Лагерные байки

Тем, кто остался, мои слёзы, Я выбрал жизнь, но слишком поздно, Нас раздавило чужое небо, Чужое небо — мои слёзы.(с) Торис прокашлялся в кулак и тихонько постучал в дверь кабинета директора. Не услышав никаких признаков движения, литовец стукнул костяшками по двери сильнее, после чего приоткрыл дверь и опасливо заглянул внутрь. Брагинский сидел за своим письменным столом, подписывая какие-то бумаги. Делал он это скорее на автомате, не вчитываясь в текст документов. На лице его отсутствовали всякие эмоции, видно, его мысли сейчас были далеко отсюда. Лоринайтис еще раз прокашлялся, тем самым обращая на себя внимание Ивана. Тот вздрогнул от неожиданности и, увидев литовца, добродушно улыбнулся. -Ну, чего тебе в такой-то поздний час? Товарищи опять спать не дают? Торис отрицательно помотал головой. -Их вообще в комнатах нет, - поняв, что сейчас собственноручно заложил своих друзей, он стыдливо опустил голову в пол и сцепил руки за спиной в замок. Иван удивленно приподнял бровь. -А ты знаешь, куда они пошли? – голос директора слегка дрогнул. Он догадывался. -Вы же сами знаете, - тихо ответил литовец. Брагинский стукнул кулаком по столу, отчего Лоринайтис вздрогнул и зажмурился. Иван запустил руки в волосы и широко раскрыл глаза, ставя локти на стол. «Вот идиоты! Их же грохнет этот чокнутый немец! О, мать честная, зачем я вообще со всем этим связался?!», - мысли в голове Брагинского свелись к одному решению: спасать этих «несмышленых оболтусов» -Торис? – спокойно начал Иван, поднимаясь из-за стола. Парень поднял голову и, посмотрев на директора, кивнул в знак того, что он его слушает. -Ты пойдешь со мной за своими друзьями? – спросил Брагинский, натягивая куртку поверх рубашки. Лоринайтис улыбнулся и закивал в знак согласия. Байльшмидт и Лукашевич шли по лесу в заброшенном лагере, то и дело спотыкаясь о массивные корни деревьев, выступающие из земли, а иногда врезаясь лбом в очень низко растущие ветки. Их было совсем незаметно, так как густая зеленая листва не пропускала ни единого лучика тусклого света луны. -Scheisse, - зло протянул Гилберт, ударяясь об очередную ветку лбом, - это невыносимо! Мне это уже поперек горла. Феликс остановился и посмотрел на немца. -А мне, по-твоему, нет? Но мы же должны найти Сашу и Штефана...- речь поляка теперь не изобиловала всякими жаргонами. -Да вообще, с какого хрена я пошел с тобой? – не без злости спросил Гилберт. -Ну что ты как баба ноешь? – Лукашевич фыркнул и отвернулся от Байльшмидта, о чем потом очень пожалел... наверное. Немец не выдержал и, положив поляку руку на затылок, хорошенько приложил того носом об одно из деревьев, перед которым они стояли. Феликс хрипло застонал и съехал по стволу на землю, не подавая признаков жизни. Видимо, он был без сознания. -Никогда не смей называть меня бабой, - прошипел Гилберт, отряхивая руки как от грязи. Вдруг из-за кустов послышалось хлопанье. Как аплодисменты, только от одного человека. Из кустов вышел высокий человек, лет сорока на вид. Он ухмылялся. -Sehr gut, mein Freund, - произнес он, ухмыльнувшись шире, - приложил так приложил. - Да какой я тебе нахрен «Freund»? - ответил Гилберт. Собеседник немца хрипло засмеялся, засунув одну руку в карман джинсов. Байльшмидт уловил это движение и сделал шаг назад. Прямо за ним лежала огромная по объему ветка. Гилберт был готов защищаться. -Ты, по-моему, даже не знаешь, с кем разговариваешь, - сказал мужчина с сильным акцентом, в миг посерьезнев. -А должен? – ехидно спросил Гилберт, делая еще один аккуратный шаг назад. Мужчина вынул из кармана нож и провел пальцем по лезвию. Заметив это, Байльшмидт наклонился, не сводя глаз с незнакомца, и подобрал ту самую ветку, больше смахивающую на дубинку. -Должен, ты же слышал мой разговор с твоим директором, - проговорил мужчина, делая шаг навстречу Гилберту, поигрывая ножом в руке, - Олаф Штрауэр, помнишь?! -Ты ведь шутишь? – выдохнул Байльшмидт. Если перед ним стоит сам директор заброшенного лагеря, то сейчас ему придется ой как не сладко. По крайней мере, Гилберт знал, что перед ним стоит призрак, а не живой человек. И этот «нечеловек» способен вытворить все что угодно. -Да кто тут шутит, mein Fruend? – мужчина оскалился и приблизился еще на несколько шагов к Байльшмидту, махнув ножом почти возле его носа. Немец, к счастью, успел увернуться. Гилберт замахнулся и, сделав шаг и наклонившись, попытался всадить острый край ветки призраку меж ребер. Но Штрауэр отошел в сторону и с силой ударил по спине парня локтем, от чего Байльшмидт полетел на землю. Но он не стал так разлеживаться. Гилберт перевернулся на спину и выставил ветку в руках вперед, тем самым блокируя замах Олафа, который уже собирался воткнуть нож в позвоночник парня. Оба немца тяжело дышали. Байльшмидт оскалился и отважно посмотрел в глаза Штрауэру. Тот ухмыльнулся в ответ и прошипел: -Идиот, - чем очень обрадовал Гилберта. Хотя бешеная улыбка директора была последним, что он увидел в своей жизни. Он ослабил оборону, и Олаф, сделав неуловимое движение рукой, воткнул нож по самую рукоять в шею парня. Что-то противно хрустнуло. Душераздирающий предсмертный хрип не слышал уже никто. Директор испарился на месте вместе с ножом. В шее Байльшмидта теперь красовалась рваная рана, из которой хлестала темно-бордовая кровь, делая траву вокруг бездыханного тела красного оттенка. Иван и Торис остановились возле края бассейна. То, что открылось их взору не входило ни в какие рамки нормального. Ганев все никак не мог отпустить румына. Кровь на его руке уже давно засохла и впиталась в свитер. Щеки его покраснели от слез, но он уже не плакал. Уже не хотелось. Арловский же сидел на коленях, держа Калиша за руку и низко склонив голову. Он закрыл глаза и ничего не говорил. Брагинский сказал литовцу следовать за ним и спустился по стенке бассейна на дно. Услышав, что кто-то идет, руки Саши затряслись. -Эй, ребята, успокойтесь, свои, - как можно бодрее в данной ситуации произнес Иван и попытался улыбнуться. Рядом стоящий Торис молчал и смотрел себе под ноги. Ему не хотелось смотреть ни на труп, ни на подавленных друзей. Он чувствовал, что и сам сейчас расплачется. Николай поднял голову на брата и тихо спросил: -Успокоится? -Ну да, - пожал плечами Брагинский, присаживаясь на корточки рядом с парнями и кладя руку Александру на плечо, от чего тот вздрогнул и глубоко вздохнул. -У нас друга убили, а ты говоришь успокоиться?! – прокричал даже для самого себя слишком громко, - А если бы убили, например, Ольгу, ты бы тоже сказал успокоиться?! Иван замахнулся и наотмашь ударил Николая по щеке. -Никогда не смей разговаривать со мной в таком тоне, а тем более говорить что-то подобное про свою сестру, - спокойно сказал Брагинский брату. Тот наклонил голову еще ниже. Торис, наконец, решился подойти к ним. Он встал рядом с Николаем и немного опасливо коснулся его плеча. Потом опустился рядом с ним на корточки и приобнял за плечи. -А где остальные? – спросил Иван. -В лесу, - тихо пробормотал Арловский. -Торис, останься, пожалуйста, с Сашей, - Брагинский поднялся и посмотрел в сторону леса, - Коль, пойдем со мной. Белорус кивнул. Он еле поднялся, а дрожь в коленках никак не давала нормально стоять. Немного привыкнув, Николай пошел за Иваном, уже поднимавшийся по стенке бассейна. Брагинский замер. Такого зверства он не видел еще ни разу. Ту опушку, где директор-призрак расправился с немцем, Иван с Николаем нашли довольно быстро. Немец лежал, широко открыв глаза и рот. Из раны кровь еще лилась, но не так сильно. Вся белоснежная футболка была теперь ярко-бордовой, как и трава вокруг бездыханного тела. Феликс все еще был без сознания. Он лежал возле одного из деревьев, лицом в ствол. Он не двигался, но понять, что он жив было можно. Поляк дышал, хоть и очень слабо. Николай только хотел выглянуть из-за спины Брагинского, что бы посмотреть, на что он там смотрит, но Иван этого не хотел. Он закрыл ладонью брату глаза. -Да я что, маленький, по-твоему?! – негодовал Арловский, пытаясь скинуть руку брата с глаз. Ему это удалось. И то, что он увидел, повергло его в глубокий шок. Николай замер и наклонил голову слегка в бок. Потом опасливо посмотрел на Ивана и, нервно улыбнувшись, спросил: -Они же ведь прикалываются? Брагинский не ответил. Тогда Коля подбежал к мертвому немцу и вцепился в его бордовую от крови футболку, начиная трясти того, сопровождая это все нервными смешками. -Ну, очнись, фашист! Ты же прикалываешься, правда? Ведь правда?! – истерике Арловского не было конца. По его щекам вовсю струились слезы, а он продолжал безумно улыбаться и трясти уже давно мертвого друга, забрызгивая свою рубашку и джинсы кровью. Брагинский даже не пытался этого прекратить. Он, пытаясь не обращать внимания на рыдания брата, подошел к Феликсу и нащупал у него пульс. Живой. Единственное, что порадовало за сегодняшнюю ночь.