Золотой век Османской Империи. История любви.

Хюррем с триумфом прошлась по гарему, в глазах её сиял неподдельный радужный блеск, олицетворяющий счастье и удовлетворение. Коварные планы Валиде Султан и старания унизить, очернить её в глазах Повелителя не увенчались успехом. В который раз уже Хюррем удалось достучаться до сердца своего возлюбленного и сорвать густую дымку заблуждений, застилающую его глаза и чёрную пелену, обволакивающую его душу. Её враги вновь остались не у дел. Столько усилий, столько дней выжидания, сговор, просчитанный до малейших деталей, ставка на необратимые последствия, которые могли бы возникнуть в результате назначенного Повелителем наказания, - всё рухнуло в один миг. Как только он приблизился к ней, только ощутил теплоту её дыхания на своих губах, даже если и оставалась мизерная часть сомнений, развеялись как дурной сон. Что мог Сулейман сделать, дабы противостоять завораживающему манящему взгляду её голубых, как альпийское озеро, глаз?! Что он мог противопоставить её сладким речам, струящимся, как летний бриз на рассвете? Как Султан мог сопротивляться, когда её губы, коснувшись его заросшей щеки, прожигали его кожу насквозь?! Любовь. Она одна полностью отнимает у нас способность контролировать себя, она одна управляет нами, словно кукольных дел мастер управляет своими творениями, помыкая ими, дёргая их за тугие шёлковые нити. Прекрасный завтрак, волшебный завтрак со своей возлюбленной прибавил Сулейману сил и отличного настроения на весь день. Наполненный энергией, Повелитель до позднего вечера скрупулёзно занимался государственными вопросами, изрядно измотав Ибрагима в напряжённых спорах и взгромоздив на него массу первоочерёдных задач. Так что, Ибрагим вернулся в свой дворец только перед рассветом. Паргалы даже не в состоянии был объясниться со взволнованной Хатидже, которая прождала своего супруга всю ночь и была решительно настроена устроить серьёзную взбучку нерадивому мужу за отсутствие в семейном ложе в ночное время. Ибрагим, стянув сапоги и бросив кафтан на пол, завалился на кровать и мгновенно заснул крепким сном, совсем не обращая внимания на однотипные вопросы Хатидже «Где ты был? Почему ты не ночевал дома? Где ты, в конце концов, пропадал всю ночь, что у тебя нет сил даже слово вымолвить мне в ответ?!» В голове Ибрагима, одолеваемого таким долгожданным сном, вертелись обрывистые воспоминания минувшего дня: оживлённая беседа с Повелителем насчёт коронации Запольяи, мебель, антураж Главных Покоев, которые то и дело переворачивались в сознании Паргалы с ног на голову и кружились-кружились словно указывая ему на какую-то деталь, которую он едва не упустил из виду. Потом внезапно перед глазами вспыхнула Хюррем, которая хохотала в лицо Ибрагима, будто насмехаясь над ним и его несостоятельностью. "Никто! Никто не может управиться с ней, ибо она единственная искра, зажигающая сердце Властелина мира всего."- говорил Ибрагим самому себе. Смешение образов и воспоминаний начинало превращаться в какой-то хаотичный невыносимый кошмар: Сулейман, доказывающий свою правоту на повышенных тонах, у которого то и дело мелькал бесовской огонёк в глазах; Хюррем торжественно бросающая в лицо: «Время не стои́т на месте. Меняются традиции, обычаи, правила, Великие Визири приходят и уходят. И только я - любимая женщина - неизменно храню сердце Повелителя в своих руках. Никакие силы, никакие стихи не властны над чувством, на века соединившем меня с Сулейманом. Дикий, раздражающий смех раздался в ушах Ибрагима. Он рад бы проснуться, отогнать от себя ночной кошмар, но колдовской неизведанный мир грёз прочно удерживал его в своих сетях. Неожиданно эта карусель смешанных и неразборчивых воспоминаний оборвалась и перед взором Ибрагима замер тронных зал Главных Покоев. Сулейман, сидящий за письменным столом и грозящий пальцем Ибрагиму, также застыл. Казалось, время остановилось и даже птицы, пролетающие за окном, создавали впечатление засохших чёрных клякс на фоне безжизненного глянцевого неба с одним единственным ватным облачком, небрежно брошенным Создателем на полотно экспериментальной бумажной инсталляции. Ибрагим чувствовал, будто он парит в невесомости. Созерцая всю эту непонятную картину, он обошёл стол Повелителя и стал рядом с ним, чтобы заглянуть в документ, который находился перед Султаном и который являлся предметом спора между Правителем и Великим Визирем. Но по какой-то странной причине Ибрагим не смог разобрать ни слова в этом письме, все буквы казались незнакомыми, диковинными. А спустя несколько секунд, пока Ибрагим вглядывался в документ, текст и вовсе поплыл, смазался, будто высшие силы не хотели того, чтобы Паша знал содержимое этого письма. Раздосадованный Ибрагим подошёл вплотную к Повелителю и начал трясти его за плечо, стараясь расшевелить, пробудить его, прекратить этот мираж. Мир, застывший вокруг, был непонятен Ибрагиму, он начинал пугать его. Вдруг взгляд Паргалы мельком упал на́ пол. То, что он увидел под столом, взбудоражило его. Он прекратил трясти Сулеймана и немного наклонился вперёд, чтобы лучше рассмотреть неожиданную находку. Прямо возле ножки стола лежала случайно забытая накануне белоснежная подвязка Хюррем Султан. «О мой Аллах! Что же это?! Что это за адское искушение, которое ты мне посылаешь?!» - молвил сам себе Ибрагим. Тончайшее кружевное изделие, ещё вчера обволакивающее ножку Хюррем Султан, сейчас невзначай брошено под стол Повелителя, словно адамово яблоко нарочно подкинутое для Ибрагима, дабы испытать его на верность. Ибрагим нагнулся, чтобы достать подвязку, но его руки оказались бессильными. Как он не пытался взять эту соблазнительную женскую безделицу, его руки просачивались сквозь подвязку, сквозь ножку стола, даже сквозь пол, в который Ибрагим начал нервно стучать кулаком после того, как ему не удалось завладеть кружевной вещицей Хюррем. Это взбесило Ибрагима. Он словил себя на мысли, что самым сильным его желанием является добыть эту подвязку и присвоить её себе. Он всем своим нутром желал прижать ароматные кружева к своим губам и глубоко вдохнуть дивный запах огненной красавицы Хюррем. «Что это за навязчивая идея? Откуда это неописуемое тяготение к предметам туалета одного из своих опаснейших врагов? Как я могу желать Хюррем, если эта женщина принадлежит Повелителю?» - пытался привести себя чувства Ибрагим. Но неудержимое стремление обладать запретным, недозволенным ещё больше усиливало порочное желание Ибрагима во что бы то ни стало добыть эту злополучную подвязку. К счастью для Ибрагима его сон неожиданно прервался и он открыл глаза. За окном уже было далеко за́ полдень и Паргалы испытал неподдельный стыд за тот мираж, который одолел его ночью. «Это недопустимо! О Аллах, благодарю тебя, что всё это оказалось всего лишь сном! Не испытывай меня, Всевышний, таким грехом. Я всего лишь твой раб. Разве есть у меня такая сила, чтобы устоять перед твоими искушениями, о Всемогущий Аллах!» - нашёптывал Ибрагим, стряхивая со лба холодный пот. Ибрагим, узнав, что льды между Повелителем и Хюррем растаяли, решил в этот раз ударить её посильнее, причинить ей такую невыносимую боль, от которой она не сможет оправиться. В голове Ибрагима созрел план, как вывести Хюррем из положения равновесия, чтобы в порыве гнева она как можно больше наломала дров и сама настроила Повелителя против себя. Великий Визирь посчитал, что для воплощения этого плана спешка ни к чему, необходимо тщательно подготовить почву для того, чтобы семя созрело и Повелитель не пошёл на попятную и охотно поддался предложенному искушению, невзирая на обещания, данные Хюррем. Приехав в этот же день в Топкапы, Ибрагим сразу же направился к Повелителю, поскольку после обеда Сулейман запланировал выезд на инспекцию в столицу. Султан был уже облачён в маскировочный костюм из рыжевато-серой мешковины, который ничуть не выдавал в нём Правителя самой могущественной в мире Империи, а скорее наоборот, превращал Султана в нищего бродягу, разумеется, если судить чисто по внешнему виду. Ибрагим тоже надел на себя скромные одежды среднестатистического столичного торговца и в приподнятом настроении влетел в Главные Покои. - Ибрагим, добро пожаловать! – бодро произнёс Сулейман, сидя за столом. – Я сейчас дописываю послание Яношу Запольяи, хочу напомнить ему, что как и Султан Сулейман умеет держать свои обещания, он также должен придерживаться обозначенных между нами договорённостей. - Как можно забыть об этом, Повелитель? Не думаю, что у кого-то на этой земле память окажется настолько короткой, что он посмеет забыть о чести, оказанной великим Султаном Сулейманом! - Я думаю, надо предупредить Малкочоглу, чтобы он начинал сборы в дорогу. Пусть подготовится и не позднее, чем через неделю отправится в Буду для коронации Запольяи. - Повелитель, Вы действительно доверите столь важную миссию Бали-бею? - А почему ты сейчас об этом спрашиваешь? Ты давно знаешь о моих намерениях. Или у тебя есть какие-то сомнения насчёт Малкочоглу? Лично я очень доволен им и полностью ему доверяю. - Что Вы, Повелитель?! Как можно! Я ни в коем случае не хотел бросить тень на репутацию Бали-бея. - Что же тогда, Ибрагим? – иронично спросил Сулейман, бойко встав из-за стола и направляясь в сторону балкона. – Или ты сам хотел короновать Запольяи? Не так ли? В воздухе повисла тишина. Ибрагим не сразу нашёлся, чем можно было парировать на такой прямолинейный вопрос. Глаза Паргалы впились в спину Сулеймана, стоявшего на балконе и ожидавшего ответ. Но вместо того, чтобы броситься следом за Повелителем и попытаться разубедить его в том, что он не имеет таких амбициозных планов, Ибрагим неожиданно потупил глаза в пол. Письменный стол Сулеймана был щедро накрыт коричневой бархатной скатертью, обрамлённой золотистыми кистями, которые ниспадали на пол. Стол для письма был довольно низким, возле стола были разбросаны подушки, на которых сидел Султан. Края скатерти, непринуждённо брошенные на пол, скрывали от человеческого взора пышущую дороговизной массивную столешницу из индийского дуба, витиеватые резные ножки, а также тот отрезок пространства, который находился под столом и скрывал объект ночных мучений Великого Визиря. Ибрагим на пару-тройку минут перестал слушать Повелителя и замер на месте. Паше так отчётливо вспомнился сон, терзавший его сознание минувшей ночью, что Ибрагим не мог отвести глаза от этого злополучного стола. «Но ведь во сне не было никакой скатерти! Что это за игра такая? Неужели шайтан расставляет мне ловушки? Ибрагим, опомнись! Приди в себя! Не путай сон с реальностью. Чего ты хочешь? Что ожидаешь там увидеть? Может ли предмет твоих грёз оказаться наяву, прямо здесь и сейчас под этим столом?» - пропадал в своих мыслях Паргалы. Ибрагим и сам толком не понял, что руководило им в тот момент, но осторожно оглянувшись на балкон и видя что Сулейман стоит к нему спиной, Паргалы лихо одёрнул край скатерти и тогда его бросило в дрожь. «О Аллах! Что же это такое?! Нет, не может быть! Значит, я видел это ещё вчера. То, чему я не предал значения, мучило меня всю ночь. Ночной кошмар привёл меня сюда, в Главные Покои, к этому месту» - насилу справлялся с волнением Ибрагим, впиваясь глазами в кружевную подвязку Султанши. Ибрагим молниеносным и неподвластным его разуму движением выхватил подвязку и спешно расправил скатерть, будто она и вовсе была не тронута им. Великий Визирь почувствовал странную вялость в ногах и руках, чувство очень близкое к опьянению. Если бы хоть одна живая душа увидела его в этот момент, то Ибрагима уже ничего не спасло бы. Он держал в руке лёгкую, как пушинку, подвязку, а перед глазами выплывал образ рыжей бестии, откровенно смеющейся над его мужской слабостью и неспособностью контролировать свои эмоции. Ибрагим даже не пытался сопротивляться искушению. Он сделал то, о чём мечтал во сне всю прошлую ночь, то, ради чего его подсознание сыграло с ним эту злую шутку. Паргалы сжал в кулаке подвязку, ещё вчера обволакивавшую ножку Хюррем, и страстно прижал к своим губам, что есть силы вдохнув едва уловимый, но такой манящий аромат жгучей, невыносимой, опасной Хюррем Султан. Упоительная нега прошлась по всему телу Великого Визиря, когда он ощутил ускользающий медовый запах Хюррем. «Неудивительно, что Повелитель сходит с ума от этой женщины! Если одна лишь крошечная безделица способна лишить меня разума, то как Султану выстоять, как отказаться от такого блаженства, когда он каждую ночь имеет возможность обладать ею?!» - сделал для себя выводы Паргалы. - Ибрагим, ты рассчитывал сам поехать в Буду? – снова переспросил Повелитель, слегка повернув голову назад. - Ты слышишь, что я с тобой разговариваю?! - зычно прорычал Сулейман, раздражённый тем, что Ибрагим замешкался в тронном зале и упорно не отвечает на его вопросы. Требовательный тон Султана спустил Ибрагима с небес на землю грешную. Великий Визирь, ловко запихнув подвязку за пояс, быстро выбежал на балкон. - Да, мой Повелитель. Я слышу Вас. Просто задумался. У меня не было никаких конкретных планов насчёт коронации Яноша Запольяи. Я уверен, что вы сделали правильный выбор и храбрый воин Бали-бей достойно представит Вас в Буде. - Вот и славно! А ты мне нужен здесь, Ибрагим. У нас много работы и на тебе держится весь Диван. Так что, даже если бы не оказалось Малкочоглу, который до последней капли крови предан Османской Империи, я всё равно не отпустил бы тебя, а нашёл бы для коронации Яноша другого верного подданного из числа Дивана. - Я вас понимаю, Повелитель. И мне, право, неловко, что Вы могли подумать, будто у меня существует мнение отличное от Вашего. Я благодарю Аллаха, что Вы доверяете мне и цените меня. Ибрагим не просто так сдал позиции относительно Малкочоглу, ни с того ни с сего напевая дифирамбы в адрес своего прямого конкурента в борьбе за внимание и уважение Повелителя. Теперь, когда одна милая вещица Хюррем попала в руки Ибрагима, он радикально изменил расстановку приоритетных для себя задач. Теперь ему ни в коем случае нельзя уезжать, а нужно находиться здесь, в столице, чтобы медленно, но уверенно раздавить Хюррем, раз и навсегда избавив Повелителя от этого сладостного наваждения, которым Султанша каждую ночь одурманивает Сулеймана. В эту минуту Ибрагим сильнее чем кто-либо и когда-либо задался целью разлучить Повелителя и Хюррем, разрушить их союз, окончательно разрубить этот гордиев узел. У Ибрагима на это было две личных причины. Во-первых, он желал устранить сильную соперницу, которая грамотно настраивает Повелителя против всех обывателей Топкапы, а больше всего против него - Великого Визиря Османской Империи, что в будущем может вылиться ему в огромные неприятности. А во-вторых, поверженный соблазном и неожиданно пленённый чарами Хюррем, Паргалы трезво понимал, что Султанши ему не видать как своих ушей. Но и мысль о том, что это удовольствие суждено испить до дна его лучшему другу, брату, его хозяину - Правителю Османской Империи – была не выносима. «Так не доставайся же ты никому!» - рассуждал Ибрагим, твёрдо решив закончить триумфальное шествие Хюррем Султан по османским землям. Сулейман похлопал Ибрагима по плечу и указал дорогу к выходу. Выйдя из Главных Покоев, Повелитель и Великий Визирь столкнулись с виновником их короткого спора – Малкочоглу. - Повелитель, добрый день. Насколько мне известно, Вы направляетесь в город? - Да, Бали-бей. Мы с Ибрагимом съездим на рынок. Послушаем, что говорит народ, как живёт, на что жалуется и чему радуется. А ты как, Малкочоглу, в порядке? - Безусловно, Повелитель. Молюсь о Вашем здоровье. - Я написал письмо Яношу Запольяи, чтобы он готовился к твоему приезду. Ты помнишь мы обсуждали этот вопрос? Ты как мой представитель отправишься в Буду и коронуешь Яноша. - Почту за честь, Повелитель и выполню любой Ваш приказ. - Прекрасно! Начинай сборы. Через неделю отправишься в путь. - Как прикажете, Повелитель. - А когда вернёшься, мы с тобой серьёзно поговорим, Малкочоглу. Пришло время и тебе построить свою семью. Негоже такому смелому воину бобылём по свету скитаться. Пора бы тебе уже и осесть, обзавестись собственным гнездом, подумать о наследниках. Знаю, что ты всем сердцем предан ратному делу, но, не сомневайся, пару достойную мы тебе сумеем подобрать. - Но Повелитель, у меня даже таких мыслей не было. Да и к чему мне сейчас семья? Я вообще не задумывался об этом! – перепугано, но очень осторожно возразил Бали-бей. От одной лишь мысли, что из-за такого благого намерения Султана, он может быть разлучён с Фаридой, Бали-бею захотелось провалиться сквозь землю. - Не волнуйся, Малкочоглу. Обсудим этот вопрос позднее. И не переживай, никто не станет тебя принуждать. Если окажется так, что ни одна девушка не будет мила твоему сердцу, значит не судьба.- одобрительно улыбнулся Сулейман, натянул на голову капюшон и помчался по коридору, направляясь к выходу из Топкапы. Фариде, находящейся на особом счету у Хюррем Султан и пользующейся её абсолютным доверием, было поручено сопровождать Шехзаде Мехмета и Шехзаде Мустафу в Эндерун. А после занятий Фарида должна была проконтролировать возвращение Шехзаде с занятий в Топкапы. Мустафа был уже довольно взрослым мальчиком и в особой опеке не нуждался, в отличие от Мехмета, но тот факт, что каждый день он будет проводить какое-то время в компании Фариды, приводил Мустафу в восторг. Фариде иногда казалось, что она слышит как бешено бьётся сердце у влюблённого мальчишки, когда он находился с ней рядом. Но девушка не подавала ни малейшего вида, что догадывается о его чувствах и старалась как можно меньше говорить с Шехзаде, чтобы не вгонять его в краску. Малкочоглу после разговора с Повелителем сразу направил весточку Фариде о том, что очень хочет увидеться с ней в условленном месте (в тенистой аллее возле Султанской библиотеки), которое они уже не первый месяц облюбовали для своих тайных свиданий. Фарида, получив из рук Сюмбюля-аги записку и выслушав от него целую проповедь о моральном облике девушки, её абсурдных и весьма опасных поступках, тут же помчалась к Хюррем. Султанша понимала всю напряжённость ситуации, но по природе своей всегда оставалась на стороне любви, какую бы цену не пришлось за это платить. Несмотря на то, что Фарида должна была собрать Шехзаде в Эндерун, Хюррем дала ей немного времени на короткую встречу с Малкочоглу и просила не задерживаться, дабы не вызывать лишних вопросов и подозрений. Фарида, своей жизнью и счастьем обязанная Хюррем, поклялась, что никогда не подведёт её и не бросит тень на честь своей госпожи. Фарида, словно ласточка, выпорхнула из Топкапы. Через пару минут, следуя по проторенной дороге, прячась по закоулкам и минуя многочисленных охранников, девушка попала прямиком в объятия Бали-бея, который услышав её лёгкие быстрые шаги, вынырнул из тени и обхватил свою возлюбленную за талию. - Малкочоглу! Безумец! Отпусти меня! – едва не закричала Фарида. – А если твою выходку кто-нибудь заметит? Что с нами будет тогда? Ты не думал об этом? Мы ходим по раскалённым углям и нам с каждым разом нужно быть ещё более осторожными. – полушёпотом ругалась Фарида, оттягивая Бали-бея в глубь аллеи. - Как я могу думать ещё о ком-то, кроме тебя, моя красавица?! Моя сияющая, ясноликая Фарида. Говоришь, что я – безумец?! Да, так и есть, я даже не буду отрицать. Я давно потерял разум. Ты его у меня отняла вместе с моим сердцем. Так почему же теперь ты меня в этом упрекаешь? Фарида не могла устоять, когда он так чувственно разговаривал с ней. Весь страх и волнение испарились в одночасье и Фарида прильнула губами к его губам. Поцелуй любимого вмиг рассеяла любые опасения. Отчаянная любовь вновь пульсировала по венам и толкала на опрометчивые действия. Даже если бы их здесь и сейчас застали во время их неистового поцелуя, Фарида и Малкочоглу не жалели ни об одной минуте, что они провели вместе. Девушка обвила руками шею могучего воина и сильнее прижалась в нему, давая Бали-бею возможность ещё крепче обнять её. - Милая моя, нежная моя, звёздочка моя яркая, я так скучаю по тебе. Каждую минуту, что мы вынуждены провести порознь, мне кажется бесконечностью. – нашёптывал Малкочоглу ей на ушко, трепетно прикасаясь губами к её волосам. - Я знаю, что ты чувствуешь, потому что я испытываю то же самое. Я вижу и слышу тебя повсюду: в каждой тени, в каждом шорохе, в каждом сне ты мерещишься мне. Эта любовь изводит меня. Вроде и не любовь это вовсе, а болезнь какая-то. - Кто может провести грань между любовью и болезнью? Есть ли такая грань? Можешь называть это чувство как угодно. Если это болезнь, то да, я болен тобой и счастлив от этого. Я готов умереть от этой болезни, только бы никогда не выпускать тебя из своих рук, быть с тобой всегда, не оглядываясь на окружающий мир, не боясь разоблачения, не оправдываясь за свою любовь ни перед кем. - Ах, Малкочоглу, как наши желания схожи! Но увы, мы оба подневольные. Я служу своей госпоже Хюррем Султан, благодаря которой я всё ещё жива и нахожусь здесь, с тобой. А ты, по иронии судьбы, служишь Повелителю, который души не чает в Султанше. Мы не можем подвести наших господ, не можем обидеть их, поставив в неловкое положение. - Ты права. Но не забывай, что я тоже до сих пор жив благодаря Хюррем Султан. Если бы что-то скверное произошло с тобой, я не простил бы себе этого, я не стал бы жить в мире, в котором нет тебя. - Не говори так. Не делай мне ещё больней. Если Аллах благословил нас на эту любовь, значит он и защитит нас. Поэтому он и послал нам Хюррем Султан, которая благодаря своему милосердному сердцу, способна обогреть весь мир и свернуть целые горы. - Фарида, я готов слушать тебя вечность. Не уходи, побудь ещё немного со мной. - Не могу, Малкочоглу, не трави мне душу. Я обещала Султанше, что мигом вернусь. Я никогда не посмею обмануть её доверие. – занервничала Фарида, вырываясь из объятий Бали-бея. - Фарида, околдованный твоим голосом и твоими глазами, я совсем забыл сказать, зачем позвал тебя! - Что случилось? Какие-то неприятности? - И да, и нет, Фарида. Повелитель приказал мне собираться в дорогу и через неделю оправляться в Буду в качестве его представителя. С одной стороны, эта огромная честь и выражение доверия стороны Султана, а с другой стороны это настоящая му́ка для меня. Ведь мы с тобой расстанемся больше, чем на месяц. Мы никогда ещё так надолго не разлучались. - Малкочоглу, мне так жаль. У меня сердце разрывается от этой новости. Я не знаю как переживу разлуку. Как смогу быть вдали от тебя?! Но ты прав, это большая честь для тебя. Повелитель доверяет тебе самые ответственные задания, нельзя этим пренебрегать. Сколько бы не длилась разлука, ты же знаешь, что я всегда буду ждать тебя. - Любимая, у нас есть ещё неделя, чтобы насладиться друг другом, чтобы я мог вдоволь надышаться твоими волосами и увезти этот аромат с собой. – с придыханием отвечал Бали-бей, взяв обе ладони Фариды в свои руки. - Всякий раз закрывая глаза, я буду ощущать, что ты рядом. - Я постараюсь вырваться завтра, чтобы мы подольше смогли побыть вместе. Но сейчас мне, правда, нужно идти, Малкочоглу. Ты же знаешь, я сопровождаю Шехзаде в Эндерун. Это моя прямая обязанность. Я должна неукоснительно выполнять приказы своей госпожи также, как ты выполняешь приказы Султана. Не усложняй, не смотри на меня такими глазами, не удерживай меня. Потому что когда ты так смотришь на меня, я не в силах сделать даже шаг назад, чтобы сбежать от тебя. - Я буду ждать тебя, Фарида. Только сообщи и я приду, куда скажешь и когда скажешь. - Я пришлю тебе записку. Завтра постараюсь быстрее управиться с работой, чтобы дольше времени провести с тобой. - Я буду ждать, любимая моя. – говорил он вслед упорхнувшей ласточке Фариде. Девушка уже не слышала его последних слов, но Бали-бей ещё некоторое время стоял на пустынной безлюдной аллее и, глядя вдаль, приговаривал себе под нос – Я буду ждать, бесценная моя. Когда Фарида, будто профессиональный шпион со стажем, пробиралась обратно в Топкапы, она услышала где-то вдалеке смешанный гул мужского и женского голосов, рьяно обсуждающих какой-то важный вопрос. Фариде стало любопытно и спрятавшись за широким стволом одного из деревьев, она аккуратно выглянула, дабы лучше присмотреться, кто́ же ведёт такую оживлённую беседу. Фариде не удалось расслышать, о чём говорят мужчина и женщина, но их лица было тяжело не узнать. «Оказывается, тайные свидания практикуем не только мы с Малкочоглу. – подумала про себя девушка. – Ибрагим и Асийя-хатун! Кто бы мог подумать! Вот так новость!» Фарида не стала задерживаться и караулить заговорщиков, ибо и так уже долгое время отсутствовала в Топкапы. Девушка, ловчее белки, осторожно проскочила между деревьями и через пару минут была уже вблизи гарема. - Ты почему здесь околачиваешься? – строго окликнула Дайе-хатун, увидев Фариду, входящую в гарем. – Ты разве не должна сопровождать Шехзаде в Эндерун? Или они ещё даже не собраны, лентяйка? - Что Вы, Дайе-хатун! Шехзаде уже собраны. Я выполняла поручение Хюррем Султан, поэтому немного задержалась. – соврала Фарида. - Какое поручение Хюррем Султан ты выполняла? Говори! - Простите, Дайе-хатун, но если хотите узнать, что́ это было за поручение, спросите у Султанши. – огрызнулась Фарида, которая просто не смогла сообразить никакого ложного и безобидного поручения от Хюррем Султан. - Да как ты смеешь дерзить?! Жи́во рассказывай, чем ты занималась! - Дайе-хатун, не могу! Поймите, я очень спешу. Хюррем Султан будет сердиться из-за того, что я опаздываю. – выпалила Фарида и настолько быстро взлетела вверх по лестнице, что Дайе даже не успела опомниться от такого хамства и непослушания. Дайе-хатун без преувеличения опешила. На её памяти не было ни одного случая, чтобы прислуга огрызалась в лицо Хазнедар-уста и упорно не отвечала на поставленные вопросы. Фарида, запыхавшись от волнения, влетела в покои Хюррем и первым делом решила предупредить Султаншу, что чуть не получила взбучку от Дайе-хатун и потому вынуждена была солгать, дабы спасти себя. - Успокойся, Фарида! Отдышись, возьми себя в руки.- посоветовала Хюррем, видя как напугана и обеспокоена её верная служанка. – А теперь говори, что произошло? - Султанша, когда я заходила в гарем, я, по всей видимости, утратила бдительность и меня остановила Дайе-хатун. Она отругала меня за то, что я слоняюсь без дела. Я не смогла придумать ничего лучше, как сказать ей, что Вы отправили меня по личному поручению. А когда она стала допрашивать, что это за поручение, я ответила, чтобы она спросила у Вас, так как я не имею права докладывать о Ваших заданиях. Простите меня Султанша, что сама того не желая, впутала Вас. - Ай, Фарида! Ай, молодец! Дайе, конечно не явится ко мне с такими расспросами, не по сеньке шапка. Но она обязательно накапает об этом Валиде и та будет считать, что я планирую какую-то авантюру. Теперь они ещё пристальнее будут следить за мной. – раздосадовано говорила Хюррем, прикусывая нижнюю губу. – А ты будь во стократ осторожнее, потому что тебя вообще могут посадить на цепь и даже я не смогу защитить тебя, не запятнав себя при этом. Не забывай, один вопрос порождает другой вопрос. А когда на эти вопросы нет ответов, то они наслаиваются один на другой, как снежный ком, который придавит нас обеих, если сорвётся с горы. А у нас, к сожалению, есть враги, которые, в случае необходимости, этот снежный ком охотно подтолкнут. - Султанша, этого больше не повторится, уверяю Вас. Я буду более бдительна. Никто не посмеет меня заподозрить в неподобающем поведении. – убеждала Фарида. - Кстати, насчёт врагов.. Я заметила кое-что странное, Султанша. Когда я возвращалась во дворец, я увидела как в саду перешёптываются Ибрагим Паша и Асийя-хатун. Судя по тому, как Асийя всё время оглядывалась, эта беседа имела явно неофициальный характер и разговаривали они уж точно не о погоде. - Да ты что?! Когда это было? - Я же говорю, вот только что, когда я возвращалась во дворец. Я услышала какие-то голоса и испугалась, что меня могут увидеть в саду. Поэтому я спряталась за деревом так, чтобы меня не заметили. Осторожно наблюдая из-за дерева, я разглядела в этих загадочных собеседниках Великого Визиря и Вашу служанку – няню Михримах - Асийю-хатун. Это были точно они, нет никаких сомнений. Ибрагим Паша с особым энтузиазмом что-то объяснял Асийе, а она только восторженно разводила руками. - Только этого ещё не хватало! – всполошилась Хюррем. – О чём говорили эти предатели? - Простите, Султанша, но я не смогла расслышать, я находилась слишком далеко. А если бы я приблизилась, то велика́ вероятность, что я выдала бы себя. Последствия этого могли бы быть ужасающими, в первую очередь для нас, а не для них. Они обыграли бы это так, будто я шпионю за Великим Визирем по Вашему приказу. Поэтому я поспешила скрыться с того места, пока стражники меня не заметили. - А у тебя хорошо варит голова, Фарида. Ты молодец, что вовремя ушла оттуда целой и невредимой. По крайне мере, мы теперь знаем, что Асийя-хатун находится в сговоре с Ибрагимом Пашой и служит ему. Кто знает, как долго длится их союз? И ещё более любопытно как она вышла на Ибрагима? Кто посоветовал её в шпионки Великому Визирю? Ведь в гареме никто, насколько я знаю, не покровительствовал Асийе. Неужели она набралась наглости и сама предложила свои услуги?! Ничего, пусть плетут интриги с абсолютной уверенностью, что мы ни сном ни духом об их замыслах. А мы те временем будем присматриваться, прислушиваться. - Султанша, меня и раньше удивляло, что вы доверяете этой крайне неприятной особе Вашу дочку Михримах. Но теперь-то, я полагаю, Вы избавитесь от неё. Не станете же Вы и дальше греть у себя на груди эту гадюку?! - Фарида, всё не так просто. Во-первых, если я сейчас её прогоню, то это станет очень подозрительным, что спустя столько времени службы, я без повода выставляю за двери няню Михримах. - Но ведь повод можно подстроить, Султанша. Доверьте это дело мне и я так скомпрометирую Асийю, что изгнание покажется слишком мягким наказанием. - Нет, Фарида, ничего не смей предпринимать против неё. Сначала дослушай меня. Я расскажу тебе то, чего никто не знает и не должен узнать – секрет, который объединяет нас с Асийей и вынуждает меня терпеть эту дрянь в своих покоях. Асийя – это тень прошлого, которое неудержимо гонится за мной. Мы с Асийей землячки. Мы родились и выросли в Рогатине. При рождении меня назвали Александрой, а её - Лизой. Наши дома находились по соседству, а наши родители всегда были дружны и часто ходили друг к другу в гости. С детства мы с Лизой всё делали вместе: играли, дурачились, гоняли гусей, помогали родителям в поле. Потом вместе обучались письму в церкви моего отца. А когда мы подросли, то в наши девичьи сердца впервые ворвалось такое дивное чувство, как любовь. Вот только любовь эта и у Лизы, и у меня была к одному и тому же юноше – Матвею. - Вы обе влюбились в одного парня? - Сначала я не знала об этом. Дело в том, что Матвей очень долго ухаживал за мной, обивал пороги моего дома, приносил охапки полевых цветов. Но я не отвечала взаимностью. А потом Матвей своей настойчивостью и искренностью всё-таки достучался до моего сердца и я почувствовала к нему такую нежность и благодарность, что когда он попросил руки́ у моих родителей, то я не смогла сказать ему «нет». Весной мы должны были сыграть свадьбу. Лиза, узнав что я ответила Матвею согласием, несмотря на нашу многолетнюю дружбу, очень рассердилась на меня и обвинила меня в лицемерии, будто я нарочно разрушаю парню жизнь лишь бы самоутвердиться. Тогда она впервые призналась, что давно любит Матвея. - Но почему она раньше молчала? Если бы Вы с самого начала знали о её чувствах, то не согласились бы на свадьбу. - Что сделано, то сделано. Когда Лиза мне во всём созналась, было уже слишком поздно. Я дала обещание Матвею, что выйду за него замуж и свяжу с ним свою жизнь. Он был славным добрым парнем и я не могла разбить ему сердце внезапным отказом. Поэтому я сказала Лизе, что очень расстроена и сожалею, что вовремя не заметила любовь и боль, которые горят в её глазах. Я умоляла её понять меня и простить, умоляла сохранить нашу дружбу. Но она назвала меня воровкой и сказала, что дружбы между нами больше невозможна. Затем она от злости стала распространять по всему городу слухи, будто я гулящая и что я меняю парней, как перчатки, а несчастный Матвей – это всего лишь разменная карта в моих руках и я вскоре выброшу его, как мусор. - Вот зараза! У неё язык без костей! А ещё подругой называлась! – сочувствовала Фарида. - Я извиняюсь за бестактность, Султанша, но позвольте спросить... Вы любили этого Матвея? - Что я – неопытная девчонка – могла тогда знать о любви?! – усмехнулась Хюррем. – Сейчас, конечно, я понимаю, что моё чувство к Матвею было не более чем симпатией, привязанностью, детской увлечённостью. Возможно, мне казалось, что то воздушное чувство, которое нас связывало, и было любовью. Но это не так, Фарида. Любовь - истинную, страстную, волнующую, созидающую и разрушающую одновременно - я познала в этих стенах: когда Сулейман поглощал меня всю своими бездонными глазами, когда касался своими мужественными руками моих плеч, когда, не давая не единой возможности одуматься, он настойчиво затягивал меня в плен своей безудержной любви. Попав в Топкапы, я проклинала это место и предпочитала умереть, чем ступить на Золотой путь. Но после того, как наши с Сулейманом глаза встретились и он заворожено смотрел на меня, не проронив ни слова, с тех пор я благословляю каждую крупинку мраморного шлейфа, который ведёт к покоям Повелителя. Потому что теперь я точно знаю - до встречи с Повелителем я и не жила вовсе. Жить я начала только здесь, засыпая под его рукой. - Это такое счастье, Султанша! Я каждый день молю Аллаха, чтобы Ваша с Повелителем любовь длилась вечно. - Иншалла, Фарида, иншалла. - Но почему Вы боитесь выставить Асийю? Думаете, она начнёт сплетничать о Вашем прошлом? Но какое это имеет значение на сегодняшний день? Ведь Вы теперь Султанша, мать четверых детей Повелителя. У каждого есть своё прошлое. Я полагаю, не́чего бояться, Вы же не были замужем за Матвеем. - Этот дворец кишит моими врагами, Фарида. Все, от Валиде от прислуги, ненавидят меня, они завидуют, что Повелитель полюбил меня всем сердцем, оставив остальных наложниц без внимания. Ты знаешь, сколько мне пришлось бороться и сколько вытерпеть ради того, чтобы быть единственной женщиной у Сулеймана?! Я похоронила двух сыновей, я пережила столько измен, что на пальцах не сосчитать. Дабы заставить Сулеймана забыть обо мне, его постоянно соблазняют развлечениями и новыми молоденькими одалисками. Стоит только ресничке выпасть из моего глаза, из этого тут же стараются сделать проблему. А представь, если узнают, что на Родине я была помолвлена и едва не вышла замуж. Меня живьём съедят! Преподнесут эту информацию таким образом, будто Сулейман - не первая и далеко не последняя моя любовь. Выставят меня в дурном свете – легкомысленной, ветреной, ненадёжной. - А Повелитель не знает о Вашем прошлом, как Вы жили до того, как попали на османские земли? - Знает, Фарида. Я многое рассказывала ему. О моих родителях, о наших традициях, о моих привычках. Я многим пожертвовала ради Сулеймана: я изменила веру, неоднократно шла на компромиссы, молча соглашалась с унижениями, я научилась сдерживать себя и больше прислушиваться к Повелителю. Я даже к отцу не прислушивалась так, как к Сулейману. Он – моя самая надёжная опора, мой оплот. Я каждый день клялась ему в том, что он мой единственный мужчина, моя первая и последняя любовь. Как после таких клятв я могла сознаться, что когда-то давно была помолвлена с другим мужчиной?! Ничто не предвещало беды, Асийя появилась из ниоткуда. Тогда мне показалось, что небеса обрушились мне на голову. Она мне напомнила о том, что я так тщательно стирала из памяти все эти годы. Асийя пообещала, что будет держать рот на замке, если я выполню ряд её требований. Одним из этих требований было нахождение в непосредственной близости ко мне. Она не хочет работать как проклятая в гареме, поэтому её устраивает находиться в служанках у Михримах. - Но вы с Матвеем не поженились. Почему? - За две недели до свадьбы на Рогатин напали татары, они и разлучили нас с Матвеем навсегда. Они жгли и крушили всё вокруг. Утром, возвращаясь от речки, я увидела как мой дом горит... - ком подкатил к горлу Хюррем, но она продолжила. – А в доме заживо сгорели мои родители и брат. Я хотела броситься на помощь своим родным, но я не успела добежать до дома. У забора татары схватили меня, связали и забросили, как мясо, в телегу. Всю дорогу, пока меня везли в неизвестном направлении, я давилась слезами и молила Всевышнего, чтобы он забрал меня к моим маме и папе. Тогда мне казалось, что жизнь окончена. Но судьба уготовила мне иную участь. Вместо смерти я получила пожизненную борьбу – борьбу за любовь, счастье, за жизни своих детей. Сколько я нахожусь на этих землях, ровно столько я борюсь. Если бы не сила, которую мне даёт любовь Повелителя, я давно уже кормила бы рыб на дне Босфора. - Но почему нельзя отправить на прикорм босфорским рыбам Асийю, которая открытым текстом угрожает Вашему будущему, Султанша? - Асийя всё продумала. Зная, что в ответ на её требования я могу рассмеяться ей в лицо, она предупредила: в случае если с ней случится какая-то беда, то заранее подготовленное ею письмо с подробным рассказом о моей «разгульной молодости» попадёт прямо в руки Сулеймана. Я всё гадала, кто может быть заодно с этой несчастной?! Кто настолько влиятелен из обитателей гарема, что сможет сразу передать письмо в руки Султана?! Но я не там искала. Я и помыслить не могла, что Асийю взял в оборот сам Ибрагим Паша! Неужели Асийя разболтала ему всю правду?! Ну тогда я точно пропала. - размышляла вслух Хюррем. - Можно только представить насколько всё приукрасила эта паршивка и сколько в том письме клеветы. Но кто потом станет разбираться?! Я не смогу обмануть Сулеймана, он видит меня насквозь. И как только он прочитает в моих глазах, что Матвей на самом деле был в моей жизни, то уже будет неважно, что вторая половина этого послания сущий вздор. Правда разобьёт Сулейману сердце. И не потому, что он усомнится во мне, в моей любви к нему. Нет, дело не в этом. Он никогда не простит мне того, что я не раскрылась перед ним до конца, что спустя столько лет я так и не решилась довериться ему, что подробности из моего прошлого он получает таким унизительным образом: из анонимных писем от третьих лиц, а не от меня лично. - Не пойму. Прошло столько лет. Почему она так возненавидела Вас и всё это время копила злость на Вас, Султанша? - Когда татары увезли меня, я не видела больше никого: ни мою семью, ни знакомых, ни разумеется Матвея с Лизой. Я оплакивала их, думая что они погибли. С Матвеем так и вышло. Он погиб обороняя свой дом. Лиза видела, как в него выпустили стрелу и поспешила к нему на помощь. Она хотела перед смертью признаться ему в своих чувствах, сказать как сильно она его любит. Но последними словами Матвея были слова о любви ко мне. Так рассказала мне Асийя. Он непрерывно повторял моё имя, пока его сердце не остановилось. Он умер на руках Асийи с моим именем на устах. Асийя так и не смогла даже в последние минуты жизни Матвея согреться его тёплым взглядом. Это её обозлило ещё больше. Вида́ть, именно тогда она меня по-настоящему возненавидела. Дальше её уволокли татары и несколько последующих лет её перепродавали из рук в руки как дешёвую рабочую силу, пока она не попала на невольничий рынок в Стамбуле, откуда её, по роковой случайности, выкупил Сюмбюльа-ага. Она и сама не ожидала, что когда-либо встретит меня, она также думала, что я мертва. Но судьба сыграла с нами злую шутку. Вернее, со мной. - Султанша, возможно я не наилучший советчик, но Асийя не будет хранить это письмо вечно. Сколько бы Вы не исполняли её требования, рано или поздно она даст ход этому письму. Просто, чтобы уничтожить Вас. Лучше Вы сами при удобном случае расскажите всё Повелителю. Сделайте это помягче и главное, выложите всё начистоту, дабы между вами больше не осталось не единого секрета, ни единой недомолвки, с помощью которой Ваши враги смогут манипулировать Вами. Я уверена, что даже если Повелитель вначале рассердится на вас, то, в конце концов, любовь к Вам переси́лит его гнев. Не сможет Султан вычеркнуть из сердца любовь к Вам из-за призрачного прошлого. - Хочешь сказать я избегаю разговора, Фарида?! Ты ошибаешься. Всякий раз, когда я решаюсь поговорить об этом, Повелитель смотрит на меня такими любящими глазами, что я просто не в состоянии огорчить его, причинить ему боль. И пото́м, мы так долго были в ссоре. Я еле вымолила прощение за те поступки, к которым меня подтолкнула Валиде, заманив в свою ловушку пока Сулейман был в походе. Не успев ещё нарадоваться нашим примирением, предлагаешь мне снова бросить себя в костёр скандала и разбирательств? Нет, я не выдержу этого. У меня сердце ведь не из камня. Я не могу всё время находиться в подвешенном состоянии, ожидая какое же решение примет в отношении меня Сулейман. - Вы итак сейчас в подвешенном состоянии, Султанша. Только сейчас Вас держат на крючке бессовестная проходимка Асийя и злейший враг Ибрагим, который не упустит такого великолепного случая, дабы стереть Вас в порошок. По мне, так уж лучше открыться Повелителю и отдать свою жизнь в его справедливые руки, чем постоянно висеть на волоске от позорной смерти, в то время как эти ничтожества потешаются над Вами. Не зря ведь они совещались в саду. Ясное дело, они что-то затевают. - В твоих словах есть зерно истины, Фарида. Вот только где мне набраться смелости, чтобы рассказать Сулейману то, что я не имела права скрывать с первого дня нашей встречи, с первой нашей ночи? - Она есть у Вас, Султанша, Эту смелость Вы черпаете от любви к Повелителю. Поэтому не сомневайтесь, - сделайте это! - Посмотрим. – облегчённо выдохнула Хюррем, как будто решение уже было принято и целая гора свалилась с её плеч. - Ладно, мне надо подумать. А ты ступай вместе с Шехзаде в Эндерун, а то Дайе-хатун и правда три шкуры с тебя спустит, если узнает, что Мустафа и Мехмет до сих пор не на занятиях. Она сразу же нажалуется Валиде и та непременно сообщит Повелителю, что я запустила детей и вообще не занимаюсь их воспитанием. - Сию минуту, Султанша. Бегу выполнять Ваш приказ. Простите, что задержала Вас. – расшаркалась Фарида - А... - А что касается утреннего инцидента, - подхватила Хюррем - То я что-нибудь придумаю и сообщу Дайе, как бы невзначай, что я действительно отправляла тебя с личным заданием и велела никому не рассказывать о нём. Так что, если шишки и полетят, то в мою сторону. - Пусть хранит Вас Аллах, моя Госпожа. Сам Всевышний послал вас нам. Вы не иначе, как ангел сошедший с небес! – рассыпалась в благодарности хатун. - Давай, иди уже! – рассмеялась Хюррем – Вот неугомонная! Теперь поближе познакомимся с новым для нас местом – Эндерун, где учится не только Шехзаде Мустафа, а с недавних пор ещё и Шехзаде Мехмет. Эндерун – это дворцовая школа для одарённых детей. Османы основали в своём государстве школу для одарённых детей задолго до того как над этим задумались на Западе. Эта школа воспитала множество военачальников и государственных чиновников, которые так или иначе смогли сохранять целостность государства до конца XIX века. Эндерун была основана Султаном Мурадом II, правившим с 1421-го по 1451-й годы и развивалась при Султане Мехмеде Фатихе. После завоевания Константинополя она разместилась во дворце Топкапы. Обычное образование в Османской Империи начиналось дома, а затем продолжалось в медресе при мечети. Однако для обучения в Энедеруне отбирались юноши из христианских семей по системе девширме. Отбирались здоровые, сильные и приятного вида юноши 8-18 лет в районах Империи, населённых христианами один раз в три или четыре года. Семьи таких юношей освобождались от налогов. Позднее отбор в Эндерун стали проводить и среди населения Анатолии, так что и мусульманам по рождению открылись возможности для придворной карьеры, но здесь они столкнулись с конкуренцией со стороны придворных, которые ранее прошли через Эндерун, сделали карьеру при дворце и определили уже своих детей на обучение в Дворцовую школу. Детей, отобранных для учёбы в Эндеруне, селили в специально отобранные турецкие крестьянские семьи, чтобы они смогли изучить турецкий язык, исламскую религию и традиции. Через два или три года их привозили в Стамбул и устраивали им экзамен. Самые способные мальчики становились кандидатами на зачисление в придворную школу. Она располагалась в Третьем Дворе султанской резиденции Топкапы и была сравнительно небольшой по размеру. Из-за этого часть учеников селили за пределами Топкапы во дворцах Галата, Ибрагима Паши, Искендера Челеби и Эдирне, а часть оставалась в помещениях Третьего Двора. Юноши изучали турецкий и арабский языки, Коран, а после закрепления навыков первых двух языков ещё и персидский. Он был особенно важен так как вся турецкая поэзия – одна из основных форм литературных произведений в Османской Империи в то время использовала много персидских заимствований. Юношей также обучали истории, географии, геометрии, астрономии, законодательству и каллиграфии. Спортивным занятиям также уделялось много времени и Султаны, прошедшие похожее обучение, с удовольствием наблюдали за тем, как воспитанники Дворцовой школы играют и упражняются. Важнейшими составляющими спортивной подготовки были поднятие тяжестей, стрельба из лука, фехтование на саблях, борьба, в которой иногда, в свои молодые годы, участвовали даже сами Султаны. Ещё одним распространённым состязанием был джерит – игра, в ходе которой соперники, разделившись на две команды, верхом на конях метали копья и стремились перехватить друг друга до достижения игроками противоположной стороны площадки, на которой эти копья упали. Юношей, проявивших способности к музыке, обучали игре на различных музыкальных инструментах, пению и сочинению музыкальных произведений. Эти музыканты пополняли ряды янычарских оркестров и сопровождали войска в походе и на поле битвы. Юношей обучали всему, что могло пригодиться в их дальнейшей жизни вплоть до изготовления стрел и умения накручивать тюрбаны. Главной целью этого обучения была подготовка юношей к службе во Дворце в соответствии со способностями и склонностями каждого. Кроме этого, навыки, приобретенные в ходе обучения, могли пригодиться, если дворцовая карьера по тем или иным причинам не складывалась. Обучение производилось в основном придворными, но при необходимости приглашались и учителя со стороны. По окончании обучения юношам устраивали выпускную церемонию, особенности которой зависели от того, на какую службу они назначались. Часть юношей определяли в янычары, а часть – в различные государственные учреждения. Тех, кто не продемонстрировал успехов в учёбе, не оставляли при дворе. Обычно их назначали на командирские должности в армейских частях в разных районах государства. Австрийский посол в Османской Империи в XVI веке (то есть во время правления Сулеймана Великолепного) Ожье Гислен де Бусбек так описывал образовательную систему этой страны: «Происхождение не играет у османов никакой роли. Размер жалования зависит от должности, которую человек занимает на государственной службе. Знатность не является определяющим фактором; значимость человека зависит от занимаемого им поста и исполняемых им обязанностей. При назначении на тот или иной пост Султан абсолютно не обращает внимания на богатство и положение в обществе. При этом он руководствуется лишь личными достоинствами кандидата на должность, его способностями и результатами его службы на предыдущей должности. Такой подход - гарантия, что пост достанется самому достойному. Успешная карьера в Османской Империи зависит только от личных качеств человека, и лишь он сам может добиться успеха, или наоборот, испортить себе карьеру». Таким образом, выпускники Дворцовой школы имели перед собой блестящие возможности. Всё зависело от их личных амбиций и ничто не мешало им достичь самых высоких постов - вплоть до поста Великого Визиря, доказательств чему есть немало в истории. Лишь в конце XIX века придворное обучение было перестроено по западноевропейскому образцу. И наши Шехзаде Мустафа и Шехзаде Мехмет не стали исключением. По достижению определённого возраста (то есть с тех пор как Шехзаде научились крепко держать меч в руке), они проходили обучение в Эндеруне наравне с остальными избранными мальчиками и изо всех сил старались не ударить в грязь лицом перед своим отцом – Великим Ханом Султаном Сулейманом. Было бы особенно стыдно и неловко, если бы они – Шехзаде, наследники Правителя Османской Империи отставали бы в учёбе от остальных ребят. Поскольку к членам Династии и интерес был повышенный, Мустафа и Мехмет на всех занятиях из шкуры вон лезли, дабы порадовать отца своими успехами и похвастаться достижениями, которых не было у остальных воспитанников Эндеруна. Такое отношение сыновей к учёбе очень радовало Султана, его распирало от гордости, когда преподаватели хвалили его Шехзаде, и не из-за того, что они наследники Османского престола, а действительно по заслугам. С малых лет и Мехмет, и Мустафа своим трудом и усердием завоевали уважение и любовь как со стороны учеников, так и со стороны учителей Эндеруна. А пока наши Шехзаде грызут гранит науки, вернёмся к увлекательной беседе в саду между Асийей-хатун и Ибрагимом Пашой, свидетелем которой по счастливой случайности стала Фарида. - Итак, Асийя, пора выходить из тени и проявить себя. В гареме ты на хорошем счету. Все знают тебя не только как няню Михримах, но и как грамотного лекаря, благодаря чему ты уже знакома Повелителем. Пришло время подключить весь свой шарм и женское обаяние и стать тем, кем всё это время была для Падишаха Хюррем Султан. - Что вы имеете ввиду, мой Господин? Кем мне нужно стать? - Костью в горле... Да-да, именно костью в горле у Султанши, которая уже расслабилась и считает себя единоличной хозяйкой во дворце. Мы разрушим этот мираж. Все наложницы, прошедшие за это время через опочивальню Повелителя, потерпели фиаско, так и не став серьёзной угрозой для Хюррем Султан. А ты станешь. - Вы хотите, чтобы я стала фавориткой Султана Сулеймана? Чтобы я прошла по Золотому пути? - О нет, дорогуша! Это было бы слишком просто для Хюррем и слишком опасно для тебя. Ты станешь тем орудием, которое вонзится в спину Хюррем Султан именно тогда, когда она меньше всего этого ожидает. Ты станешь той женщиной, которая станет слабостью Повелителя. И даже если он тебя не полюбит, не страшно. Но главное, ты сделаешь так, чтобы он не смог без тебя... Ни одной ночи не смог без тебя. Я уверен, ты справишься с этой задачей. - А как же, мой Господин! Даже не сомневайтесь. Повелителю будет очень трудно меня забыть. Но как я отправлюсь на хальвет к Повелителю, если даже муха не пролетит мимо Золотого пути без ведома Хюррем Султан?! - А это уже моя забота. И вот здесь начинается самое интересное. Официально никакого хальвета не будет, и твоего триумфального шествия по Золотому пути тоже. Не в этом твоя миссия. Ни одна живая душа, кроме тебя и меня, не будет знать о наших планах. Но в покои к Повелителю ты обязательно попадёшь. - Как я это сделаю, чтобы в гареме никто не узнал? Не штурмом же мне брать Главные Покои? - Я же говорю, что позабочусь об этом. Когда будет удобный случай, я пришлю тебе весть и ты должна будешь в тот же вечер явиться в назначенное мною место, поняла? - Поняла, Паша. – бодро ответила Асийя. - Я расскажу тебе, что следует говорить Повелителю, а о чём лучше молчать; объясню тебе, как ты должна вести себя, чтобы зацепить Султана. Следуй моим указаниям и Повелитель обязательно заинтересуется тобой. – поучал Ибрагим. - И послушай меня ещё раз внимательно, хатун! Не взлетай к небесам от радости, так как твоя задача не влюбить в себя Повелителя, а стать его непреодолимым соблазном, его ночной гурией, не более того. Когда мы достигнем желаемого результата и Хюррем Султан от бешенства сама начнёт рушить их отношения с Сулейманом, ты тихо отойдёшь в сторону... Навсегда! Поняла?! А я буду с упоением наблюдать за тем, как Султанша своими руками разрушает замок из песка, который она по крупинке собирала годами. - Разумеется, Паша, я выполню любой Ваш приказ и никогда не посмею ослушаться или отойти от намеченного Вами плана. Можете полностью рассчитывать на меня. - Время покажет, насколько ты исправно служишь и насколько ты прилежная ученица. Сумеешь заинтересовать Повелителя и остаться неизвестной – женщиной-загадкой, женщиной-сном, я озолочу тебя и оставлю тебя своей помощницей. Не справишься – останешься драять полы в гареме. А я сделаю вид, что никогда не видел и не слышал тебя. А теперь ступай. Когда Асийя ушла, Ибрагим просунул два пальца под пояс и нащупал кружевную материю. Таким образом он время от времени проверял на месте ли подвязка Хюррем и не является всё произошедшее этим утром предметом его грёз. Спустя некоторое время после того, как Сулейман и Ибрагим отбыли в город, Бали-бей тоже отправился на рынок для того, чтобы встретится со своим давним другом Насухом-эфенди. Матракчи совсем недавно вернулся в столицу и поселился в своём доме, том самом, который во время последнего похода Сулеймана был объектом интриг с целью дисквалификации Хюррем Султан с османского поля боя. - Матракчи! Как я рад тебя видеть! - с восторгом поприветствовал Малкочоглу Насуха. - Бали-бей, брат мой! Сколько лет, сколько зим! Только посмотри, как ты возмужал! Где тот резвый задиристый подросток, которого я видел в последний раз? Передо мной взрослый, статный, сдержанный мужчина. - А ты постарел Матракчи! – рассмеялся Бали-бей в ответ, желая также подстегнуть старинного друга. - Мы не властны над временем, брат мой. Оно оставляет глубокие отметины не только на нашем лице, но и в нашей душе. - Я соболезную твоему горю, Матракчи. Я сожалею, что не смог быть на похоронах Гюльнихаль и поддержать тебя. - Эх, Бали-бей, сколько бы времени не прошло, а эта рана всё никак не затягивается. - с досадой ответили Матракчи. – Но не будем о грустном. Расскажи лучше как ты? Я наслышан о твоих боевых достижениях, о твоей отваге и заслуженном повышении до Управляющего Главными Покоями. Ты теперь живёшь в Главном дворце? - Да, моя жизнь сильно изменилась за последнее время, и не только из-за переезда в столицу. Но давай мы где-нибудь присядем и поговорим. - Уже темнеет, пойдём в мейхану. Там можно будет и поговорить, и заодно выпить за встречу. - Согласен, пойдём. Друзья вошли в мейхану и, поскольку местная обслуга уже хорошо знала Бали-бея как завсегдатая этого заведения, им сразу выделили удобный столик в углу. Через несколько минут пышногрудая служанка принесла им кувшин с ракы, два стакана и поднос с яствами. - Говоришь, твоя жизнь очень изменилась с переездом в столицу? – переспросил Матракчи, разливая ракы по стаканам. - Это так, Насух-эфенди. И дело даже не в том, что я теперь служу напрямую Повелителю и живу в Топкапы. Во дворце со мной случилось то, чего я меньше всего ожидал... Твоё здоровье, Матракчи! – сказал первый тост Бали-бей. - Твоё здоровье, Малкочоглу! – поддержал Насух-эфенди. Друзья осушили стаканы с ракы до дна и Бали-бей, просушив платком усы, готов был к дальнейшему рассказу. Но проницательный Матракчи его опередил: - Женщина. Причина в ней. Всё можно прочитать в твоих глазах, друг мой. - Это так заметно? - Не было бы заметно, если бы я не знал тебя, Бали-бей. Но как случилось, что ты из юноши, который отрицал всякую любовь и никого не впускал в своё сердце, вдруг попал в капкан самого прекрасного чувства?! Как зовут ту счастливицу, которая завладела твоей душой и мыслями? - Это я счастливец, что она взглянула на меня. Я и мечтать не мог, что в моём сердце взбушует такое пламя, когда я возьму за руки свою возлюбленную. Её имя Фарида, оно звучит для меня слаще, чем шелест волн Босфора. Я до сих пор не могу поверить, что это происходит со мной. Ты прав, Матракчи, любовь - это самое прекрасное чувство, которое может испытывать человек. Это вообще самое прекрасное, что может происходить с человеком за всю жизнь. Давай выпьем за любовь, за то, чтобы она никогда не покидала наши сердца. - Давай! – с удовольствием согласился Матракчи и друзья вновь пропустили по стаканчику ракы. - Никогда не видел тебя таким романтиком. Если бы мне кто-то рассказал, что мой друг Малкочоглу, сердце которого всегда находится под надёжным замко́м, вдруг потерял голову из-за женщины, я рассмеялся бы этому человеку в лицо. Но я рад за тебя, что и в твоё окно постучалась весна. Но кто она, Бали-бей? Мне не терпится узнать, кто эта девушка? Из какой семьи? Здесь Бали-бей замолк, вспомнив про самую трудную преграду на их пути – это рабство, принадлежность к гарему Султана Сулеймана. И бравого воина аж покоробило от мысли, что когда-нибудь ей придётся исполнить своё прямое назначение как наложницы Повелителя. Несмотря на то, что ракы уже ощутимо ударило в голову, Бали-бей решил держать язык за зубами и не стал посвящать Матракчи в такие деликатные подробности относительно положения Фариды. Он опасался, что Насух-эфенди не одобрит этот безумный роман с наложницей Султана и весь оставшийся вечер посвятит нотациям и упрёкам. К тому же, разболтав правду про Фариду, Бали-бей в первую очередь рискует её безопасностью. Ни в коем случае нельзя придать огласке их тайные отношения, иначе будет беда. - Фарида – прекрасная девушка, у неё чистая добрая душа. Она очень умна и скромна. И самое главное – она любит меня, Матракчи. Разве что-то ещё имеет значение? Кто она по статусу? Из какой она семьи – бедной или богатой? Какое у неё происхождение? Это всё пустое. - Ты прав, брат мой. Хотя ты и влюблён по уши, но ты по-прежнему мудр. За тебя, Малкочоглу! Иншалла, я подниму стакан ракы на твоей свадьбе! - Иншалла, Матракчи. Иншалла – с грустью ответил Бали-бей. Друзья опрокинули ещё несколько стаканов ракы и их разговор перешёл в иное русло. Они поговорили о последнем походе и знаменитой мохачской битве, о жизни Матракчи в Эдирне, о его доме и о планах художника на будущее. С приближением ночи, музыка в мейхане звучала всё громче и громче. Куртизанки на разный вкус и на любой карман потихоньку стали сползаться с верхних этажей, где они отсыпались после предыдущей ночи и приводили себя в порядок для следующих клиентов. Столик, за которыми расселись изрядно подвыпившие друзья Матракчи и Бали-бей, также не был обделён вниманием. Светловолосая смуглая девушка на вид не более 18-19 лет о́т роду подошла к отдыхающим и уже изрядно расслабленным эфенди и начала игривый танец вокруг Малкочоглу. Бали-бей сразу узнал вьющуюся вокруг него блондинку. Это была Меседа – чертовски соблазнительная куртизанка, жрица в любви, высококлассная мастерица своего дела, которая скрашивала все одинокие ночи Бали-бея, пока он холостиковал в столице. За это время Малкочоглу стал не просто постоянным клиентом Меседы, а её единственным любовником. Опытная куртизанка обслуживала только Бали-бея. Привыкший к ласкам умелой девушки и будучи большим собственником, Малкочоглу выкупил у хозяина мейханы право быть единственным гостем у Меседы. В те дни, когда Малкочоглу не посещал бордель, никто не имел права прикасаться к девушке. И вот сейчас, завидев Бали-бея в мейхане, Меседа радостно выпорхнула из своей комнаты и начал виться вокруг своего страстного поклонника. - Где же это Вы были, Малкочоглу Бали-бей? - тоненьким голоском залепетала Меседа, перебивая громко звучащую музыку. – Столько дней от вас ни весточки! Я уж грешным делом подумала, что Вы позабыли меня. Бали-бей, подняв голову, некоторое время наблюдал за эротичным танцем Меседы, которая вилась вокруг него, как кошка. Опьянённый Малкочоглу схватил девушку за руку и резко усадил её себе на колени. - А ты скучала по мне, Меседа? Думала обо мне? Считала дни, часы до моего прихода? – подыгрывал ей разгорячённый Бали-бей. - Не было ни одной секунды, чтобы я не думала о тебе, Малкочоглу. Вспоминая нашу последнюю ночь, я изнывала от тоски по твоим сильным рукам. – томно ответила ему на ушко Меседа. Бали-бей, хоть и был искренне влюблён в невинную и полную нежности Фариду, но иногда порочный звериный инстинкт, инстинкт воина, живущий в нём, брал верх на чистыми чувствами. В такие моменты Бали-бей глубоко в сердце запирал светлые чувства и отдавался удовлетворению своих плотских желаний. - Выпьем ещё, Малкочоглу? – предложил вошедший в кураж Матракчи. - Наверное, мне хватит. – ответил Бали-бей, медленно поднимаясь из-за стола и чувствуя лёгкое и приятное головокружение. - Я, пожалуй, пойду. - Я помогу нашему другу дойти до комнаты, где он сможет отдохнуть. – кокетливо добавила Меседа, обратившись к Матракчи. – Не волнуйся, я не разобью Бали-бею сердце, наоборот, я позабочусь о нём. - Эх, если бы это было возможно, милая! Ты не можешь разбить то, что не принадлежит тебе. Его сердце уже давно отдано другой. – разболтался пьяный Насух-эфенди. Меседу насторожили последние слова Матракчи. Неужели такое возможно? Неужели Бали-бей сбросил свою непробиваемую броню перед женщиной?! Она столько месяцев окружала его заботой и лаской, добиваясь хотя бы одного нежного взгляда Макочоглу, а теперь оказывается, что этот смелый воин, будто крепость, пал перед другой девушкой - не перед ней! Меседа видела, что Бали-бей сейчас не в том состоянии, чтобы расспрашивать его и решила интересующие её вопросы отложить до утра. Меседа подала знак своей подруге, чтобы та занялась Насухом-эфенди и не дала несчастному вдовцу заскучать. Худощавая узкоглазая куртизанка с пышными формами Элиф мгновенно подлетела к Матракчи и заверила его, что она, как никто другой, сумеет скрасить его одиночество и заставит забыть о всех неприятностях. Честно говоря, Матракчи уже было всё равно, как выглядит эта дивица и что она ему нашёптывает на ухо. Он обнял Элиф за талию и они поднялись на второй этаж, где Матракчи без долгих церемоний содрал с неё платье и, как изголодавшийся волк, накинулся на её обнажённое тело. Когда Бали-бей и Меседа вошли к ней в спальню, он скинул с себя тюрбан и сапоги и свалился на кровать, упершись руками в матрас и пристально глядя на соблазнительную Меседу. А девушка не очень-то торопилась приступить к своим прямым обязанностям, за которые она получала очень даже неплохие деньги по тем временам (каждый раз Малкочоглу оставлял ей около 500 акче, это при том, что месячное жалование наложниц в гареме составляло 1000-2000 акче). Меседа мучительно долго развязывала ленты на своём корсете, нарочно дразня долгожданного гостя. - Меседа, прекрати. Иди ко мне, я помогу тебе справиться с твоим корсетом. - Не торопись, мой лев. Аппетит приходит во время еды. Наблюдай за мной, ты же говорил, что тебе нравится смотреть на меня. Мы так долго не виделись и сегодня ночью я дам тебе возможность наглядеться на меня вдоволь. Видишь, сколько свечей я зажгла? Это для того, чтобы твои глаза насладились мной сполна. Плавно покачивая бёдрами под расслабляющую музыку доносящуюся с нижнего этажа, Меседа постепенно сняла с себя корсет, потом избавилась от нескольких юбок и нижнего белья. Из всего одеяния на неё остались лишь массивные бусы из янтаря на шее и несколько полудрагоценных браслетов, звенящих на руках при каждом её движении. Меседа подошла к Бали-бею, который благодаря импровизированному стриптизу уже был доведён до нужной кондиции, и несколько раз медленно провела рукой по его густым волосам. Затем она ладонями обхватила его голову и прижала к своей груди. Малкочоглу жадно вдохнул теплый аромат её податливого тела и бросил девушку на кровать. Меседа помогла Бали-бею снять одежду и когда ничего уже не препятствовало их слиянию, Меседа руками и ногами обвила мощное тело своего любовника и впилась в его губы, точно также как дерево своими корнями впивается в землю. Жадно касаясь губами к набухшей груди страстной куртизанки и крепко сжимая руками её ягодицы, Бали-бей забыл обо всех романтических свиданиях с Фаридой, их трепетных признаниях и клятвах в вечной любви и верности, которые они давали друг другу. Он с головой окунулся в океан неприлично смелых любовных утех, а Меседа це́лую ночь не выпускала Малкочоглу из своих объятий, пытаясь восполнить ту пустоту, которая с последней встречи осталась между ними. После инспекции в городе Ибрагим вместе с Повелителем вернулись в Топкапы, чтобы закончить текущие дела. В свой дворец Енибахче Ибрагим Паша приехал далеко за полночь. Хатидже ждала своего мужа так долго, насколько смогла. Но бедняжка, так и не дождавшись Пашу, уснула в кресле. Ибрагим, зайдя в спальню и увидев спящую Хатидже, не стал её тревожить, а лишь накрыл её ещё одним покрывалом, чтобы его дражайшая супруга не замёрзла. Паргалы подошёл к футляру со скрипкой, осторожно раскрыл его, вытащил скрипку и отстегнул потайной карман, которым было обито дно футляра. Затем Ибрагим с особым вожделением достал из пояса свою удивительную находку и, вдоволь налюбовавшись ею, спрятал подвязку в потайной карман. Одному Аллаху известно, какие фантазии рождались в голове Ибрагима, когда он перебирал в руке кружевную подвязку, принадлежащую Хюррем Султан! Паша аккуратно разровнял ткань в футляре и, как ни в чём не бывало, положил скрипку обратно. Не успел Великий Визирь застегнуть чехол, как услышал сзади слабое протяжное «Ибрагим». Хатидже, которая не могла в отсутствие своего супруга заснуть крепким сном, пробудилась от еле слышной возни Ибрагима. К счастью для Паргалы, он стоял к жене спиной и Хатидже не видела, по какой причине чего он копается в чехле. Ибрагим занервничал, быстро захлопнул футляр со скрипкой и, развернувшись к Хатидже, попросил прощение за то, что разбудил её. - Ибрагим, ты только пришёл? Где ты был? - В Топкапы. Мы с Повелителем сегодня были в городе на инспекции. Мы поздно вернулись, а потом ещё немного поработали. Я тебя потревожил, любимая? Ты так сладко спала. Я тоже сейчас буду спать, ибо я дико устал. - Ибрагим, я уснула совсем недавно. Мне очень одиноко и не комфортно в этом дворце без тебя. Ты слишком часто стал задерживаться. А я даже в окно не могу выглянуть, потому что статуи повсюду. Ты словно нарочно приказал расставить горящие факела, чтобы даже ночью эти каменные идолы не оставили меня в покое. - Не говори глупостей, Хатидже. Чем снова тебе не угодили Геркулес, Аполлон и Диана? Мы же вроде обо всём договорились и ты даже начала привыкать к ним?! – ответил Паргалы, стянув с себя сапоги и бросив кафтан на то кресло, где прежде спала Хатидже. - Ибрагим, как я могу привыкнуть к этому кошмару?! Меня бросает в дрожь всякий раз, когда я смотрю из окна в сад. Клянусь Аллахом, они следят за мной. - Дорогая, у тебя паранойя. - Ибрагим, ты не серьёзно относишься к моим словам. – разнервничалась Хатидже, присев рядом с Ибрагимом на кровать. – Почему ты не хочешь хотя бы немного прислушаться ко мне?! Эти статуи не несут ничего доброго в себе, поверь мне, Ибрагим. Всё неприятности исходят от этих статуй. Конфликты в нашей семье, твои напряжённые отношения с моим братом – всё началось с тех пор, как ты расставил этих идолов в нашем саду. - Наши беды начались гораздо раньше, Хатидже. И ты прекрасно об этом знаешь. Как только в жизни Повелителя появилась Хюррем Султан, всё перевернулось с ног на голову. И даже если я уберу идолов, Хюррем от этого никуда не денется. Нам нужно избавиться не от произведений искусства, которые несут в себе огромную культурную ценность, а от рабыни, возомнившей себя чуть ли не членом Династии и хозяйкой в Главном дворце. - Ибрагим, оставь их уже в покое. Пусть Хюррем будет головной болью Повелителя, раз уж он потакает её капризам и смотрит сквозь пальцы на все её выходки. Лучше давай займёмся нашей жизнью, чем постоянно вмешиваться в жизнь Повелителя и Хюррем. Тем более, это будет без толку. - Хатидже, благополучие нашей семьи, как и всех подданных в этом государстве, зависит от воли Повелителя. К сожалению, с недавних пор эта воля во многом зависит от Хюррем Султан. Она имеет неограниченное влияние на Повелителя. И как это ни странно, он во многом соглашается с ней и принимает решения с учётом её мнения. Поэтому для тебя, для меня, для наших будущих детей, а также для твоей Валиде и твоих сестёр будет лучше, если мы избавим Повелителя от этого пагубного влияния. - Ибрагим, я надеюсь, ты знаешь, что делаешь, и не стану тебя переубеждать. Но всё же попрошу, будь максимально осторожным. Хюррем – страшная женщина, совладать с ней очень непросто. Я не хочу, чтобы ты как-то пострадал. - Хатидже, не забивай свою прекрасную головку этими хлопотами. Доверься мне. Давай спать, уже очень поздно. - Хорошо, любимый. Ложись, а я свернусь клубочком и прижмусь к тебе крепко-крепко, чтобы ты до утра никуда не сбежал от меня. – согласилась Хатидже, прильнув к Ибрагиму. Ибрагим потушил свечу и супруги, обнявшись, уснули спокойным сном. Утром Фарида, предвкушая новую встречу с Бали-беем, находилась в приподнятом, бодром настроении. Этой ночью Фарида приняла очень важное для себя решение. Они с Малкочоглу давно любят друг друга. Их чувства проверены не только временем, но и трудностями пережитыми вместе, верностью друг другу. Фарида не могла просто так отпустить Бали-бея и перед долгой разлукой она решила подарить всю себя своему возлюбленному, отдаться ему не только душой, но и телом. «А там, как говорит Хюррем Султан, хоть трава не расти!» - думала про себя Фарида. Девушка хотела, дабы отправляясь в дальние края, Бали-бей знал, что в Стамбуле остаётся не только его душа, а здесь тоскует и ждёт женщина, которая полностью принадлежит ему. Добропорядочной и верующей Фариде было не просто решится на такое, но ею руководила любовь. Она не думала о приличии и нормах поведения, она не считала грехом то, что излучает сердце. «И если Аллах благословил нас на эту любовь, то благословит и на эту ночь, которая станет откровением для нас обоих.» – так рассуждала окрылённая невольница, когда столкнулась с Нигяр-калфой, выходя из покоев Хюррем. - Куда ты несёшься, окаянная! Чуть с ног меня не сбила! – возмутилась калфа, но без злобы, а просто, чтобы пожурить прыткую служанку. - Нигяр-калфа, я как раз хотела тебя разыскать. Мне нужна твоя помощь. - Говори, раз уж я сама тебя нашла. – заулыбалась Нигяр. - Не здесь. – ответила Фарида, оглянувшись по сторонам и заметив слишком много «свободных ушей», шатающихся по коридору. Фарида затащила Нигяр в покои Хюррем. В комнате было пусто, так как Хюррем с детьми отправились в библиотеку, а маленького Баязида няня забрала на прогулку в сад. - Говори уже! В чём я должна тебе помочь? - Нигяр, я прошу тебя, передай через стражников эту записку для Бали-бея. Мне очень нужно, чтобы она как можно быстрее попала к нему в руки. Я хочу встретиться с ним, пока Хюррем Султан не вернулась. – быстро проговорила девушка, которой не терпелось поделиться с Малкочоглу важным решением, которое она приняла. Фарида хотела порадовать своего возлюбленного и обсудить с ним место и время, где они смогут провести свою первую ночь любви. - Ваши тайные послания рано или поздно погубят не только вас, но и меня вместе с Сюмбюль-агой! Если кто-то пронюхает о твоих отношениях с Управляющим Главными Покоями, то полетят в первую очередь наши с Сюмбюлем головы за то, что мы пособничали вам. - Нигяр-калфа, пожалуйста, не ругайся. Кроме вас с Сюмбюлем у меня никого больше нет. Если бы не ваша помощь, я давно пропала бы. Мне не нужна такая жизнь, в которой нет Малкочоглу. Если нас разлучат, то пусть сразу забирают мою жизнь. Аллах вознаградит тебя, Нигяр. Прошу, передай это письмо Бали-бею! Ну пожалуйста! – взмолилась Фарида, вкладывая крохотную записку в ладонь калфы. - Ох, Фарида, ты нитки из меня вьёшь. – застонала Нигяр, которая очень хорошо относилась к девушке и на самом деле всегда старалась помочь ей. Но будучи калфой Нигяр каждый раз напоминала о том наказании, которое нависнет над всеми ними, словно дамоклов меч, если разоблачат любовную связь между Фаридой и Бали-беем. – Фарида, я бы и радостью передала это письмо, но в данный момент я не могу этого сделать. - Почему? Ты занята? Может лучше попросить Сюмбюля-агу? - Не в этом речь, Фарида. Просто Малкочоглу нет во дворце. - Как нет? Он куда-то уехал с Повелителем? Но Хюррем Султан вроде бы говорила, что Повелитель пригласил её вместе с детьми прогуляться в библиотеке. Значит и Бали-бей должен быть там. – заволновалась девушка. - Фарида, ты меня не поняла. Малкочоглу нет во дворце, потому что он не возвращался со вчерашнего дня. - Не возвращался? А разве он не живёт во дворце? Где он мог ночевать кроме Топкапы? Или у него есть свой дом в столице? - Насколько мне известно, он вчера уехал на встречу со своим давним другом Насухом-эфенди, тем самым несчастным вдовцом, который потерял свою возлюбленную Гюльнихаль. Если слыхала, она была лучшей подругой Хюррем. - Да, я слышала об этом. Очень печальная история. Пусть земля ей будет пухом. - Аминь. - Значит Насух-эфенди приехал в столицу? Он теперь будет жить здесь? – вдруг засияла Фарида. – Тогда, скорее всего, Малкочоглу заночевал у него дома. Видно, друзья провели всю ночь в разговорах. - Возможно и так... - промямлила Нигяр, которой совсем не хотелось обманывать это влюблённое юное создание. - Почему, ты прячешь глаза, Нигяр-калфа? Что происходит? Ты что-то недоговариваешь мне. Это касается Малкочоглу, ведь так? Не дай Аллах с ним что-то случилось! Нигяр-калфа, скажи, ты знаешь, где Бали-бей? - Я догадываюсь, но я не могу со всей уверенностью сказать. - О чём? Не томи! Говори всё как есть, я должна знать. - Фарида, бывают дни, когда Управляющий Главными Покоями не возвращается на ночь в Топкапы, он довольно часто проводит время в мейхане, которая находится неподалёку от рынка. Это самое злачное место, в которое стекаются все уважаемые эфенди столицы, паши и беи. Там боза и ракы льётся рекой, а самые виртуозные столичные куртизанки известным способом снимают усталость с влиятельных чиновников после тяжёлой трудовой недели. Ни для кого не секрет, что Малкочоглу Бали-бей частый гость в той мейхане, у него даже есть постоянная женщина, которая обслуживает его. И если Управляющий Главными Покоями возвращается в Топкапы под утро, то многие даже подшучивают, мол «отважный воин, который отправил на тот свет не один десяток врагов, насилу вырвался из цепких объятий бестии Меседы!» - Что ты такое говоришь? Нигяр-калфа, ты в своём уме? - Я не хотела тебя огорчать, Фарида. Но как бы я пото́м тебе в глаза смотрела?! Если ты не знала таких подробностей, то всё равно, в конце концов, услышала бы правду от кого-то совершенно постороннего. Тогда тебе было бы ещё тяжелее принять действительность. Фарида, ты не расстраивайся, Малкочоглу так же как и многие мужчины в этом городе, пользуется услугами куртизанок, но не более того. Для того и существуют легкомысленные женщины, чтобы ублажать мужчин за деньги. С ними не заводят отношения, им не читают стихов о любви, с ними не создают семью. Они всего лишь товар на одну или несколько ночей. Не бери это близко к сердцу. - Ты что издеваешься, Нигяр-кафа?! Я так понимаю, только слепой и глухой, то бишь я, не знает о скитаниях Малкочоглу в мейхане?! Замечательно! Пол-Столицы знает о его пристрастиях к местным куртизанкам, даже имя его любовницы у всех на устах, а я здесь строю воздушные замки о любви до последнего вздоха! Какая же я глупая, наивная дура! О, Аллах! Если кто-то узнает о моих отношениях с Бали-беем, то я представляю как надо мной будут потешаться, бросая мне в спину имя этой Меседы. Такое наказание окажется похуже самой смерти! И на что я рассчитывала?! О, Всевышний! Действительно, на что я рассчитывала?! - Не отчаивайся так, Фарида. Это не конец света. Тем более, я могу ошибаться. Возможно, Бали-бей вместе с Насухом-эфенди повстречались в другом месте и теперь обходят эту мейхану стороной. И правда, зачем Малкочоглу эти дешёвые женщины, если у него есть ты?! - Это очень слабое утешение, Нигяр-калфа. Да ты и сама не очень-то веришь в то, что говоришь. Ясное дело, старые друзья решили отметить встречу в мейхане и там Малкочоглу про́пил свою совесть. Если бы он был честен предо мною и действительно любил меня, он не протирал бы по ночам простыни этой продажной женщины. - Фарида, не делай преждевременных выводов, прошу тебя. Может лучше дождаться Малкочоглу и спросить у него о том, где он ночевал. Будь хитрее. Скажи, что хотела встретиться с ним, но стражники сообщили, что он отсутствовал ночью. Тебе-то Бали-бей не сможет врать. Мне кажется, он вообще не способен на обман. – пыталась успокоить её Нигяр. - Ты права, Я непременно должна дождаться Малкочоглу и поговорить с ним. – ответила Фарида, вытирая глаза от слёз. - Я хочу сегодня же узнать, чем является наша любовь – неземным чувством, посланным в дар самим Аллахом, или же это не более, чем фарс, комедия, развлечение для воина в перерыве между походами. Если это так, то единственным развлечением Бали-бея останется Меседа. Пусть он черпает от неё столько удовольствия, сколько его душе угодно! Знаешь что, Нигяр, ты обязательно отнеси эту записку стражникам, пусть они передадут её Малкочоглу, как только он явится. Сделаешь? - Да, конечно, не беспокойся об этом. Твоё письмо попадёт к Управляющему Главными Покоями как только он переступит порог Топкапы. Я уверена, что вы встретитесь с Бали-беем и он развеет все твои сомнения. Каков бы ни был результат, по крайней мере, между вами не останется недомолвок. Фарида, помни, любовь даётся один раз в жизни, её очень легко перечеркнуть одним лишь словом. Посмотри на Хюррем Султан! Ты видишь, как она борется за своё счастье, вопреки всем правилам и традициям?! Она ни за что не уступит свою любовь. Сколько её унижали, сколько оскорбляли, сколько раз пытались найти ей замену, а она всё равно твёрдо стоит на ногах и никому не позволяет перейти ей дорогу! Поэтому перед тем как рубить сгоряча, подумай, может разумнее будет понять и простить, чем отказаться от любви и навсегда остаться несчастной. - Нигяр, об этом легко говорить, но как это сделать?! Моё сердце обливается кровью, я чувствую себя обманутой, преданной, брошенной. Я открыла Бали-бею своё сердце, а он выбросил его на помойку и направился искать любовь в бордель. - Ну всё, перестань, не мучай себя. Тебе надо отвлечься, а то до встречи с Малкочоглу ты просто-на́просто изведёшь себя. Лучше идём со мной к портным, там должны быть готовы наряды Михримах и новый костюм для Мехмета. Фарида согласилась пойти с Нигяр, дабы немного развеяться и не накручивать себя ещё больше. Записку от Фариды калфа спрятала за воротник платья, который туго обвивал её шею, чтобы при удобном случае передать письмо горе-любовнику Малкочоглу. Бали-бей ближе к обеду приехал в Топкапы и сразу же приступил к исполнению распоряжений от Повелителя. Сулейман, вернувшись из библиотеки, где долгое время провёл с Хюррем и детьми, подробно расспросил как обстоят дела у Матракчи, не нуждается ли он в чём-нибудь и велел Малкочоглу вновь взять Насуха-эфенди на службу в Главный Дворец. Ближе к вечеру, войдя в свои покои, Бали-бей получил от стражника маленькую записку, в которой его возлюбленная Фарида назначила свидание и просила после захода солнца прийти в условленное место. Малкочоглу заволновался, он так соскучился за своей порхающей бабочкой Фаридой, что готов был хоть сию секунду бежать на встречу с ней. Но сначала он отправился в хамам, переоделся в чистую одежду, а уже потом, дождавшись заката и соблюдая все меры предосторожности, Бали-бей направился к неизменному месту их тайных встреч. Услышав за своей спиной робкие шаги Фариды, Бали-бей развернулся и с нетерпением потянулся, чтобы обнять свою возлюбленную. Но, ощутив непривычный холод, который исходил от наложницы, Малкочоглу замер на месте. Он не мог понять, кто находится перед ним. Эта девушка с погасшими глазами была совсем не похожа на его любимую Фариду, как будто её подменили. - Фарида, что с тобой? На тебе лица нет? Что-то произошло? Чем ты расстроена? - испугано начал расспрашивать Бали-бей, боясь, что, возможно, об их романе стало кому-то известно. - Малкочоглу, я искала тебя всё утро. Мне нужно было поговорить с тобой. – вдруг перебила его Фарида и резко взглянула на него таким разочарованным и одновременно требовательным взглядом, который, словно искра, прожигал ночное пространство аллеи. – Я передала тебе письмо ещё с утра. Но ты, видимо, был очень занят и не мог встретиться со мной. Поэтому я перенесла встречу на вечер. Честно говоря, я уже не надеялась, что ты найдёшь для меня время в своём плотном графике. Малкочоглу был изумлён такими претензиями, он и впрямь не узнавал в настойчивой девушке, стоящей пред ним, когда-то робкую и воздушную бабочку Фариду. - Фарида, к чему эти вопросы? Ты ведь знаешь, что я состою на службе у Повелителя. Я пришёл к тебе на встречу, как только получил письмо. Я не понимаю, что тебя так огорчило? - Малкочоглу, ты ведь не способен лгать. Я всегда была уверена, что ты - самый честный человек из всех людей, кого я знаю. Поэтому надеюсь ты и сейчас откровенно ответишь на мой вопрос. - Честно говоря, меня обижает твоя подозрительность. Разве я когда-то давал повод сомневаться в моей честности?! Фарида, что происходит? Объясни мне. - Нет, это ты объясни мне, где ты был минувшей ночью? Ты ведь живёшь во дворце. Где ты ночевал? У кого? С кем? У нас ведь нет секретов друг от друга, правда? И ты не сделал ничего такого, за что тебе было бы стыдно, что ты вынужден был бы скрывать от меня? - Фариде, с чего вдруг ты устраиваешь мне допрос? Такое поведение не свойственно тебе. Я прошу, одумайся. Ты требуешь ответы, задавая вопросы в непозволительном тоне. Меня оскорбляет такое отношение. Я не обязан отчитываться ни перед кем кроме Хана Султана Сулеймана. – нахмурился Бали-бей, которого вопросы Фариды завели в тупик и он очень старался избежать чистосердечного признания. - Это не допрос, Малкочоглу. Для любящего человека это вполне объяснимое беспокойство. Меня интересует всё, что касается тебя: как ты живёшь, куда ездишь, с кем общаешься, чем занимаешься в свободное время. Но я интересуюсь не потому, что хочу контролировать тебя, а потому, что я собираюсь стать частью твоей жизни, разделить с тобой одну судьбу на двоих... Вернее, собиралась. Но твоя агрессивная реакция, стремление защититься, уйти от прямых ответов на вполне чёткие и простые вопросы говорят лишь о том, что за тобой тянется вереница нелицеприятных поступков, которые могут скомпрометировать тебя. - Фарида, мне не нравится то, какой окрас принимает наш разговор. Если тебя беспокоит что-то конкретно, то говори. Если же ты наслушалась пустых гаремных сплетен и теперь пытаешься уличить меня обмане, то это очень глупо с твоей стороны. Я сделаю тебе одолжение и притворюсь, что этого разговора между нами не было. – резко ответил взвинченный Малкочоглу, который догадался, что Фариде осведомлена о его ночном времяпрепровождении. Поэтому Бали-бей решил до последнего сопротивляться и уводить разговор в другую сторону. - Мне не нужны твои одолжения. Если бы твоя совесть была чиста, ты бы сейчас не нервничал. Ты взял бы мои руки и сказал: «Любимая, несравненная моя порхающая бабочка, ты единственная в моём сердце и моей жизни. Я и правда ночевал вне стен Топкапы, но не переживай, со мной всё в порядке. Я никакого отношения не имею к этой омерзительной клоаке. Просто я допоздна засиделся со своим старым другом и ехать обратно во дворец уже не было смысла, поэтому я остался у него в гостях». Скажи мне Малкочоглу, скажи мне, что ночевал в доме своего друга. Ты можешь мне так сказать? Или у тебя есть другое место, где ты можешь заночевать? Что это за место? Где тебе теплее и уютнее, чем здесь, в Главном дворце, под одной крышей с твоей самой большой любовью? Ты же говорил, что я - твоя первая и последняя любовь, что кроме меня никого не было и не будет в твоей жизни. Что же ты тогда ищешь в борделях? Скажи мне, что ты там ищешь? - добивалась ответа Фарида, прибывая на грани истерики. - Ты, отдаёшь отчёт своим словам? Откуда ты взяла такую чушь? – попробовал защититься Бали-бей, понимая, что он пропал. - А ты отдаёшь отчёт своим действиям, Бали-бей? Или ты считаешь это нормальным: днём забить мне голову высокопарными речами о любви, а ночью без зазрения совести развлекаться с куртизанкой? Малкочоглу, позволь напомнить, ты - не Султан и я - не твоя наложница. Раз уж ты назвал меня своей любимой, то ты должен оставаться верен мне. Я не стану терпеть твои похождения по борделям. Я та́к понимаю любовь – принадлежать человеку до последней капли крови, до последнего вздоха. О какой любви может идти речь, когда ты ночи напролёт проводишь в объятиях другой женщины?! И самое ужасное, что это не для кого не является секретом. Все даже имя её знают – Меседа! Кто она тебе, а? Скажи, кем приходится тебе эта женщина, что ты, забыв обо мне, делишь с ней ложе? - Фарида, позволь объяснить тебе... Меседа ничего не значит для меня. Я был знаком с ней задолго до того, как встретил тебя. – пытался успокоить возлюбленную Бали-бей, взяв её за руки. Но девушка брезгливо вырвала руки и отошла на шаг назад. – Фарида, прошу тебя, не позволяй своему гневу и обиде взять над тобой верх. - Мне больно, Малкочоглу, мне очень больно. Я стою сейчас перед тобой, словно маленькая наивная девочка, которую обвели вокруг пальца. Кто я? Ты знаешь, кто я? Нет?! Я – красивое украшение, обложка, волшебный пассаж, романтичная сказка, которой так не хватало в твоей коллекции любовных историй. Тебе, имеющим дело с ветреными женщинами, вдруг захотелось испробовать нечто новое, неизведанное для тебя, да ещё и с элементами риска! Фарида – наложница Султана Сулеймана! Прекрасно! Что может быть ещё сложнее и опаснее! Я – твой самый важный трофей. - Фарида, прекрати! Не смей так говорить, не смей унижать ни меня, ни себя! – сорвался Бали-бей. - Какая теперь разница?! Ты унизил меня настолько, что ничто не причинит мне ещё большей неловкости. Если я неправа, если у тебя нет никаких отношений с куртизанкой из мейханы и это всё пустые сплетни, то скажи мне, что я ошибаюсь. Разубеди меня! Малкочоглу ничего не смог ответить, он лишь молча отвёл глаза в сторону, обдумывая, что скажет Фариде, дабы окончательно не убить их любовь. - Не можешь... Ты не можешь этого сделать, потому что это правда, Малкочоглу. – ровным тоном говорила Фарида в то время, как всё внутри разрывалось на части. - Правда в том, что твои ночные развлечения с Меседой у всех на виду. Ты, не стесняясь, продолжаешь встречаться с ней и даже не пытаешься скрывать своё пристрастие к этой продажной женщине. А меня – ту, которую ты называешь своей любовью, жизнью и страстью своей, - ты прячешь ото всех. Никто и никогда не узнает, кому на самом деле отдано твоё сердце. Самое смешное, что именно сегодня ночью, пока ты скитался по кабакам, я решилась на очень важный для меня шаг: стать твоей до конца – и душой и телом. До твоего отъезда в Буду я хотела тебе подарить всю себя, всю без остатка, понимаешь?! Я не могла дождаться утра, дабы признаться в том, что хочу принадлежать лишь тебе одному. Я была настолько уверена в своём желании, что не хотела ждать ни секунды и сообщить тебе о своём решении. Но ты предпочёл продажную женщину мне – твоей сияющей бабочке, и тем самым ты сжёг мои крылья. Я больше никогда не взлечу, Малкочоглу. Я никогда больше не смогу поверить в твою любовь, перепачканную грязными простынями дешёвой куртизанки. - Фарида! Не уходи! Ты не можешь уйти. Ты знаешь, что я люблю тебя одну. Посмотри на меня, слышишь?! Посмотри на меня, Фарида! - Не хочу. Я не хочу смотреть в твои глаза, Малкочоглу. Я не хочу вновь окунуться в мир несбыточных иллюзий. Реальность такова, что есть ты - Управляющий Главными Покоями, известный мужеством и отвагой – храбрый воин Малкочоглу Бали-бей и есть я – несчастная рабыня Фарида, принадлежащая гарему нашего Повелителя. Мы с тобой живём разными жизнями, идём разными дорогами и даже чувствуем по-разному. Поэтому, лучше закончить этот фарс здесь и сейчас, пока боль и безысходность не разрушили меня, пока я ещё способна дышать. Оставь меня, Малкочоглу. Не ищи встреч со мной и не пытайся заговорить, если мы случайно столкнёмся, исполняя приказы наших господ. Будем считать, что все проведённые вместе месяцы были всего лишь дивным сном. Но как и все сны, наш сон рано или поздно должен был закончиться. Пришло время пробудиться от ночных грёз и вернуться к привычной серой жизни. – голос Фариды с каждым словом становился сбивчивым и неуверенным, казалось, что она вот-вот потеряет способность говорить. – Спасибо тебе, любимый, за этот незабываемый сон. – вымолвила на прощание Фарида, лишь на миг прикоснувшись к его губам кончиками своих пальцев. После этих слов Фарида убежала прочь. Девушка настолько быстро растворилась в темноте, что Малкочоглу, который сразу помчался за своей возлюбленной, дабы остановить её, уже не смог разглядеть её в пространстве тенистых аллей Главного дворцового сада. Бали-бей вернулся в свои покои с тяжёлым сердцем. Переполненный раскаянием, он никак не мог найти выход из ситуации. Малкочоглу чувствовал себя настолько виноватым из-за того, что разочаровал Фариду, что он даже не знал как посмеет ещё раз взглянуть ей в глаза. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Ах, если бы та́к решались все проблемы! Если бы можно было от стыда куда-нибудь исчезнуть! Малкочоглу укорял себя за то, что не сумел оправдать надежды своей любимой, что предал её чувства да ещё и не нашёл способ удержать её, не смог подобрать слова, чтобы убедить в своей любви и вымолить прощение. Как ему теперь жить, как дышать без Фариды?! Всю ночь Бали-бей провёл в раздумьях и уснул прямо на стуле, сидя за письменным столом. Вокруг стола были разбросаны десятки испорченных комков смятой бумаги, на которой Управляющий пытался написать письмо своей возлюбленной. Он хотел попросить прощения, заверить Фариду в искренности своих чувств. Но каждая написанная им строка казалась какой-то неполной, не достойной его красавицы. Он никак не мог выразить то, насколько сильно у него болит душа за Фариду и как ему стыдно за обиду, которую он ей причинил. Так и не закончив письмо, Бали-бей постепенно погрузился в глубокий сон, в котором ему грезились их первые тайные встречи, мимолётные взгляды, нежные поцелуи, обезоруживавшие Бали-бея. В такие мгновения он превращался из напряжённого и строгого Управляющего Главными Покоями в обычного влюблённого мужчину. *** Холодное раннее солнце осветило мягким блеском верхушки деревьев; сонная земля задышала солоноватым туманом, запорошившим пространство, словно перламутровой вуалью; гордое, величественное ноябрьское утро выглянуло из-под янтарно-розового одеяла, настырно заглядывая в каждое окно и пробиваясь сквозь плотные занавески. Навязчивые солнечные лучи то и дело скользили по обнажённой спине Хюррем, на которой словно золотые колосья рассыпались жгучие локоны Султанши. Сулейман, набросив массивный велюровый халат, прилёг рядом с ней на кровать и нежно провёл пальцами вдоль всей спины своей возлюбленной, заботливо поправляя её слегка запутавшиеся локоны. Не будет преувеличением сказать, что в такой момент Сулейман ревновал Султаншу даже к солнцу, которое нагло ласкало своим блеском её шелковистую кожу. Хюррем, вытянувшись вдоль кровати и уткнувшись лицом в подушку, спала так сладко, что Сулейман ни в коем случае не хотел нарушить её сон. Её обнажённые бёдра едва прикрывало лёгкое покрывало, которое, казалось, вот-вот соскользнёт и полностью оголит соблазнительное тело Султанши. Сулейман не удержался и аккуратно прильнул губами к её глянцевой коже. Покрывая поцелуями её тёплую спинку, Повелитель медленно продвигался от пояса, вдоль позвонков, пока не добрался до её бархатной шеи. Поморщив носик, Хюррем открыла глаза и почувствовала на своей спине лёгкое приятное покалывание. - Сулейман... Повелитель мой. – истомлённым голосом произнесла Хюррем. - Моя Султанша, душа моя. Я тебя разбудил? – промурлыкал Сулейман, словно довольный кот, искупавшийся в катке с молоком и маслом, и прижался своей заросшей щекой к щеке Хюррем. Хюррем инстинктивно повернулась на бок и, обвив Султана руками, поцеловала его в губы. Сулейман крепко обнял Хюррем, пытаясь обхватить всё её горячее тело, и долго-долго сжигал её уста жадными настойчивыми поцелуями. Растворяясь в неге поцелуев, Хюррем тихо постанывала, ощущая, как Сулейман проводит рукой по её бедру, опускаясь вниз по её восхитительной талии, а затем вверх к набухающей от возбуждения груди, поглаживая кончиками пальцев её чувствительные ореолы. - Сулейман, будь моя воля, я никогда не вылезала бы из постели, если бы ты каждое утро будил меня также, как сейчас. – сказала Хюррем, вырвавшись из плена его жаркого поцелуя. - Если бы можно было, чтоб мы вот так, обнявшись, остались в этой спальне на це́лую вечность. - Твоя воля – закон для меня. Значит мы останемся здесь навечно. – поддержал такую идею Сулейман. – День и ночь перепутаются в этих стенах. Ты будешь утопать в моей любви, Хюррем. Ты уверена, что выдержишь? - Хочешь узнать выдержу ли я? – игриво ответила Хюррем, запустив свои руки под его расстёгнутый халат. – Ну, тогда смотри! - Хюррем, шальная львица моя – рассмеялся Сулейман, почувствовав как её шаловливые руки проскользнули по его торсу, подбираясь к его твердеющему фаллосу. – Одному Аллаху известно как сильно я тебя люблю, горлица моя. - Ты всё ещё любишь меня, Сулейман? Ты ни капли не остыл ко мне? – вдруг взволнованно спросила Хюррем с очень серьёзным выражением лица. - Ты влюблён в меня как в первый день? Ты чувствуешь ко мне такую же страсть, как и в нашу первую ночь? - Я люблю тебя ещё сильней, Хюррем. Во сто крат сильней! – также абсолютно серьёзно ответил Сулейман, пронзая Хюррем своими бездонными глазами. - Как я могу остыть к тебе, если ты – первая в моей жизни, кого я полюбил всем сердцем?! Как я могу остыть к тебе, когда огонь страсти испепеляет меня изнутри?! Я дышать не могу без тебя, не умею. Как я могу остыть к тебе, если ты - моя муза, моё вдохновение, моё желание и наивысшее моё блаженство?! - За что ты полюбил меня, Сулейман? Ведь есть же причина, за что мы любим, за что бросаем к ногам другого человека свою жизнь. Что во мне есть такого, чего нет в других женщинах? Скажи, за что ты полюбил именно меня? За наши безумные ночи? За мой несносный характер? Или за то, что я родила тебе наследников? - Хюррем, я полюбил не твоё тело, а твоё сердце. Твою несбыточность, боль невозможности тебя обнять. И да, за твой несносный характер тоже! – улыбнулся Сулейман. – За твою строптивость и умение отстаивать свою точку зрения. Я полюбил тебя за то, что ты являешься причиной всех моих страданий. Я полюбил тебя в одиночестве мысли о тебе, в мечтах встречи с тобой, во снах наполненных тобой. Я полюбил писать тебе стихи и рассказывать тебя в каждой строчке. Я полюбил волнительную дрожь от взгляда на твоё грациозное отражение в зеркале, Я полюбил жизнь с надеждой увидеть тебя вновь. Знать, что ты смысл моей жизни, - вот та́к тебя я полюбил. - Сулейман, родной мой, жизнь моя. Я хочу, чтобы нам всегда было также хорошо, как в эти мгновения, чтобы ни одна тень больше не упала между нами. А это во многом зависит от тебя. Пойми, я обнажила перед тобой не тело... Я душу перед тобой обнажила. Не предавай меня. Никогда больше не предавай моё доверие к тебе, Сулейман. Я не выдержу этого. Я могу изменить свою веру, поведение, привычки. Но, что бы ни случилось, доверие к тебе останется неизменным. Потому что вера идёт от головы, а доверие - от сердца. Пообещай, что не разлюбишь меня, Сулейман. Пообещай, что никогда меня не разлюбишь. - Афродита моя, царица моя, пусть Аллах отнимет мою жизнь, если я когда-нибудь солгу, что не люблю тебя. - дрожащим голосом ответил Сулейман и уверенно поцеловал Хюррем в губы, словно скрепляя данную им только что клятву. Сулейман сбросил на пол халат, откинул в сторону покрывало, скрывавшее манящие прелести Хюррем и как можно сильнее прижал к себе её трепещущее тело. Следуя своим желаниям, Повелитель и его Султанша погрузились в безграничный океан любовных утех, о которых автор скромно умалчивает и оставляет дорогим читателям обширное поле для фантазии. Спустя пару часов, когда солнце стояло высоко в небе, таблакиары подали в Главные Покои завтрак, а наши влюблённые герои, вдоволь насытившись друг другом, наконец покинули спальню и расположились на террасе с той же целью - насытиться, но теперь уже вкуснейшей трапезой. - Тебе нравится? – спросила Хюррем, глядя на Сулеймана пока он откусывал из её рук кусочек кёфте. - Из твоих рук я согласен есть, что угодно, моя Хюррем. Даже чёрствый хлеб покажется мне слаще джезерье, сто́ит только твоим нежным рукам притронуться к нему. – ответил Султан, прищурившись от удовольствия. - Сулейман, я давно хотела обсудить с тобой один вопрос, но никак не предоставлялась возможность. – начала говорить Хюррем, вспомнив просьбу Мустафы. – Когда ты был в походе, я очень много проводила времени с детьми, и с Мустафой в том числе. Шехзаде уже подрос, он очень начитан и охотно делится своими мыслями, обсуждает серьёзные темы. Поскольку его Валиде нет во дворце, он часто приходит ко мне за тем или иным советом. Однажды он обратился по очень деликатному вопросу... Не подумай, что я каким-то образом пытаюсь вмешиваться в твои взаимоотношения с Шехзаде. Я не знаю о Ваших договорённостях и о твоём мнении по этому поводу. Но всё же я пообещала Мустафе, что при удобном случае поговорю с тобой. - У Мустафы какие-то проблемы? Он в чём-то нуждается? – настороженно спросил Сулейман. - Нет, что ты! Если бы у Шехзаде были трудности, я бы сразу сказала и не оттягивала этот разговор. Но ты угадал, Мустафа кое в чём нуждается. – осторожно прощупывала почву Хюррем, при этом она параллельно разломала лахмаджун и протянула одну половину Сулейману, а вторую – положила себе в тарелку. – Как я уже сказала, Мустафа вырос и вполне объяснимо, что гаремные будни вызывают у него интерес. Его окружает не только его семья, но также и многочисленная прислуга. Естественно, что он заглядывается на девушек из гарема, которые сопровождают его и в течение всего дня обслуживают его. - К чему ты клонишь, Хюррем? - Ну хорошо, все карты на стол. – уверенно ответила Хюррем. - Я думаю, что Мустафа уже достаточно взрослый, чтобы иметь свой собственный гарем. А самое главное, что он сам этого хочет. Гарем переполнен невольницами, слоняющимися без дела, которым всё равно уже ничего не светит. Зачем добру пропадать?! Я думаю, если ты дашь согласие, то Валиде Султан отберёт для Мустафы самых лучших наложниц. - Гарем, о котором ты говоришь, принадлежит мне, Хюррем. И с чего ты взяла, что им ничего не светит? – нарочно дразнил её Сулейман. - Разве это тебе решать? - Мне не́чего решать, Сулейман. У тебя есть я, на этом точка. – строго ответила Хюррем. - А что ты собрался делать? Пойдёшь в гарем, выстроишь наложниц в ряд и демонстративно выберешь себе одалиску на следующую ночь? Может, ещё меня попросишь тебе помочь с выбором? - Молчи... - загадочно прервал её Повелитель. – Молчи, Хюррем. Сулейман подтянул к себе пуф, на котором сидела Султанша, и не дав её договорить до конца, поцеловал её в губы. Хюррем была растеряна от такой непредсказуемой реакции Повелителя, но она ничуть не сопротивлялась. Забыв о своём возмущении, она отдалась во власть внезапного страстного поцелуя. - Сулейман, так ты против, чтобы у Мустафы был свой гарем? – снова спросила Хюррем, когда высвободилась из объятий Повелителя. - Всему своё время, Хюррем. Я держу этот вопрос под контролем. И когда для Мустафы настанет час стать мужчиной, я позабочусь об этом. А пока все его мысли должны быть заняты занятиями в Эндеруне. - Как скажешь, Сулейман, тебе виднее. Я всего лишь высказала своё мнение. Наши дети всегда останутся для нас детьми. Они будут взрослеть, хотеть чего-то большего, а мы будем всеми силами отгонять от себя тот момент, когда заканчивается детство и начинается взрослая жизнь. Рано или поздно нам придётся выпустить наших детей из гнезда. - Я услышал твоё мнение, Хюррем. Я подумаю над тем, что ты сказала. Когда Мустафа окрепнет, покажет необходимые успехи в учёбе, он, как и положено, отправится в санджак. А до тех пор он будет находиться здесь, рядом со мной... И, что немаловажно - с тобой, Хюррем. Мне нравится, как ты заботишься о наших детях и насколько ты внимательна к Мустафе. Это очень много значит для меня. Я вижу, как ты со всей душой отзываешься на его просьбы и стараешься окружить его любовью. - Да, это правда, я не разделяю своих детей и Мустафу. И стараюсь подарить ему столько любви тепла, сколько отдаю родным детям. Но тем не менее, я не заменю ему мать, Сулейман. Ты же понимаешь, что я не в состоянии унять тоску, которая терзает его из-за разлуки с Махидевран. - Ты права, меня тоже тревожит та пустота, которая в последнее время читается в глазах Мустафы. Он тяжелее всех переживает расставание со своей Валиде. Поэтому я считаю, что Шехзаде пойдёт на пользу, если он какое-то время проведёт с Махидевран. Прошло уже довольно много времени с тех пор, как они виделись в последний раз. - Правда?! Ты разрешишь Мустафе навестить Махидевран? – обрадовалась Хюррем. - А кто поедет с ним, ты или Валиде? Если ты решишь сопровождать Мустафу, то я с Мехметом могу поехать вместе с тобой. Нам тоже не мешало бы развеяться. - Нет, Мустафа не поедет. Я не хочу, чтобы он оставлял Главный Дворец. Тем более у него сейчас очень много занятий, не сто́ит их пропускать. Махидевран приедет сюда на некоторое время, дабы повидаться с Мустафой, а также с Валиде и Хатидже. - Ты серьёзно? Махидевран вернётся в Топкапы??? – ужаснулась Хюррем и улыбка мгновенно сползла с её лица. - Не вернётся, а приедет погостить. – поспешил успокоить свою возлюбленную Сулейман, увидев как она побелела от неожиданности. - И когда же это счастье свалится нам на голову? Ты уже отправил за ней Сюмбюля? - Когда я мог успеть, любимая, если ты меня не выпускаешь из своих жарких объятий? - И не выпущу, я никогда не отпущу тебя, Сулейман. И пусть Махидевран подождёт. - Тебя до сих пор беспокоит Махидевран? Зря. Я давно вычеркнул её из своей жизни. - Меня не это беспокоит. А то, что она опять будет, словно пава, расхаживать по гарему и указывать мне на моё место, мол она Госпожа, Княгиня, а я - обычная рабыня, как и все остальные наложницы. - Махидевран никакая не княгиня. Это всё чушь. И не принижай себя, Хюррем, ты отнюдь не обычная рабыня, ты - Владычица моего сердца, моя Госпожа. И как раз все остальные невольницы, включая Махидевран, не ровня тебе. - Ты не представляешь, как важно мне слышать эти слова от тебя, Сулейман! Когда ты говоришь, что я - часть тебя, мне уже неважно, о чём там шепчутся за моей спиной рабыни, аги или калфы. Но что значит Махидевран – не княгиня? Насколько мне известно, Махидевран сама заявила о себе, будто она из княжеского черкесского рода Кануковых и является сестрой старшего бесленеевского князя Маашука Канукова. Собственно, никто не опровергал её слова, Валиде тоже считает Махидевран знатной особой... Говорят, именно из-за её благородного происхождения Валиде выбрала Махидевран для твоего гарема, когда ты находился в Манисе, а впоследствии она стала твоей фавориткой. Не то, что я, родом из обычной украинской семьи, не пара тебе, по мнению большинства обитателей Топкапы. - Какое тебе дело до их мнения, Хюррем? Важно то, что я говорю и думаю о тебе. И давай больше не возвращаться к этой теме. Ведь мы уже всё решили для себя, не так ли?! Какая разница, из какой ты семьи или из какого края ты прибыла в мой дворец?! Важно то, что по мудрости и внутреннему духовному миру ты, однозначно, превосходишь не только всех обитателей Топкапы вместе взятых, но и многих пашей из Дивана. – подбадривал Сулейман. - Я не хочу видеть печаль в твоих глазах, слышишь? - Прости, я иногда напрасно накручиваю себя. Просто мне постоянно напоминают, что я - рабыня. Особенно это доставляет удовольствие Махидевран, которая считает себя истинной госпожой, аристократкой. - Я же тебе говорю, Махидевран такая же аристократка как и ты! – рассмеялся Сулейман. – Она не имеет никакого отношения к семье Кануковых. На самом деле Махидевран – албанка по происхождению. Когда я находился в Манисе Розафу, так назвали Махидевран при рождении, продали в гарем её родители – бедные музыканты. В гареме Махидевран получила образование, а потом она стала моей фавориткой и родила мне сына. - Но почему все уверены в её благородном происхождении? Никто ни разу не поставил этот вопрос под сомнение. – Хюррем, находясь в эйфории от такой новости, даже не сообразила, о чём спросить в первую очередь. - Это легенду придумала Валиде. Она так посчитала нужным, когда мы переехали в столицу. Поскольку Махидевран родила мне Шехзаде, Валиде решила, что она должна непременно выделяться на фоне остальных наложниц, дабы к ней относились с почтением и уважением. Я не вмешиваюсь в гаремные дела, Валиде видней как лучше поступить. А как только ты появилась в моей жизни, мне вообще стало всё равно, кто такая Махидевран и откуда она ро́дом. Даже если она была бы трижды княгиня, для меня это не имеет никакого значения. Твоя сияющая улыбка и твои сапфировые глаза – вот, что заботит меня и заставляет моё сердце биться чаще. Когда я смотрю в твои глаза, я молю Аллаха лишь об одном - чтобы время остановилось. - Сулейман, сколько бы дней и ночей мы не провели вместе, мне всегда будет мало. После этого Повелитель и Султанша уже не говорили о Мустафе, Махидевран или других наложницах. Забыв о хлопотах и мелких проблемах, они посвятили оставшееся время друг другу. Однако Хюррем взяла себе на заметку потрясающую новость, благодаря которой она непременно спустит с небес на землю «очень важную персону» Махидевран. Пока Ибрагим Паша выстраивал новую стратегию по устранению с османской арены рыжеволосого бедствия, именуемого Хюррем Султан, его супруга изнывала от скуки в роскошных дворцовых стенах Енибахче. Меланхоличная по натуре Хатидже, оставаясь на долгое время наедине с собой, становилась крайне чувствительной к каждому шороху, что порой граничило с паранойей. К тому же, наличие статуй в саду здо́рово помогало расшатать и без того нестабильную нервную систему Хатидже Султан. Когда Хатидже было особенно невыносимо находится в компании Аполлона, Дианы и Геркулеса, она отдавала приказ подготовить карету и уезжала на целый день в Топкапы, где находились её постоянные терпеливые слушатели в лице Валиде Султан и Гюльфем-хатун. Им Хатидже могла бесконечное множество раз высказывать одни и те же жалобы, а они сочувственно внимали каждому слову Хатидже, словно она рассказывала об этом впервые. - Добро пожаловать, доченька. Я как раз вспоминала о тебе. Ты давно не заезжала. У тебя всё в порядке? – спросила Валиде Султан, встречая дочь в своих покоях. - Доброе утро Валиде. Я так рада видеть Вас! – ответила Хатидже, обнимая мать. – У меня всё хорошо. Не волнуйтесь. Я просто соскучилась за Вами, за моими племянниками, за Гюльфем. Ибрагим с утра до ночи проводит время в столице, занимаясь государственными делами, а я умираю от скуки в своём дворце. - Так приезжай почаще в Топкапы, здесь всегда тебе рады. Хатидже, ты должна помнить, что этот дворец навсегда останется твоим домом. Сама понимаешь, у Ибрагима высокая должность, он не может бросить дела, порученные ему Повелителем. – пыталась Валиде подбодрить свою дочь. - Сегодня такая замечательная погода. Ты завтракала? Хочешь, я распоряжусь, чтобы завтрак подали в сад? И Гюльфем приглашу к завтраку. - Нет, Валиде, не надо. Я не голодна́. Давайте прогуляемся в саду, но только вдвоём, мне нужно поделиться своими тревогами, я не хочу, чтобы кто-то ещё слышал об этом, а то меня примут за сумасшедшую. - Ну что ты, доченька! Кто посмеет? Я вижу, ты чем-то встревожена. Идём в сад, там поговорим. Валиде и Хатидже вышли на центральную аллею Главного Дворцового сада и неспешно прогуливались по ковру из осыпавшейся оранжево-бардовой листвы. - Валиде, мне так одиноко в Енибахче. Я не жалуюсь на семейную жизнь, я понимаю, что должность Ибрагима подразумевает большую ответственность и постоянную занятость. Но в своём дворце мне не́ с кем даже просто поговорить. Здесь у меня были Вы, Гюльфем, Махидевран, мои племянники. В приятных хлопотах и беседах дни в Топкапы пролетали для меня незаметно. А в Енибахче нет ничего, что могло бы скрасить мой досуг. Всё так изменилось Валиде, нас раскидало в разные стороны: я живу в Енибахче, Ибрагим живёт своей работой... Иногда я вообще не знаю, где он находится. Махидевран изгнана в Старый Дворец. Мустафа остался здесь и почти не видит свою мать. Повелитель отдаёт предпочтение своей новой семье, он перестал интересоваться мной, моими сёстрами. Если раньше мы с братом виделись каждый день, то после того, как я переехала в Енибахче он был у меня во дворце не больше двух раз. Да и тогда, он приезжал не столько ко мне, сколько к Ибрагиму. Всё не так, как я представляла себе, о чём мечтала. Безусловно, я люблю Ибрагима, но мне так не хватает его внимания, его участия в моей жизни. - Ах, милая моя доченька! К сожалению, наша семья уже никогда не будет прежней. Твой брат, став правителем Османской Империи, с головой ушёл в заботы об укреплении и расширении нашего государства. Раньше Сулейман был по отношению к нам чутким, душевным, понимающим, сейчас же он свою душу отдал украинке, купленной на невольничьем рынке. Доченька, ты влюбилась, вышла замуж, и я, скрепя сердцем, выпустила тебя из-под своего крыла. Махидевран, из-за того, что встала на пути у Хюррем, по всей видимости, навсегда отлучена от нашей семьи. Не сегодня, так завтра Мустафа отправится в свой санджак. Ты права, семья, которая раньше была одним целым, постепенно исчезает, как песок сквозь пальцы. – тяжело вздыхая, говорила Валиде. – Я бы с большой радостью пригласила тебя на некоторое время пожить у нас, но так не положено, Хатидже. Ты должна жить в своём дворце, заботиться о своём муже. Если ты вернёшься жить в Топкапы, люди могут неверно это растолковать, подумают, что ваша с Ибрагимом супружеская жизнь дала трещину. - Не дай Аллах , Валиде! Вы же знаете, я всем сердцем люблю Ибрагима и, конечно, не покину свой дворец, что бы не случилось. Правда, мне с каждым днём всё трудней находиться там. Эти бесовские скульптуры давят на меня. Иногда поздно вечером, когда я ожидаю Ибрагима, мне кажется, что статуи заглядывают в мои окна. - О, мой Аллах! Хатидже, что ты такое говоришь? - Эти статуи, словно живые, Валиде. Не подумайте, что я безумная. Но я и впрямь чувствую, как они наблюдают за мной. Я думаю, что они порождают зло. - Хатидже, ты не преувеличиваешь? - Валиде, прошу, не говорите также, как и Ибрагим или Повелитель. Они только глумятся над моими страхами. – расплакалась Хатидже. - А я целыми днями нахожусь один на один с этими скульптурами, они угнетают меня. Я боюсь выходить в сад, я даже не выглядываю без надобности в окна, чтобы не пересекаться взглядами со статуями. И я бессильна перед ними. Мне приходится мириться с их присутствием, потому что они дороги Ибрагиму, не только как трофей, полученный в результате завоевания Буды, но и как самый ценный подарок от Повелителя. - Хатидже, девочка моя, я не знала, что всё настолько серьёзно. Я вижу как тебе плохо. Проблема в том, что ты постоянно одна, это действительно ненормально. Давай, я отправлю в Енибахче Гюльфем-хатун, она будет хорошим собеседником для тебя и поддержит тебя в трудную минуту. - А это возможно, Валиде? – обрадовалась Хатидже. - Ну конечно. Почему нет?! Я сегодня же сообщу Гюльфем, что она некоторое время погостит у тебя во дворце. Я думаю, ей тоже понравится такая идея. - Прекрасно, Валиде! Вы отлично придумали! Я сама сейчас пойду к Гюльфем и скажу, что приглашаю её пожить у меня во дворце. Я так рада, что Вы у меня есть. Вы разделяете со мной мои проблемы и не считаете меня полоумной. - Ну что ты, красавица моя! Ты же моё дитя, моя самая ранимая доченька. Я всегда буду на твоей стороне, твоя боль – это моя боль. – распереживалась Валиде и крепко обняла Хатидже. После разговора с Валиде Хатидже Султан направилась к Гюльфем, дабы пригласить её в гости в Енибахче. Валиде Султан, в свою очередь, тоже решила не оставаться безучастной и, всерьёз беспокоясь о психическом состоянии дочери, она пришла Главные Покои, дабы поговорить об этом с Сулейманом. - Добро пожаловать, Валиде. - Спасибо, сынок. Ты сегодня так и не зашёл ко мне, поэтому я сама пришла к тебе. Мне необходимо поговорить с тобой. - Валиде, я собираюсь на совет Дивана. У Вас что-то срочное? Если это потерпит, то давайте, я после Дивана зайду к Вам и мы поужинаем вместе. - Сулейман, я не отниму у тебя много времени. Выслушай меня пожалуйста и постарайся отнестись к этому серьёзно. - Хорошо, Валиде. Если это настолько важно для вас, я слушаю. - Хатидже приехала навестить нас. - Правда? Чудесно! Где Хатидже сейчас? Я непременно хочу увидеть её. Пусть останется у нас на ужин. Я после Дивана присоединюсь к вам. - Хатидже сейчас с Гюльфем. Позже она хочет навестить Михримах и дождаться Мустафу и Мехмета, когда они вернутся из Эндеруна. Хатидже очень соскучилась по ним. Но она приехала не только поэтому, Сулейман. - А что случилось? - Это случилось уже давно, Сулейман. И нам нужно предпринять какие-то меры, чтобы не потерять Хатидже. - О чём Вы, Валиде? Хатидже заболела? - Пока нет. Но вполне вероятно, что может заболеть. Ты знаешь, какая чувствительная натура у Хатидже. Она всё пропускает через себя. С того дня как в её саду расставили статуи, привезенные из Буды, она потеряла покой и сон. - Валиде, мы уже обсуждали этот вопрос. Хатидже преувеличивает. К тому же, она пообещала, что постарается привыкнуть к этим скульптурам. - Сулейман, я тоже думала, что Хатидже рано или поздно смирится. Но становится только хуже. Она считает эти статуи воплощением зла, промыслом шайтана. Хатидже очень восприимчива к таким вещам, она считает, что скульптуры навлекут беду на её семью. Ты бы видел Хатидже! Она выглядит очень уставшей, изнеможённой. Хатидже в отчаянии. И я не понимаю, почему вы с Ибрагимом не слышите крик её души?! Ибрагим принципиально не убирает скульптуры, дабы все видели его величие? Неужели ради благополучия собственной сестры, ради её спокойствия ты не можешь пойти на небольшие уступки и поговорить с Ибрагимом, чтобы он убрал статуи хотя бы на время, пока не улучшится самочувствие Хатидже?! - Валиде, дело не в принципе. Я не стану говорить с Ибрагимом о том, ка́к ему распоряжаться статуями, которые я ему преподнёс в дар. Ибрагим – хозяин в своём Енибахче, и он один решает, что, где и каким образом будет располагаться в его дворце. Как я не треплю вмешательства в свою жизнь, также само я не позволю себе вмешиваться в жизнь Ибрагима и наводить порядки в его доме. - Это разные вещи, Сулейман. Ты – Правитель Империи, в твою жизнь априори никто не имеет права вмешиваться. Но Ибрагим – подданный Османского государства, он муж твоей родной сестры. Он обязан выполнять то, что ты ему велишь. - Валиде, Ибрагим – не только мой подданный и Великий Визирь Османской Империи, но ещё он - мой близкий друг, мой брат. Я глубоко уважаю Ибрагима и никогда не унижу его тем, что начну хозяйничать в его дворце. Если эти статуи так до́роги ему, значит он сам должен уладить этот вопрос с Хатидже. - Сулейман, Хатидже на грани. Она приезжает в Топкапы не потому, что жаждет увидеться с нами, а просто-напросто она бежит из Енибахче. Хатидже здесь отдыхает от своего дома, который должен был стать её очагом, местом, куда тянется её сердце. Это ненормально. - Валиде, я сказал Вам, я не стану вмешиваться. Хатидже может приезжать в Топкапы, когда пожелает, если ей одиноко в Енибахче. Но она должна научиться уважать интересы своего супруга и не ставить свои надуманные страхи выше здравого смысла. - Как знаешь, Сулейман. Но если Хатидже, не дай Аллах, заболеет из-за нервного истощения, не говори пото́м, что я тебя не предупреждала. Несо́лоно хлебавши, Валиде покинула Главные Покои, а Сулейман отправился в зал заседаний Дивана. После совета Дивана, который в этот день прошёл довольно быстро, Сулейман зашёл к Мустафе, дабы поговорить с ним, как мужчина с мужчиной. - Отец, добрый вечер. Я не ожидал, что Вы зайдёте. Вы осчастливили меня своим приходом. – расшаркался перед Сулейманом Шехзаде Мустафа. - Спасибо, сынок. Я пришёл, чтобы поговорить с тобой о волнующем тебя вопросе. - О чём именно, отец? – напрягся Мустафа. - Я знаю, что ты задумываешься о собственном гареме. - Отец, это так, не стану скрывать. Но я не ничуть не настаиваю. Мне конечно хотелось бы иметь свой гарем, но это возможно только с Вашего разрешения. – застыдился Мустафа. - Сынок, послушай меня, - начал Сулейман свою проповедь, присаживаясь на тахту и приглашая Мустафу сесть рядом. – Я понимаю, что ты растёшь, и причём растёшь стремительно. Я не успел оглянуться, как вижу перед собой достаточно взрослого, уверенного в себе юношу. Вполне естественно, что достигнув определённого возраста, тебя стали интересовать девушки. Ты чувствуешь в себе мужскую силу и тебя влечёт к прекрасным наложницам, которые окружают тебя. Ты желаешь выпустить энергию, которая накапливается в тебе, это вполне объяснимо. Тем более, что гарем, переполненный чарующими одалисками, каждый день мелькает пред тобой. Но не забывай, гарем, который у тебя на слуху и который та́к манит тебя, принадлежит мне. - Отец, не подумайте, что я посягаю... - попытался оправдаться Шехзаде. - Мустафа, у тебя непременно будет гарем, даже не сомневайся. – не дал ему договорить Султан. - Но сейчас ты должен все свои силы и мысли посвящать исключительно учёбе. Когда придёт время, ты отправишься в санджак и для тебя подготовят собственный гарем, состоящий из самых очаровательных прелестниц, которых ты каждую ночь будешь раскрывать, словно изящные бутоны роз. Потерпи, всему своё время, сынок. Не спеши расставаться с детством. - Как скажите, отец. А когда, я отправлюсь в санджак? Поскорее бы уже! Тогда моя мама поедет со мной, правда? Я очень скучаю по своей Валиде, поэтому хочу поскорее отправиться в свой санджак, дабы никогда больше не разлучаться с ней. - Я понимаю твою грусть, Мустафа. Но ты ещё не закончил обучение в Эндеруне. Настанет день и ты как мой наследник отправишься в санджак, которым когда-то я управлял. Я уверен, что ты достойно будешь представлять меня в Манисе. Что касается твоей Валиде, то я позволю ей недолго погостить в Топкапы, чтобы ты не отвлекался от учёбы и мог пообщаться со своей мамой. - Отец, Вы не представляете, как обрадовали меня! Это лучшая новость за последнее время! А когда мама приедет? - Я отправил Сюмбюля в Старый Дворец, завтра твоя Валиде должна приехать в Топкапы. Но, помни, что это не навсегда, и через несколько дней твоя мама вновь вернётся в Старый Дворец. - Я понял, отец. Будет так, как Вы скажите. Я Вам очень благодарен, что Вы пригласили маму в Топкапы. В ожидании встречи я, наверно, не смогу уснуть от волнения, переполняющего меня. - Не думай ни о чём и ложись спать. Утро быстро наступит. – усмирил Мустафу Повелитель, покидая его покои. - Отдыхай, сынок, завтра увидимся. Спокойной ночи. - Спокойной ночи, отец. Вернувшись в Главные Покои, Сулейман вспомнил об ужине с Валиде и Хатидже, к которому он обещал присоединиться. Сулейман отправился в спальню, чтобы переодеться и отправится в гарем, в покои Валиде. Неожиданно из полумрака, царившего в спальне, пред взором Сулеймана возникла восхитительная гурия, облачённая в сверкающую ярко-красную бедлу, расшитую блестящими пайетками и стразами. Её грудь была украшена массивным золотистым ожерельем, а обнажённую талию обвивал тяжёлый пояс, состоящий из звенящих монист и бус. Лицо девушки было закрыто шалью так, что её зелёные глаза магическим образом прожигали всё пространство султанской опочивальни. Незнакомка смело подошла к Сулейману и прикоснулась губами к подолу его кафтана. Не дожидаясь его позволения, девушка выпрямилась и посмотрела прямо в глаза Повелителя. Не успел Сулейман опомниться, как из другого конца спальни заиграла струящаяся музыка багламы. Одалиска одним рывком стянула мелайю, накрывавшую её плечи, и, отойдя на несколько шагов назад, начала ритмично двигаться в такт звучащей музыки. Своими тоненькими пальцами незнакомка умело перебирала платок от края до края, ловко подкидывая его вверх. При этом она искусно вращала бёдрами и плавно изгибала изящные кисти рук. Её танец чем-то напоминал трепыхание свечи на ветру. И несмотря на то, что в спальне были заранее зажжены несколько свечей, эта наложница однозначно была самой яркой из них. Когда незнакомка закончила свой танец, виртуозно прогнувшись всем телом назад, подбросив перед этим мелайу высоко вверх. Когда замерла музыка, мелайя медленно, будто невесомая паутина опустилась на смуглую талию девушки и воцарила мистическая тишина. Сулейману на какой-то миг даже показалось, что он перестал дышать. То ли на него подействовали афродизиаки, которыми была заблаговременно пропитана спальня, то ли мастерски исполненный танец живота произвёл такое сильное впечатление, но Повелитель не мог отвести глаз от эффектной незнакомки. Сулейман машинально подал знак, чтобы музицирующие невольницы вышли. Когда танцовщица, опустив глаза, хотела улизнуть вместе с музыкантами, Сулейман задержал её, схватив девушку за руку, чуть выше локтя. - А ты останься. – промолвил заинтригованный Сулейман. - Как прикажете, Повелитель. – робко произнесла девушка, лицо которой по-прежнему оставалось закрытым. - Кто ты? Почему ты здесь? Кто тебя направил? – спокойно спросил Сулейман, не испытывая ни капли злости, наоборот, он был приятно удивлён появлением чарующей ночной гостьи. - Я соткана из ночи. Пока светит луна я здесь, я предназначена для Вас. Как только из-за горизонта засияет первый луч солнца, я растаю также как неожиданно, как и появилась. – ответила незнакомка, уверенно взглянув на Повелителя своими ядовито-холодными, пронзительными зелёными глазами. - Как зовут тебя? – продолжал допрашивать её Сулейман, увлечённый её игрой. Девушка ничего не ответила и отвела взгляд в сторону. Этот жест для Сулеймана был равносилен землетрясению. Повелитель находился в таком сильном контакте с её глазами, что когда она оборвала эту невидимую нить, соединяющую их, Сулейман как будто потерял связь с действительностью. Сейчас Султану больше всего хотелось увидеть лицо прекрасной гурии, внезапно поразившей его сознание. Долго не раздумывая, он протянул руку и отстегнул заколку, которая крепила шаль к её волосам. Край шали упал на плечо девушки и Сулейман оторопел: перед ним стояла давно знакомая наложница, известная всем в гареме благодаря её умениям, но в другой области – в медицинской. - Асийя-хатун? – искренне удивился Султан. - Руфь. – поправила его незнакомка. Моё имя – Руфь. Ночная услада, неизведанное блаженство – Руфь. Нашёптывая своё имя, девушка постепенно подобралась к губам Сулеймана. Её томные глаза, сахарные уста, покатые плечи, вздымающаяся от желания грудь, втянутый живот здо́рово щекотали нервы Повелителя. Когда Руфь несмело прикоснулась к его губам, Сулейман не выдержал и обхватив её талию обеими руками поцеловал девушку в ответ, причём так сильно и так страстно, на что рисковая рабыня даже не рассчитывала. Сулейман был сражён, он чувствовал себя соколом, сбитым в полёте. Он готов был повиноваться любым её желаниям, в эту ночь Руфь была для него воплощением совершенства. Девушка и не заметила, как Султан сорвал с неё лиф, юбку, снял лишние украшения и, повалив её на кровать, жадно покрывал её кожу поцелуями. Сулейман был с ней и груб, и ласков одновременно. Удовлетворяя своё дикое желание, он напористо углублялся в неё, крепко прижимая к себе её бёдра. Когда Повелитель достигал экстаза, он расслаблялся и нежно целовал её в губы, сравнивая Руфь с необузданной степной газелью. Асийя, ставшая для Сулеймана ночной сладостью под именем Руфь, и подумать не могла, что в первую же ночь достигнет такого успеха и Повелитель, не сдерживая себя, овладеет ею. Руфь, на удивление для самого Сулеймана, оказалась довольно крепким орешком. Не зная усталости и не чувствуя боли от его мужественных рук, которые порой чересчур сильно сдавливали её горло и ноги, Руфь просила Сулеймана не останавливаться. - Убей меня! – на исходе сил взмолилась девушка, пребывающая в неописуемой эйфории. – Завладей всем моим существом, чтобы я погибла в твоих объятиях. Я навсегда хочу остаться в рабстве этой ночи. Назови меня по имени. Назови меня той, кто сотворил для тебя бесконечную ночь. Перед смертью я хочу услышать своё имя. - Руфь. – удовлетворил её просьбу Сулейман. – Моя агония, моё безумие - Руфь. Яхонтовая моя Руфь. Её желание росло вместе с желанием Сулеймана, как он ни не терзал её хрупкое тело, она ни на миг не уступила ему и не сдалась. Их соитие напоминало звериную схватку. Истощённые, но абсолютно удовлетворённые любовники уснули глубокой ночью. Как и обещала Руфь, на рассвете она испарилась из покоев Повелителя. Как только первые лучи солнца начали прокрадываться в султанскую опочивальню, Асийя быстро собрала свои вещи и тихонько сбежала из Главных Покоев. На выходе из покоев девушку уже ожидал Муфид-ага, который помог ей бесшумно вернуться в гарем, дабы ни у кого не возникло подозрений, что наложница почти всю ночь отсутствовала. Когда наступило утро, Асийя следуя оговоренному с Пашой плану, подсуетилась, дабы пустить в гареме провокационный слух о том, что Повелитель провёл бурную ночь с наложницей по имени Руфь. Конечно, эта новость не заставила себя ждать и Нигяр-калфа, услышав по время завтрака перешёптывания о гурии, которая этой ночью свела с ума Повелителя, поспешила доложить об этом Хюррем Султан. А дальше, по расчётам Ибрагима, Хюррем сделает всё своими руками, им с Асийей остаётся только наблюдать за разворачивающейся драмой. Сулейман, очнувшись через пару часов после ухода Асийи, обнаружил, что ночная гостья незаметно испарилась из его покоев, так же загадочно, как и появилась. Высоко оценив способности и старания обольстительницы Руфь, Сулейман остался очень доволен минувшей ночью и сразу после завтрака направился к Валиде, дабы похлопотать об удобствах своей новой фаворитки. - Доброе утро, Валиде. Как Вы? – поздоровался Султан. - Доброе утро, сынок. Как хорошо, что ты пришёл! А я уже волновалась. Ты вчера не поужинал с нами, как обещал. Хатидже ждала до поздней ночи, а потом они с Ибрагимом уехали в Енибахче. Почему ты не пришёл? Ты был занят? С Хюррем? Сулеймана покоро́било от такого вопроса. Вспомнив о Хюррем, он почувствовал некую неловкость, словно совершил нечто постыдное, недостойное его, как Султана, то, что унизило его в глазах возлюбленной. - Валиде, у меня есть к Вам довольно деликатная просьба. Я знаю, Вы сделаете всё как нужно. Вчера я действительно был занят, но не с Хюррем. Эту ночь я провёл с наложницей по имени Руфь. - Руфь? Но я никого не готовила для тебя Сулейман. Не понимаю откуда она взялась. - Это уже неважно. Я хочу, чтобы Вы позаботились о ней, обеспечили её всем необходимым. Но никто не должен знать о ней, Валиде, тем более Хюррем. - Почему? Ты боишься, что Хюррем навредит ей? Хотя да, ты прав, если Хюррем узнает она сотрёт эту одалиску с лица земли. - Дело не только в этом, Валиде. Будьте предельно осторожны. Руфь – это Асийя-хатун, которая служит няней у Михримах, она находится в непосредственной близости к Хюррем. И я не хочу очередного скандала, это понятно? - Более чем. Можешь не переживать, я сумею защитить Асийю-хатун. Ни Хюррем, никто из её слуг не узнает о твоей новой фаворитке. Но мне всё-таки интересно каким образом Асийя попала к тебе? Как это произошло, Сулейман? - Валиде, это не имеет значения. Вам достаточно знать, что Руфь дорога́ мне и поэтому вы сделаете всё, чтобы уберечь её от неприятностей. «Что ж, Хюррем, вот и настал твой судный час. Начало твоего конца. Ты уходишь в небытие, теперь у Повелителя новая страсть!» - ликовала про себя Валиде. Их разговор прервал стук в дверь и Дайе-хатун доложила о приезде Махидевран Султан. Валиде и Сулейман переглянулись и Валиде разрешила Дайе пригласить Махидевран в покои. Махидевран вошла, учтиво поклонилась и поцеловала руку сначала Повелителю, а затем Валиде Султан. Сулейман сухо поздоровался с Махидевран и вышел прочь, не желая и лишней минуты находиться в обществе этой особы. После визита к Валиде, Сулейман зашёл ненадолмго к детям, дабы пожелать им доброго дня и справиться об их самочувствии. Хюррем была в это время в хамаме, это было большим облегчением для Сулеймана. ему меньше всего хотелось сейчас видеться с Хюррем. Он понимал, что не сможет взглянуть ей в глаза, поэтому перекинувшись с детьми приветствиями и дав Шехзаде напутствия на день грядущий, Сулейман поспешил покинуть покои Хюррем, пока она не вернулась. Султанша разминулась с Повелителем буквально на несколько минут и очень раздосадовалась, что задержалась в хамаме и не успела встретиться в Сулейманом. Султанша переоделась и, отправив Шехзаде в Эндерун, спокойно занялась своей любимой девочкой, жемчужинкой Михримах. Она аккуратно расчесала её мягкие густые волосы, заплела тугую косу и усадила принцессу рядом с собой, чтобы прочитать ей любимые рассказы и легенды. Валиде, оставшись наедине с Махидевран, вкратце поведала об обстановке в гареме и искренне порадовалась, что её единомышленница, пусть и не на долгое время, погостит в Топкапы и тем самым изрядно попортит кровь Хюррем Султан. Махидевран уточнила правдивы ли те слухи, что ходят по гарему, будто у Повелителя новое увлечение, о которой Хюррем ничего не знает? Валиде подтвердила, что это так, но не призналась, ке́м является эта наложница, поскольку не могла нарушить обещание, данное сыну - сохранить в строгой секретности личность ночной гурии Руфь. Махидевран, в принципе, хватило имеющейся информации, дабы распушить хвост и величественно расхаживать по гарему, то и дело выглядывая Хюррем. Узнав такую потрясающую новость, Махидевран просто не могла упустить возможность, чтобы не взять реванш и не поглумиться над беспомощностью женщины, которая в своё время отняла у неё всё. Когда Нигяр вошла в покои Хюррем, Султанша читала Михримах книжку и была в хорошем расположении духа. - Нигяр, заходи, смелее. Чего ты топчешься у порога? Смотри, мы с Михримах читаем её любимые рассказы! – любезно встретила Султанша калфу, взяв Михримах за ручку и помахав ею навстречу Нигяр. - Хюррем Султан, есть разговор... Важный разговор. – промямлила Нигяр, подав Асийе знак, чтобы та забрала Михримах. Хюррем стало любопытно, что уже стряслось с утра. Она, хоть и неохотно, но отдала дочку в руки Асийи и приготовилась слушать Нигяр. - Говори, что произошло? – озадачилась Хюррем. Не дождавшись ответа, после продолжительной паузы Хюррем вновь потребовала, чтобы калфа объяснилась - Нигяр, ты что язык проглотила?! - Султанша, я скажу как есть, только, боюсь эта новость очень расстроит тебя. - Нигяр, говори уже, не томи! Что за дурная манера нагонять тоску преждевременно?! Всегда есть выход. Ты рассказывай, а пото́м мы разберёмся, как решить проблему. - Повелитель провёл эту ночь с наложницей, по имени Руфь. Об этом весь гарем гудит. Девушки в ташлыке сплетничают, что она станет его новой фавориткой. И как ты будешь решать эту проблему? – подстегнула Нигяр. - Кто такая Руфь??? – выкрикнула Хюррем, побелев от шока. - Я не знаю, Хюррем, Клянусь, что не знаю. Я опросила всех рабынь, среди наложниц в гареме нет девушки по имени Руфь. - Что за бред?! Не приснилась же она Сулейману! Как она попала в Сулатнские покои? Почему Сюмбюль не доложил, что наложницу готовят к хальвету? - Султанша, Сюмбюль-ага сам впервые услышал об этой Руфь от меня. Вчера никто не прошел по Золотому пути, это точно. - Она что призрак?! – взбеленилась Хюрем. – Или ты хочешь сказать, что эту девицу в спальню Сулеймана притащили из столичного борделя?! Асийя, которая находилась вместе с детьми в соседней комнате, еле сдерживала смех, подслушивая как Хюррем бесится от неожиданного и весьма неприятного сюрприза. - Навряд ли её нарочно привезли со стороны. Скорее всего, её прячут от тебя, потому что помнят печальный несчастный случай, произошедший с предыдущей пассией Султана. - Не трудно догадаться, кто́ прячет. Это всё дело рук Валиде, она тайком подсунула её Сулейману, чтобы я не смогла помешать, а теперь скрывает её в какой-то норе, чтобы я не придушила эту гадину. - кипела от ярости Хюррем. - Не знаю почему, но у меня такое чувство, что Руфь среди нас, она гораздо ближе, чем мы думаем. Прямо у нас под носом. -Султанша, я выясню, кто́ она такая и где прячется. Я сделаю всё возможное и невозможное, чтобы найти её. – пообещала Нигяр, видя в каком отчаянии Султанша. - Нигяр, переверни весь гарем и даже Топкапы, если потребуется, и найди мне эту самоубийцу, осознанно влезшую в постель Повелителя, зная, что я четвертую её. Найди Руфь и, кем бы они ни была, приведи её ко мне. - Хорошо, Султанша. Перед отъездом в Буду Бали-бею так и не удалось встретится с Фаридой, чтобы объяснится, проститься с ней. Он отправил ей более дюжины писем, но не получил ответа ни на одно. Боль в сердце, вину, чувство стыда, Малкочоглу, как это ни странно, угомонил в объятиях всё той же Меседы. Глядя на животные, даже можно сказать первобытный импульсивные поступки Султана Сулеймана и Бали-бея, понимаешь, что понятие «все мужики сво» уходит корнями в XVI век. Вообщем, так и не расставив точки над «И» в отношениях с Фаридой, Малкочоглу отправился короновать Яноша Запольяи. Ибрагим и Хатидже проснулись довольно поздно, так как оба были измотаны - кто государственными вопросами и реализацией незамысловатого плана по устранению Хюррем, а кто постоянными ожиданиями супруга и безрезультатной борьбой с собственными страхами. Позавтракав с Хатидже, Ибрагим собрался в Топкапы. Паше не терпелось узнать, увенчалось ли успехом внедрение Асийи в опочивальню Повелителя. Но на выходе Хатидже резко остановила своего мужа. - Ибрагим, почему ты так быстро уходишь? Мы даже толком не пообщались. Я почти не вижу тебя, Ибрагим. Неужели так сложно быть ко мне хоть капельку внимательней? - Хатидже, твои претензии не уместны. Ты же знаешь, что я не в кабак иду развлекаться, у меня накопилось много дел. К тому же, сегодня Бали-бей отправился в Буду. В его отсутствие нужно будет более тщательно следить за безопасностью Повелителя. - Ибрагим, такое впечатление, что безопасность Повелителя для тебя важнее, чем я. Ты обустроил этот дворец по своему усмотрению, я смирилась. Ты сделала всё, чтобы тебе здесь было комфортно и я приняла это. Но ты почти не бываешь в Енибахче. Зачем тогда всё это, скажи? Зачем ты меня взял в жёны и забрал меня из Топкапы? Чтобы я постепенно увядала в этих холодных стенах в полном одиночестве? - Хатидже, ты слышишь себя? Ты слышишь, что ты говоришь? Мне нужно пренебречь доверием, которое оказал мне Повелитель ради удовлетворения твоих прихотей?! И с чего ты взяла, что ты одна? Ты свободна в своих действиях, ты можешь ехать, куда пожелаешь. К тебе переехала Гюльфем, чтобы ты не чувствовала себя одинокой. Тебя окружает многочисленная прислуга. Что тебе ещё нужно?! - Действительно, вокруг меня толпа людей – истерически засмеялась Хатидже. – И ещё твои любимые статуи, которые ты и сам почти не видишь, зато я изучила их досконально. Потому что, из какого угла ни глянь, со всех сторон на тебя смотрят эти демоны. Почему ты так упорно отказываешься убрать эти скульптуры? Я начинаю подозревать, что только их ты по-настоящему любишь. Ко мне у тебя гораздо меньше чувств. Ты задумывался, почему мы с тобой одни, Ибрагим? Почему спустя столько времени у нас до сих пор нет малыша. Мы с тобой хоть и живём в одном дворце, но на самом деле, мы всё время порознь. Эти статуи, привезённые с чужих земель, - воплощение зла. Пока они стоят в нашем саду, в нашем дворце никогда не зазвучит детский смех. Ты целыми днями в каких-то своих заботах, о которых я ничего не знаю. Ты не делишься со мной своими делами. А я даже не могу родить ребёнка, потому что ты променял нашего сына на статуи! - Хатидже, я также, как и ты, больше всего на свете хочу, чтобы по саду бегал наш сын. Но на всё воля Аллаха! Не надо приписывать скульптурам то, что подвластно только Всевышнему. Я даже не хочу слушать эту чепуху. Меня ждут важные государственные дела, которые я по долгу службы должен оперативно решать. – отмахнулся Ибрагим и развернулся спиной к Хатидже. Но она остановила Пашу. - Ибрагим, твоя обязанность служить моей семье. Твоё государство – это я. Не забывай, если погубишь меня, то и доверие Повелителя потеряешь навсегда. Это та́к ты отвечаешь на мою любовь и верность? Когда я здесь схожу с ума среди леденящих кровь статуй, ты пропадаешь в Топкапы, словно у тебя собственного дома нет. - Султанша, я прошу тебя, не говори лишнего, чтобы мы оба потом не жалели. - Я сожалею, что вышла за тебя замуж, Ибрагим. - Я не верю своим ушам. Из-за того, что исполняю свои прямые обязанности, ты отрекаешься от меня? Зачем ты унижаешь меня? – впервые на повышенном тоне дал отпор Ибрагим, не сдерживая своего возмущения. - Если ты мне не доверяешь, если ты хочешь меня посадить на цепь, как домашнюю собачонку, то иди, поговори об этом с Повелителем, если духу хватит. Пусть он освободит меня от должности Великого Визиря и тогда я круглые сутки буду принадлежать лишь тебе. Но учти, в таком случае я уже не буду собой. Я не буду тем Ибрагимом, за которого ты вышла замуж. Из любви к тебе я превращусь в тряпичную куклу. Давай же! Сделай это! Рассерженный Ибрагим не дождался ответа ошеломлённой Хатидже и покинул дворец, громко хлопнув дверью. Хюррем спустилась в гарем, дабы лично послушать, о чём злорадствуют наложницы-бездельницы. Но кроме сплетен, неожиданно на её голову свалилась ещё одна беда в лице Махидевран Султан, которая, не скрывая радости в голосе, поздоровалась с Хюррем. - Хюррем, вот мы и встретились вновь. Как дела? Как жизнь? Дай Аллах ты здорова? Что-то ты неважно выглядишь. Плохо спала? – ехидно поинтересовалась Махидевран. - Ты ведь не ожидала когда-нибудь снова увидеть меня в стенах этого дворца? Но, как я тебе говорила, не ты решаешь, кому входить в Главные ворота, а кому выходить. И не ты одна имеешь влияние в Топкапы. Слово Шехзаде и его интересы куда более весомее, чем твои. - У меня всё прекрасно, не волнуйся. Сплю замечательно! А как может быть иначе, когда засыпаешь в объятиях Повелителя?! – достойно ответила Хюррем. - Я тоже тебя рада видеть, Махидевран. Наслаждайся гостеприимством Валиде. И не теряй на разговоры со мной драгоценное время, отведённое тебе на встречу с Шехзаде Мустафой. – вежливо попыталась закончить эту милую беседу Хюррем и направилась к выходу из гарема. - Говоришь, что спишь с Повелителем?! – выкрикнула ей вслед Махидевран. Весь гарем замер, невольницы, затаив дыхание прислушивались к каждому слову Султанш. - Интересно, Хюррем, в какие дни Повелитель принимает тебя, а в какие свою любимицу Руфь? Вы с ней договорились, в каком порядке будете посещать Главные покои? А может график визитов составили? Или же Повелитель отвёл тебе лишь один день в неделю – четверг, и у тебя нет особого выбора. Но в таком случае и четверг скоро ускользнёт от тебя. Поверь, я знаю, о чём говорю. Со мной было также, когда ты влезла в Султанские покои. - Да ниспошлёт тебе Аллах здоровья и удачи, Махидевран! Что ж ты так брызжешь ядом? От неудовлетворённости, наверное. Ты, видать, забыла, каким страстным может быть Повелитель. Хотя сомневаюсь, что с такой ледышкой, как ты, можно быть страстным. Сколько у тебя уже не было мужчины: год, два, пять лет? - осадила её Хюррем и снова попыталась выйти из гарема. - А сколько ты выдержишь без Повелителя?! Твои дни сочтены, Хюррем. Видишь, как перед твоими глазами замаячила вечность без Сулеймана?! Совсем скоро ты вновь окажешься там, откуда начинала, с самых низов, потому что ты всего лишь рабыня. Рабыней попала в этот дворец, рабыней и умрёшь! - никак не могла угомониться Махидевран, настойчиво продолжая разговор. - А тебе лишь бы языком трепаться, Розафа. – ответила Хюррем на албанском языке, решив раз и навсегда поквитаться с Махидевран, используя своё основное оружие против неё. Как уже оговорилось ранее, Хюррем была на голову выше остальных наложниц. Она усердно занималась самообразованием, была начитанной женщиной, изучала несколько языков. Нельзя сказать, что она блестяще владела албанским, но она подготовилась ко встречи с Махидевран. Дабы изысканно поставить её на место и напомнить несчастной изгнаннице её истинное происхождение, Хюррем подтянула свои знания по родному для Махидевран языку и теперь умело это использовала в тот момент, когда её соперница вообще не ожидала от Хюррем такого удара. - Что? – опешила Махидевран, которая уже много лет не слышала и не общалась на албанском языке. - Что ты сказала? – переспросила Махидевран на привычном турецком. - То, что слышала, Махидевран. Или как тебя там... Розафа? Так при рождении тебя назвали родители – нищие албанские музыканты? – громко и уверенно добивала её Хюррем. – Возомнила себя Госпожой, а ведь ты сама попала оборванкой в гарем к Шехзаде Сулейману. Кто ты есть, Махидевран? Такая же рабыня как и все присутствующие! Оглянись! Гарем - это и есть твоя вершина, Махидевран, твой потолок! Большего ты не сумела достичь. Кого ты хотела обмануть этой придуманной легендой о княгине из знатного черкесского рода? Твои повадки, манера говорить, твоё малодушие выдаёт в тебе заурядную рабыню. И сколько бы ты не прикрывалась своим сыном, твоё положение от этого не изменится. От такого неожиданного разоблачения обомлела не только Махидевран, которая не смогла ничего ответить, но и все остальные наложницы, которые раскрыв рот, слушали Хюррем Султан. Махидевран ещё долго смотрела вслед ненавистной ей Хюррем, когда та поднималась в свои покои. Наконец, Гюльшах растормошила свою хозяйку и увела её в покои Шехзаде Мустафы. Выжатая, как лимон, Хюррем после разговора с Махидевран закрылась в своих покоях и отпустила прислугу, чтобы немного побыть одной. Хюррем чувствовала некую неловкость за то, что свидетелями их склоки стали почти невольницы гарема. Но только она удобно устроилась на топчане и закрыла глаза, как в её покои ворвалась взбудораженная Фарида. - Фарида, что случилось? Ты ворвалась, как ураган! - Ах, Султанша. То, что я вам сейчас скажу, может убить Вас. - Что такое, Фарида? Что с детьми? Где они? - Нет, Хюррем Султан, я не о том хочу рассказать. С детьми всё в порядке. Я хочу сообщить насчёт таинственной наложницы, которая провела прошлую ночь в покоях Повелителя. - Что ты узнала? – подскочила Хюррем. – Говори, ты знаешь, кто прячется за маской Руфь? - Знаю, Султанша! Совершенно случайно узнала. Я относила постельное бельё в стирку и, проходя мимо комнаты Дайе-хатун, услышала, как оттуда доносятся женские голоса. Я подошла ближе. Благо, дверь была приоткрыта и я смогла не только расслышать, о чём эти женщины говорят, но и увидеть их. Дайе-хатун говорила девушке, стоящей напротив неё, чтобы та была предельно осторожной и не вы́дала себя, потому что как только кто-нибудь узнает, что она и есть Руфь, она – труп. - Кто эта девушка, Фарида? Кто эта зараза? Я знаю её? - Знаете, Султанша. К сожалению, Вы её знаете лучше, чем кто-либо из нас. Руфь и Асийя-хатун – это одно и тоже лицо. Пол и стены содрогнулись от новости, прозвучавшей из уст Фариды, потолок навис над головой Хюррем массивной бетонной глыбой. Перед глазами всё потемнело, словно ей глаза выкололи и она больше никогда не увидит солнечного света. - Как? Этого не может быть. Кто угодно, только не Асийя! Сулейман не мог. Нет! Он не мог прикасаться к этой женщине! О, Аллах, это какой-то кошмар! Сулейман, сам того не ведая, измарал свои руки, нашу любовь об эту мерзавку. Асийя нарочно подобралась к Сулейману, она отняла самое дорогое, что есть у меня. - Оставь меня, Фарида. Уйди, прошу тебя. – еле выговорила Хюррем. Фарида вышла из покоев Хюррем. Султанша пошатнулась от волнения и, дабы не упасть, прислонилась спиной к стене. Хюррем до боли прикусила кулак, чтобы её истошный крик, рвавшийся из груди, не испугал детей, которые находились в другой комнате. - За что Сулейман? За что?! Зачем ты это делаешь? Не надо! Умоляю тебя, не надо! Пусть это окажется ночным кошмаром. Приди и скажи, что всё это неправда, пустые сплетни. Сулейман, любимый мой, что же ты делаешь с нами? – стонала Хюррем, прижимая руки груди и едва сдерживая слёзы. Хюррем взяла лист бумаги и начала писать письмо тому, кто надругался над её чувствами, тому, кто не сдержал своего слова, тому, кто возможно больше никогда не увидит её. Никогда. После того, как Хюррем закончила писать письмо, она скрутила его в свиток и позвала Сюмбюля-агу. - Возьми, Сюмбюль. Передашь письмо Повелителю, но не раньше, чем наступит утро. Тогда я уже буду далеко отсюда. - Да смилуется над нами Аллах! Куда Вы собрались Султанша? Повелитель приказал Вам уехать? - Нет, Сюмбюль. Я не буду ждать, как Махидевран, пока он выставит меня из дворца. Я уйду с гордо поднятой головой. Сегодня ночью я заберу Михримах и мы уедем навсегда. - Но куда, Султанша? Где вы будете жить? А как же Шехзаде? Что я скажу Повелителю? - Ты разрываешь мне сердце, Сюмбюль. Одному Аллаху известно, как я буду тосковать за своими мальчиками. Но иначе нельзя. Передай это письмо Сулейману, в нём он найдёт все объяснения, почему я ушла, почему я оставила его и Шехзаде. - А как Вы покинете дворец? Об этом немедленно доложат Повелителю и он запретит Вам уезжать. - Об этом не волнуйся. Нигяр договорится со стражниками. У меня достаточно золота и влияния, чтобы покинуть дворец незамеченной. Мы с Михримах поедем в Эдирне, некоторое время поживём там. А дальше жизнь покажет. – тяжело вздохнув, разъяснила Хюррем. - Султанша, ей-богу, вы знаете, что начнётся, когда Повелитель узнает, что Вы сбежали?! Он разнесёт Топкапы в мелкие щепки. - Я думаю, его это не сильно заденет. Он вообще может не заметить моего присутствия. У Повелителя теперь другие заботы и другие увлечения. – грустно подметила Хюррем – Можешь идти, Сюмбюль, и не смей никому говорить о моих планах. - Конечно, Султанша, я нем, как могила! Ночью Хюррем, укутав потеплее сонную Михримах, воспользовалась помощью Нигяр и честно нажитого богатства и покинула Топкапы, уехав в направлении Эдирне. Когда Хюррем отъезжала от дворца, у неё почему-то было странное чувство, что это ещё далеко не конец, что их история любви с Сулейманом не закончится на этой минорной ноте. По крайне мере, она всем сердцем верила в это. Их побег был обнаружен только утром. Причём пропажу своих девочек обнаружил сам Сулейман. Когда рано утром Сулейман решил навестить Шехзаде Мехмета до начала его занятий в Эндеруне, он снова не застал Хюррем в её покоях. Более того, Мехмет и няни, которые заботятся о Селиме и Баязиде доложили Сулейману, что ни Хюррем, ни Михримах никто не видел с самого утра. Когда все проснулись, постели Хюррем Султан и Михримах Султан были уже заправлены, но их нет ни в гареме, ни в саду. Сулейману такой расклад событий пришёлся не по душе. Он тут же вызвал Сюмбюля, чтобы пожурить его за беспорядок, который творится в гареме. - Сюмбюль-ага, немедленно отчитайся! Что здесь происходит? - взъерепенился Сулейман, когда Сюмбюль вошёл в покои Хюррем. - Где Хюррем Султан и моя дочь? Почему их никто не видел сегодня? - Повелитель, Вам не понравится то, что я скажу. Но прошу не вините меня. Так приказала Хюррем султан. - Говори уже, Сюмбюль! Что приказала Хюррем? Где она? - Султанша уехала, Повелитель. - Как уехала? Куда? Кто позволил??? - Насовсем уехала, Повелитель. Сегодня ночью она забрала Михримах Султан и сказала, что уезжает в Эдирне, потому что здесь ей нет больше места. - Что за бред?! Сюмбюль, как она могла уехать ночью? Почему? Кто её выпустил? Где была стража? - Повелитель я не знаю причину её отъезда. Султанша оставила Вам письмо. По её словам здесь Вы найдёте все ответы. - Отыщи всех, кто причастен к этому инциденту! Всех, кто содействовал Хюррем в побеге и приведи их ко мне! Жи́во! – грозно приказал Сулейман, взяв свиток дрожащей рукой. - А теперь выйди отсюда! Сулейман не знал, что думать. Он не понимал, чем так огорчена Хюррем, что решилась на весьма смелый, отчаянный шаг и уехала из Топкапы, оставив сыновей, которых любит больше жизни. Ответы на все его вопросы находились в этом письме. Поэтому Сулейман очень боялся читать его. Он опасался, что в письме содержится приговор для него. Он развернул свиток и первые же строки больно полоснули его по сердцу. Теперь я знаю цену твоей любви, Сулейман, цену твоему слову и твоим обещаниям. Ты перешагнул через мои чувства и выбросил на помойку мою честь. Ты измарал нашу чистую райскую гавань. Стоило мне только выйти за порог твоей спальни, как ты с удовольствием ведёшься на чары чужой тебе женщины. Ещё вчера ты клялся мне в вечной любви, а сегодня ты отдаёшь своё тепло первой попавшейся легкомысленной одалиске. Ты называл меня своей единственной, своей Афродитой, своей самой большой страстью, которую ты когда-либо испытывал. И это оказалось неправдой. Ты лгал, глядя мне в глаза. Ты знаешь, что Руфь – далеко не первая и не последняя причина раздора между нами. И я тебе неоднократно говорила, Сулейман, что я не похожа на других рабынь, с которыми ты привык иметь дело. Я не стану мирно наблюдать за тем, как ты делишь ложе с другими наложницами. Этому не бывать! В наших с тобой отношениях я не потреплю третьей женщины. Никогда! Именно поэтому я забрала Михримах и уехала в Эдирне. Для того, чтобы с гордостью рассказывать своим детям, что они родились от большой любви между их папой и мамой. А когда эта любовь закончилась, я самостоятельно покинула дворец, не доводя ситуацию до того, чтобы ты сам мне указал на дверь. Я знаю, что даже после смерти я не смогу разлюбить тебя. Я знаю, не пройдёт и дня, чтобы я не тосковала о тебе. Но я научусь жить без тебя, Сулейман. Об одном прошу, если в твоём сердце сохранилась хоть капля любви ко мне, то прими моё решение, позволь мне спокойно жить в Эдирне и растить Михримах. Я просто не в силах жить в этой боли и разочаровании. Я больше не верю в твою любовь, Сулейман. Прощай. Султан дочитал письмо, с трудом сдерживая своё негодование от такой прямолинейности Хюррем и где-то глубоко в душе восхищаясь её откровенностью и бесстрашием. Он заметил, что последние строчки слегка размазаны – это были следы от слёз Хюррем. Эти маленькие, еле заметные следы от её горьких слёз очень тронули Сулеймана. В этот миг он прочувствовал всё то, что чувствовала Хюррем, когда писала это послание. Сулейман сложил письмо и спрятал в рукав кафтана. Затем Повелитель стремительно направился к Валиде, чтобы упрекнуть её в недостаточной дисциплине и ненадлежащем контроле за порядком в гареме. - Сулейман, сынок, доброе утро. – поздоровалась Валиде. - Выйдите все! – приказал слугам Повелитель. - Я вижу ты взвинчен. Вероятно, что утро для тебя выдалось не очень солнечным. - Валиде, полагаю, Вы уже знаете, что случилось минувшей ночью. - К сожалению, да. Я уже в курсе. Весь гарем в шоке от выходки Хюррем. - А Вы, как я погляжу, совершенно спокойны. И ничто Вас не тревожит. - А смысл мне волноваться? Я не могу повлиять на ситуацию, когда ты всё время вмешиваешься. Сколько раз я пыталась остепенить Хюррем? Сколько раз? Ответь мне! Аллах мне свидетель, что я всеми силами пыталась образумить тебя и предостеречь насчёт этой женщины. - Валиде, оставьте Ваши высокопарные нравоучения! Как Вы допустили, чтобы Хюррем посреди ночи покинула дворец? - Ты думаешь, что у меня больше нет забот, как целыми сутками караулить твою зазнобу?! Ну уж нет, Сулейман. Ты чётко дал понять, что у Хюррем в этом дворце неприкосновенность, поэтому я умываю руки. Делайте, что хотите и живите, как хотите. Если твоя обожаемая Хюррем нашла способ сбежать посреди ночи, то это в первую очередь твоя вина. И только твоя! Потому что ты предоставил ей неограниченную свободу действий. Она помыкает тобой, как ей вздумается. А когда что-то происходит вопреки её желаниям и планам, она просто сбегает, вот как сейчас. Брав, Сулейман! За что боролся, на то и напоролся! Если бы Хюррем жила по правилам гарема, то она ни то, чтобы не сумела покинуть Топкапы ей бы даже в голову не пришла такая дерзкая мысль, как удрать из дворца! - Хюррем – мать ваших четверых внуков! Неужели вам настолько всё равно? - Вот именно, она в первую очередь – мать! И где она теперь? Почему она бросила своих Шехзаде, украла твою дочь и скрылась в Эдирне? Я вижу, как её заботят дети, что она и глазом не моргнув, из-за собственных амбиций бросает их. Что она хочет доказать? Кому? Само собой разумеется, она ждёт твоей реакции. Она знает, что ты тут же помчишься в Эдирне, устроишь разборки. И ваши выяснения отношений закончатся вполне предсказуемо для всех нас - ты привезёшь Хюррем обратно в Топкапы, торжественно проведёшь её по гарему и дашь всем понять, кто́ в гареме полноправная хозяйка. Так что, не впутывай меня в эту вакханалию и решай вопросы со своей женщиной самостоятельно. Сулейман, сцепив зубы, удалился из покоев Валиде, подсознательно понимая, что мать права и его отношения с Хюррем давно вышли за рамки дозволенного.Безусловно, поехать сейчас в Эдирне означало бы полностью признать своё поражение и подтвердить превосходство Хюррем. Поэтому Сулейман решил несколько дней переждать и никак не реагировать на отъезд Султанши, дабы она терзалась в неведении. В течение всего дня Повелитель пытался отвлечься от возмутительного побега Хюррем, занимаясь государственными делами, но ничего не получалось. Разбирая с Ибрагимом документы, Сулейман мысленно был в Эдирне. В конце концов, он сказал Паше, что не в состоянии сконцентрироваться и все дела требует перенести на завтра. Ибрагим понимал, из-за чего Повелитель погружён в пучину негодования, но не стал лезть к нему в душу, дабы Сулейман не сорвал всю злость на нём. Великий Визирь вежливо откланялся и удалился в свои покои. После ссоры с Хатидже Ибрагиму совсем не хотелось возвращаться в Енибахче и опять выслушивать её нытьё. Поэтому с позволения Султана Ибрагим остался на ночь в Топкапы. Оставшись наедине со своими мыслями, Сулейман носился по тронному залу, как ошалевший. Ночь нависала тёмной пеленой над Босфором, а Повелителя угнетало чувство вины. Он тяжело переживал отсутствие Хюррем, её разочарование в нём и в то же время его раздражало то, что она самостоятельно всё решила и отказалась от него. Самолюбие Сулеймана было очень задето, особенно после разговора с Валиде. Её слова зацепили Султана. Хотя его сердце рвалось в Эдирне, но он не мог позволить себе эту вольность и оправдать ожидания Хюррем. Дабы доказать самому себе, что он может действовать вопреки чьим-то прогнозам и ожиданиям, Сулейман вызвал к себе Сюмбюля и приказал немедленно привести в Главные Покои Руфь, известную под именем Асийя-хатун. Сюмбюля смутило распоряжение Повелителя. Ага был уверен, что Султан непременно отправится в Эдирне. Но он покорно выполнил приказ и, подготовив Асийю к хальвету, сопроводил её к покоям Повелителя. Впервые Асийя шла по Золотому пути как истинная фаворитка Повелителя, а не как тайная гостья, украдкой прячась по углам. Само собой разумеется, Асийя была на седьмом небе от счастья, что Повелитель, несмотря на внезапный отъезд Хюррем, не впадает в депрессии и не прогибается перед опальной Султаншей. А, наоборот, с удовольствием находит утешение в её объятиях. Но Сулейман позвал к себе Руфь не столько оттого, что желал её до потери пульса, а скорее потому, что именно она стала яблоком раздора между ним и Хюррем. Он делал это на зло Хюррем и на зло себе самому. Сулейман хотел забыться, не думать не о чём, не мучиться, не вспоминать Хюррем. Но как не истязал он своё «орудие мести» – Руфь, с каким бы рвением и настойчивостью он не погрузился в её ласки, всё было бесполезно. Руфь была хороша для одной ночи, когда неизведанное возбуждало, манило, казалось недоступным. Но теперь в этой хатун не было ни загадки, ни изюминки. Ещё прошлой ночью с присущей Сулейману животной жадностью он испил Асийу до дна. И она больше не вызывала в нём страсти, не разжигала дикого необузданного желания. Под утро измотанный Сулейман оставил в покое Руфь, набросил халат и вышел на балкон. Ему было гораздо тяжелее, чем накануне вечером: голова раскалывалась, тело ныло от непонятного дискомфорта, будто он всю ночь провёл не любовных утехах с наложницей, а в поединке со своим демоном. Внутренний демон Повелителя - это и есть любовь к Хюррем Султан. Потому что он действительно любил её, несмотря ни на что и вопреки всему. Даже если он набьёт свою спальню сотней одалисок и запрётся с ними как минимум на месяц, это всё равно не поможет ему вырвать из своего сердца Хюррем, стереть со своей кожи медовый аромат любимой Султанши. - Повелитель, мы позавтракаем вместе? – игриво спросила Руфь, подобравшись, как кошка, к Сулейману. - В гареме позавтракаешь. – кратко ответил Сулейман, которого неожиданно стал раздражать голос этой Руфь. - Повелитель, Вы желаете, чтобы я ушла? – не сдавалась Руфь, провокационно проведя рукой по его шее. - Руфь, оставь меня. Ты что не слышала? Возвращайся в гарем! – сказал, как отрезал, Сулейман. Асийя была неприятно удивлена таким отношением Султана. Она рассчитывала на большее после такой бурной ночи. Покидая Главные Покои Асийю охватило гадкое чувство, будто её использовали как одноразовую вещь и, получив желаемое, выставили за дверь. - Сюмбюль-ага! – требовательно выкрикнул Султан после того, как Асийя вышла. Сюмбюль, ожидавший Асийю за дверями, быстро шепнул поникшей наложнице, чтобы она вернулась в гарем, а сам робко вошёл в покои Сулеймана. - Повелитель, я к Вашим услугам. Что Вы желаете? - Немедленно отправляйся в дорогу. - Простите, Повелитель... Куда я должен ехать? Что именно мне нужно сделать? - В Эдирне, Сюмбюль! – злобно ответил Сулейман, который начал выходить из себя из-за глупых вопросов аги. – Никому ничего не объясняй, а сейчас же отправляйся в Эдирне и привези Хюррем вместе с Михримах. Любой ценой привези. Ты понял? Не захочет ехать, значит возьми стражников и доставь её в Топкапы силой. Меня не интересует, как ты это сделаешь, но Хюррем сегодня же должна быть здесь. Тебе ясно? - Конечно, Повелитель, как прикажете. Сюмбюль, словно ужаленный, выскочил из Главных Покоев и сразу же велел подготовить карету. Ага даже в гарем не возвращался, дабы избежать лишних вопросов. К обеду Сюмбюль примчался в Эдирне. Как того и ожидал Сюлейман, Хюррем категорически отказывалась ехать назад. Она была расстроена, что Повелитель не приехал за ней сам, а подослал Сюмбюля, чтобы её – Султаншу – будто беглянку, с позором доставили в Главный Дворец. Сюмбюль умолял Султаншу не противиться решению Повелителя, иначе ему придётся применить крайнюю меру и воспользоваться услугами стражников, которых Султан отправил вместе с агой в Эдирне. Хюррем, конечно же, покоробило такое отношение, она не могла допустить, чтобы её на глазах у Михримах силой запихивали в карету. Но, понимая, что такой исход возможен, Хюррем собралась с духом и согласилась поехать в Топкапы. По дороге во дворец Хюррем несколько раз прокручивала в голове, что скажет Сулейману при встрече, как объяснится перед ним. Её волнение передавалось Михримах и девочка несколько раз спрашивала маму, рассердится ли её папа - Султан Сулейман за то, что они уехали без разрешения. Хюррем успокаивала Михримах, говорила, что Повелитель никогда не сможет сердится на свою самую драгоценную жемчужину. Обнимая маленькую доченьку, Хюррем чувствовала прилив сил и надежды. Ей становилось как-то легче и спокойнее на душе. Но когда карета въехала в Главные ворота, мандраж вновь охватил Султаншу. Стражники сообщили Сюмбюлю, что Повелитель в саду. Он велел Хюррем Султан явиться к нему, как только она прибудет в Топкапы. Хюррем передала Михримах Сюмбюлю и отправила их в гарем. А сама, глубоко вдохнув и максимально сконцентрировавшись, направилась в сад. Солнце медленно садилось за горизонт, освещая вечерний сад багрово-медными красками. Вечер был потрясающе красивым: бесконечные аллеи, укутанные золотым одеялом засохшей листвы, величественные купола Топкапы, объятые нежно розовыми облаками, нависшими над столицей, словно бесформенные ватные сферы – такая обстановка способствовала, скорее романтическому свиданию, чем спору между влюблёнными. Сулейман издалека наблюдал, как Хюррем медленно приближается к нему. Когда Султанша подошла к беседке, где её ждал Повелитель, она даже не поклонилась перед ним. И сделала она это нарочно, чтобы ещё больше задеть Сулеймана. Но он даже не заметил этого. «Как же Хюррем красива!» – подумал Сулейман, как только она приблизилась к нему. Весть о том, что Хюррем принудительно привезли в Топкапы, мгновенно облетела весь дворец. Естественно многим обитателям было любопытно, чем же закончится такое неоднозначное возвращение Хюррем. За всем происходящим в саду со своего балкона наблюдали Валиде вместе с Дайе-хатун. С балкона на другом конце дворца за каждым движением Хюррем Султан наблюдал Ибрагим Паша. А наблюдательный пункт на террасе заняла Махидевран в компании Гюльшах-хатун. Сулейман и Хюррем, оцепенев друг перед другом, даже не заметили, сколько взглядов обращено на них. - Хюррем, ты вообще соображаешь, что ты вытворяешь? Или ты совсем не дорожишь собственной жизнью? Как ты посмела исподтишка покинуть дворец, никого не поставив в известность? Чего ты хотела добиться этим? Хюррем больше не могла держаться, она высказала Султану всё, что терзало её сердце. - Сулейман, в который раз уже ты сжигаешь мою душу?! Ты бессовестно топчешь мою гордость и моё достоинство. Я не всесильна, Сулейман. Когда твоя любовь покидает меня, я становлюсь слабой и беспомощной, словно соринка во время песчаной бури. Говоришь, что любишь, а сам снова пренебрегаешь мной. Когда ты положишь конец этим мучениям? Я знаю, что эта Асийя или же Руфь, как все теперь её называют, не последняя твоя одалиска, не последняя попытка моих врагов разлучить нас, Сулейман, разрушить наше счастье. Они вновь и вновь буду подкладывать тебе очередную гурию только лишь для того, чтобы рассорить нас. Думаешь, их интересуют твоё благополучие или твои желания?! Нет! Они всё это делают, поскольку хотят, чтобы наша любовь закончилась, Сулейман. - А если я тоже хочу, чтобы любовь закончилась? Если эта любовь губит и тебя и меня, не лучше ли всё прекратить? – с ухмылкой осадил он пыл своей строптивой Султанши. Сулейман крепко сжал рукой её горло и, пристально всматриваясь в её вспыхнувшее лицо, прижал Хюррем к холодной каменной колонне. - Не лучше ли прекратить твои мучения, раз уж ты та́к об этом просишь? - Нет, Сулейман. Она не может закончиться. Ни за что. Это невозможно. Только если я умру, эта любовь закончится. Убей меня здесь и сейчас, только тогда она закончится. Нет любви, значит меня тоже нет. Её губы были невыносимо близко, её голос звучал, как дивная соната, Сулейман чувствовал как бешено колотится её сердце. Он вдруг растерял все мысли, слова, обвинения, которые собирался вменить Хюррем. Это невозможно объяснить, остановить, воспрепятствовать своей природе, сущности своей. Невозможно! Это то, что происходит на инстинктивном уровне. «Нет любви, значит меня тоже нет!» - вновь и вновь, словно эхо, звучало не в голове – в сердце Повелителя. Он не мог ничего ответить. Всё, что ему сейчас было нужно, - это почувствовать её тёплые губы, окунуться в шёлковую гладь её огненных волос. Сулейман не помнил себя, не соображал, что делает. Любовь к Хюррем накрыла его с головой, уже не важны были её доводы и оправдания. Неудержимый порыв, необузданная страсть охватила Повелителя – он прильнул к её дрожащим, манящим губам и силой завлёк её в плен спонтанно-дразнящего, откровенно-жгучего, пьяняще-сладкого фатального поцелуя. Будто странствующий путник, умирающий от жажды, он упивался её губами. Импульсивный, долгожданный, волнующий поцелуй длинною в жизнь. За этим моментом истины между двумя влюблёнными пристально наблюдали раздражённые зрители, которые, так и не дождавшись публичного унижения Хюррем, то и дело бросали ядовитые обозлённые взгляды в сторону беседки. - Проклятье! – прорычал Ибрагим, от досады ударив кулаком о балюстраду. - Этой женщине точно покровительствует Шайтан! И из этой ямы она сумела выбраться! - Нет, этого не может быть! – прошипела Махидевран, схватившись за голову. – Повелитель не может так прогибаться под этой рабыней. Как это возможно, чтобы вот так на глазах у всех... Я не могу на это смотреть! – отчаянно воскликнула Махидевран, но всё равно не отвернулась, она иступлённо смотрела на Сулеймана, осыпавшего поцелуями рыжеволосую Султаншу. - Дайе, как это возможно? Что же это за напасть такая?! – искренне недоумевала Валиде. - Что Хюррем ему сказала? Как она добилась того, что Сулейман вместо того, чтобы задушить её, ещё больше к ней проникся?! Что же происходит между ними, Дайе? - Это любовь, Валиде Султан. – смело ответила Дайе. Увидев, как Госпожа бросила в её сторону укорительный взгляд, Дайе не отступила от своего убеждения. – Нам может это не нравиться, возможно, мы никогда не примем их чувства и не согласимся с ними, но мы не можем больше закрывать глаза, Валиде Султан. Мы не можем больше отрицать очевидное – Повелитель всем сердцем любит Хюррем, как никого и никогда не любил. Он всегда будет следовать за ней, также как и она за ним. Любовь Повелителя необъяснима, безгранична, глубока́. Тому, что захочет отнять у него эту любовь, придётся сжечь его душу, ибо душа Повелителя – это Хюррем. А тем временем Сулейман и Хюррем и знать не знали, что вокруг них кипели такие страсти. Могли ли они думать о чём-то ещё, наслаждаясь дерзким, порывистым поцелуем?! - Тебе от меня не сбежать Хюррем. Куда бы ты не ушла я везде найду тебя. Из-под земли достану, если нужно. Потому что ты – моя. Моя... Моя! – шептал Сулейман, растапливая её губы горячим поцелуем. - Я до смерти буду твоей, Сулейман. Но не ведись на пустую притворную красоту случайных женщин. Не разменивай свою и мою жизнь на них, Сулейман. Не заблуждайся, чары одалиски обманчивы, они развеются с наступлением утра. А я останусь. Я буду всегда. Когда-нибудь ты поймёшь, что есть люди, которые никогда не предают. Но для этого придётся пройти через очень много предательств. Когда-нибудь ты поймёшь, что внешний блеск - ничто по сравнению с внутренней красотой. Всё, что снаружи - это до первого дождя. То, что внутри - горит вечно. Пусть даже оно угасло до едва заметных тлеющих угольков, но сто́ит только подуть губами и огонь постепенно разгорится и согреет тебя. Сулейман, ты думаешь, что я пытаюсь управлять тобой, что я осознанно делаю тебя слабее? Ты думаешь, что моя любовь обезоруживает тебя и делает беспомощным перед этим миром? Но когда-нибудь ты поймёшь, что доброта, нежность, любовь и забота - это проявление внутренней силы, а не слабости.