде и взятие Родоса очень вдохновили тебя. Почему ты следующим шагом для себя определил Венгрию? Из-за твоих врагов Карла V и Франциска I? - Ты хочешь узнать о моей военной стратегии? - Я хочу знать всё, что важно для тебя. Так как это и для меня становится важным. Мне очень нужно, чтобы ты делился со мной всем. Сулейман, ты же сам настаивал, чтобы мы были до конца открыты друг перед другом. Так будь и ты со мной откровенен так же, как я с тобой. - Ты у меня умница, Хюррем. Ни с кем другим я не стал бы говорить на эту тему. Но твоя мудрость и жажда к знаниям восхищают меня. Ты права, моими основными соперниками на мировой арене являются Карл V из империи Габсбургов и Франциск I из дома Валуа. Самая большая ошибка – недооценивать своего врага, что, собственно, и делают Карл и Франциск. После моего вхождения в Буду они, наконец, увидели во мне монарха равного им. - Но ведь они заблуждаются, Сулейман. Ты, явно, поумнее и порасчётливее будешь. И пока они думают, что ты собираешься воевать с каждым из них по отдельности, ты используешь вражду между ними в своих целях. - Именно так, Хюррем. Ты всё схватываешь налету, моя драгоценная. – самодовольно улыбнулся Сулейман. – Один из главных факторов могущества Османской Империи - контроль над торговыми путями из Европы в Азию. В первую очередь нужно было ударить по европейским державам, заставить их отдать часть своих новых ресурсов, повернуть их торговлю к себе лицом. Тем более, что империя Габсбургов, которым принадлежал Новый Свет, граничила с нашей Империей. Ещё находясь в Манисе, мы с Ибрагимом подробно обсуждали идею объединения земель Востока и Запада. Наши мечты о том, что, встретившись лицом к лицу с Карлом, я смогу затмить Александра Македонского как «Повелителя века», начинают свершаться. - И для того, чтобы открыть дорогу для дальнейших завоеваний в Центральной Европе твоей первоочередной целью стало завоевание Венгрии? - Да, и, кроме того, завладение Венгрией давало возможность установить контроль над Дунаем... - Который является важнейшей торговой магистралью в Европе. – удивляла своей сообразительностью Хюррем. - Но для этого нужно было заявить о себе и наказать венгров за проявленное неуважение. Что мы и сделали, взяв штурмом Шабац и осадив Белград. - Я читала в твоих записях, что военные корабли родосских рыцарей часто нападали на турецкие суда на путях, соединявших Стамбул с владениями османов в Аравии. Как тебе удалось захватить Родос? - После осады Белграда я на некоторое время остановил военные операции в Венгрии и направил армаду из более, чем трёхсот судов на остров Родос. А сам повёл армию в сто тысяч человек по суше через Малую Азию к месту на побережье напротив острова. Наше войско превосходило во всём: в численности, в артиллерии, в опыте и профессионализме солдат. - Вам, наверно, даже не сопротивлялись. - Напротив, осада крепости была очень затяжной, кровопролитной, обе стороны понесли большие потери. Наблюдая за тем, какие трудности приходится преодолевать и нам, и защитникам крепости, я предлагал госпитальерам договориться. Взамен на добровольную сдачу крепости я гарантировал местным жителям право свободно покинуть остров или же остаться. Я не планировал проводить репрессии по конфессиональному признаку. Но госпитальеры сорвали переговоры и, мы возобновив боевые действия, в конце концов, захватили остров Родос. - После этого, как я понимаю, ничто уже не угрожало военно-морским силам как в Эгейском море, так и в восточном Средиземноморье. - Верно. Первый поход, принесший нам такую желанную и важную победу, очень вымотал меня. И последующие три года я посвятил укреплению внутриполитического устройства государства. А также воспитанию наших детей, что является приоритетным для меня. – подчеркнул Султан. - Сулейман, скажи, на твоё решение выступить против Венгрии как-то повлиял мятеж янычар, которые из-за безделья и праздного образа жизни, требовали развернуть новую военную кампанию. - Не совсем так, Хюррем. Решению выступить в поход на Венгрию способствовал целый комплекс причин. И мятеж янычар был наименьшей из них. Я не приемлю требования и ультиматумы, тем более от моих подданных. Цена за такую наглость – исключительно смерть. И то, как во время подавления бунта полетел не один десяток янычарских голов – прямое тому подтверждение. На самом деле, к походу на Венгрию меня подтолкнули не прекращающиеся на границе стычки между турками и венграми, а также взятие в плен Франциска I. К тому же, венгерский король Лайош женился на Марии Австрийской, сблизившись таким образом с Габсбургами. - А для Османской Империи альянс этих противников был очень невыгоден. Брак Лайоша и Марии ещё больше укрепил Венгрию. - Всё верно. Дальше с предложением ударить по Венгрии ко мне обратился Франциск I, который хотел отвлечь силы Карла V от Италии. - Когда ты выступил в поход, сколько солдат насчитывала твоя армия? - Более 100 тысяч человек, половину из которых составляли регулярные войска, то есть наёмные солдаты – янычары и сипахи, представлявшие пехоту и кавалерию, а вторую половину - нерегулярные войска, то есть неоплачиваемые солдаты, живущие за счёт военной добычи - азаны и акынджи (пехота и кавалерия соответственно). - Король Лайош видел же какая опасность угрожает его государству. Неужели он не обратился за помощью? - Конечно, обратился! Но его призывы о помощи к другим европейским государствам остались безответными. Из всех государей помощь Лайошу оказал только Папа Римский. Лайош, собирая армию, медлил, но зато получил дополнительные две недели, пока мы осаждали Петраварадин. Скомпоновав армию, Лайош двинулся на юг, к Мохачу, где его войско выросло до 25 тысяч человек. Но всё равно, у Короля Лайоша в общей сложности было не более 60 тысяч солдат. Наше войско также подошло к Мохачской равнине с юга. Я отправил на разведку отряд лёгкой кавалерии, которая обнаружила, что венгерская армия выстроена боевым порядком в центре равнины к юго-западу от Мохача. - Сулейман, я читала, что рельеф этой местности являлся идеальным для кавалерийского сражения. А основу обеих армий составляла именно конница. - Правильно, поэтому битва при Мохаче была выиграна молниеносно. У Лайоша не было шансов. - Потому что у тебя было численное преимущество? - И не только. – вошёл в кураж Сулейман. – Начнём с того, что моя армия долго двигалась по берегу Дуная, не встречая сопротивления. Мы беспрепятственно наводили мосты через встречавшиеся нам не очень широкие реки. - Возможно, венгры понимали, что попытки обороняться вдоль рек, которые пересекала османская армия, ни к чему бы не привели. - Возможно, Хюррем. Венгры облюбовали болотистое пространство от Дравы до города Мохач. Моя армия передвигалась здесь медленнее, по дороге попадались овраги и холмы. Пока Лайош находился в Буде, османские воины осадили несколько городов и перешли Саву и Драву. Единственной надеждой Короля Лайоша было разбить нашу армию по частям. Поэтому 29-го августа он выбрал для сражения поле, которое с востока прикрывал Дунай. Спуск, ведущий на поле, был размыт дождями, а основные силы моего войска находились на верху образовавшейся террасы. Ширина поля достигала 5–6 километров. Лайош полагал, что сможет разгромить наш авангард, пока остальная часть османской армии будет осторожно спускаться вниз. Венгры решили усыпить бдительность моего войска и стали разбивать лагерь. Тогда мы разыграли целый спектакль, якобы наши солдаты позволили ввести себя в заблуждение и тоже начали расседлывать коней. В частности, разбили лагерь подошедшие на берег первыми части левого крыла османских войск – Румелийская армия, сопровождаемая большим обо́зом. Недальновидные разведчики доложили об этом Лайошу и тот приказал действовать. Рыцари под командованием Тамо́ри на венгерском правом фланге получили приказ немедленно атаковать противостоящие им силы и опрокинуть их. Следующим чуть позади правого фланга венгерским центром командовал сам Лайош. Ещё чуть сзади и слева двигались части под командой Перения. – подробно объяснял Сулейман, перемещая декоративные фигурки на карте. - По сигналу венгерского короля на османский авангард бросились рыцари правого фланга венгерских войск, за ними двигался центр под командованием Лайоша, ещё чуть позади - левый фланг. Правый фланг под командованием Поля Тамо́ри пошёл в атаку при поддержке венгерской артиллерии (перед началом сражения у них было около 80 пушек). - Поль Тамо́ри - это тот самый мерзавец, который пытался взять в заложники Шехзаде Мустафу в военном лагере Эдирне? - Да, Хюррем, он самый. Тамо́ри, бросив своих рыцарей на растерзание Бали-бею, удрал с места, где он устроил засаду для Ибрагима Паши. Но, увы, в эту ловушку едва не угодил Мустафа. – утвердительно кивнул Сулейман. – Показное расстройство в ряды нашего войска вносили расседланные, испуганные верблюды и мулы. В какой-то момент Тамо́ри послал курьера к Лайошу с сообщением о победе. Вскоре наступление венгров под командованием Тамо́ри в этой местности прекратилось. Рыцари занялись излюбленным делом - грабежом обо́за. В это время к месту событий подоспели спустившиеся вниз янычары, которые ударили по противнику точным и мощным мушкетным огнём. Тамо́ри погиб, пытаясь остановить бегущих подчинённых и воодушевить на продолжение боя. После атаки правым флангом лёгкие всадники и лёгкая пехота Лайоша столкнулись в центре с османской армией и попали под интенсивный огонь турецких мушкетов и пушек. Стреляли, в основном, укрепившиеся янычары и артиллерия. - А что происходило с левым венгерским флангом? - Левый венгерский фланг, которым командовал Перений, по непонятным мне причинам, замешкался и не поддержал Короля. - Может быть, Перений ожидал боя с правым флангом османской армии – с Анатолийской армией? - А у тебя светлая голова, Хюррем! Скорее всего, именно такие соображения были у Перения, который оставался сзади и не пришёл на помощь своему монарху. Правда, к тому времени Анатолийская армия ещё не была в пределах видимости. – рассуждал Султан. - Поскольку венгерский центр находился под угрозой уничтожения нашим мушкетным огнём, Лайош приказал правому флангу развернуться круго́м и обрушиться на турецкий центр, угрожая янычарам с фланга. Но спуск, который отделял османский авангард от основных сил, мешал и венграм. Рыцари также были ограничены в маневре этим естественным препятствием. Они потеряли много времени, пытаясь собраться и направиться к линии янычар. Рыцарский правый фланг не успел вернуться к месту основных событий. Многие из венгерских конников и на правом фланге, и в центре начали отступать, как только ситуация изменилась в нашу пользу. А тем временем, в качестве решающей поддержки передовым частям, я направил инженерный корпус, который быстро укрепил тропы, ведущие вниз, что дало возможность сипахам основных частей вступить в борьбу. Через час после начала битвы моя армия спустилась с террасы и была уже внизу. Мы ударили по обоим флангам и центру противника. Анатолийские сипахи атаковали Перения. Это оставило Лайоша без поддержки. Его войска продолжали уныло продвигаться к нашему центру, встречая огонь пушек и град стрел. В итоге, в центре сражалась только немецкая пехота. Построившись в каре́, она храбро отбивала атаки османского войска, но изменить уже ничего не могла. Битва продолжалась не более двух часов. Венгерская армия была разбита и солдаты обратились в бегство. Венгры потеряли более 15 тысяч человек, среди которых были 28 магнатов и 500 дворян. - А Король Лайош? Как ты расправился с ним? - Трусливый Лайош бежал от меня так, что пятки блестели. – рассмеялся Сулейман. - И мой меч непременно настиг бы его, если болото, в которое он угодил на северном краю от поля боя, не засосало его раньше. - Он утонул в болоте? - Да, его пото́м по шлему опознали. После окончания битвы я ещё три дня никуда не двигался от Мохача, подсчитывая потери и переформировывая армию. - Хм, действия Лайоша - это истинная авантюра. Ты успел спустить вниз большую армию, против которой у венгров было очень мало шансов. Тем более, что дворянская кавалерия проявила свои худшие качества – склонность к грабежу, недисциплинированность и небольшую стойкость. - Но самую важную роль в сражении сыграли наши стрелковые части – причём мушкеты оказались даже действеннее, чем пушки. - А затем ты направился в Буду? - Да, примерно через две недели я вступил в Буду. Для поддержания порядка и установления контроля в Венгрии, я возвёл на трон главу трансильванской знати Яноша Запольяи и заставил его выплачивать дань Османской Империи. Кстати, Бали-бей в скором времени отправится в Буду, чтобы короновать Яноша от моего имени. С нашей помощью Янош Запольяи подчинил почти всю Венгрию, кроме узкой полоски земли на севере и западе, оставшейся под властью Фердинанда Габсбурга - брата Карла V. - Это Великая победа, Сулейман, которая войдёт в историю. Но Мохачская битва означает для Венгрии настоящую катастрофу, ведь Венгрия долгое время была своеобразным щитом христианского мира, защищавшим Европу от османского вторжения. - Хюррем, так устроен мир: он делится на завоевателей и завоёванных. Наше государство всегда относилось к первому классу. После битвы под Мохачем европейцы не смогут удержать Балканы, но изо всех сил попытаются сделать их единственной турецкой территорией. - Сулейман, вопрос, который я тебе задам, весьма болезненный для меня: когда твоя армия возвращалась в столицу, вы везли с собой пленных? - Конечно, Хюррем, мы увели за собой десятки тысяч пленных. Но мы не относимся к ним как к добыче, мы хотим предоставить им лучшие условия для жизни на наших землях. Кроме того, в нашем обо́зе находились неоценимые сокровища из дворца венгерского короля, в их числе богатейшая библиотека, которую ты видела своими глазами. - И теперь, когда Венгрия опустошена, император Священной Римской империи Карл V, всенародно провозглашённый защитником христианства, столкнулся с реальной угрозой на полученных им в наследство австрийских землях по ту сторону Альп. И имя этой угрозы - «Сулейман Великолепный»! - злорадствовала Хюррем, восхищаясь умом и могуществом Повелителя. Увлекательная беседа Сулеймана и Хюррем затянулась и Султанша покинула Главные Покои аж после обеда. А Сулейман, по привычке, направился за благословением к Валиде. Однако он встретился с ней, даже не дойдя до врат гарема. Оказывается, Валиде Султан как раз собиралась навестить сына, чтобы поговорить о вчерашнем инциденте. - Валиде, доброе утро. Как Вы? Дай Аллах, Вы здоровы? - Я в порядке, Сулейман. Я шла к тебе, чтобы обсудить твоё спонтанное решение. – ответила Валиде и подала слугам знак, чтобы все отдалились от них, поскольку разговор был конфиденциальным. - Какое именно решение Вас интересует, Валиде? - А что, за вчерашний день ты принял ни одно странное решение? В принципе, теперь от тебя можно всего ожидать. Но я говорю об отмене праздника. Сулейман, так нельзя. Я столько сил потратила на подготовку развлечений для тебя и вдруг узнаю́, что ты отказался от праздника и, более того, запретил Малкочоглу впускать кого-либо в твои покои. Но ведь я - не кто-либо, Сулейман! Я – твоя Валиде, твоя мать. Со мной-то ты мог посоветоваться прежде, чем попирать моими трудами?! - Валиде, я очень ценю все Ваши старания, поверьте. Я благодарен за Вашу заботу и уверен, что Вы желаете мне самого лучшего. Но Вы не должны забывать, что только я решаю, кто входит и выходит из моих покоев. И, распоряжаясь Главными Покоями также как и своей жизнью, я не обязан советоваться и объясняться за свои решения. Что касается вчерашнего праздника, то я передумал, мне нужно было поработать вечером, поэтому я отменил развлечения. - Это ведь из-за неё, да? Из-за Хюррем? Что она тебе сказала? Опять угрожала, выдвигала ультиматумы? - Валиде, это было моё решение и не сто́ит во всё впутывать Хюррем. Сулейман, видя, что их с Валиде беседа не приведёт ни к чему хорошему, проигнорировал нападки матери и развернулся, чтобы уйти и дать ей время остыть. Но Валиде, привыкшая оставлять за собой последнее слово не могла его так просто отпустить, не ткнув сына носом в его же слабости. - Ты околдован этой женщиной, Сулейман. – не унималась Валиде. - И, к моему глубокому сожалению, я бессильна что-либо сделать. Почему ты так ведёшь себя? Вокруг столько наложниц, ожидающих твоего внимания, а ты зациклился на Хюррем! - Вам покажется это странным, Валиде, но море говорит "люблю" не окружающим странам, а одному кораблю.