Когда зеленый не горит...

      Неделя тянулась бесконечно медленно. Учеба, танцы, дом, учеба… Тетка больше разговора об историке не затевала, Ира – боялась даже имя его упоминать, хотя очень хотелось узнать причину тетиного любопытства. Смелости не хватало.       Собственно, ее не хватало даже на то, чтобы попытаться разобраться в себе, не говоря уже о других…       Куратора Ира больше не видела. Даже мельком. Но из головы он не шел. И любые мысли упрямо перескакивали на его персону. О нем напоминало абсолютно все: водруженный как святыня на подоконнике рюкзак, до которого она, после ухода тетки на дежурство, долго не решалась даже дотронуться, все ходила вокруг, словно он был каким неведомым древним артефактом из книжек; тетрадь по истории, наполовину состоящая из закорючек и прочих плодов ее творчества, и вторая – для дополнительных занятий, в ней тут и там синели надписи, сделанные другой рукой, аккуратным мелким почерком (как оказалось, преподаватель терпеть не мог красную пасту и вне колледжа предпочитал пользоваться обычной синей, Ире когда-то (целую вечность назад) даже нравилось думать, что это стирает неравенство учителя и ученика); любое упоминание каких бы то ни было исторических событий на других лекциях; даже запах, который врезался в память и теперь мерещился везде и всюду… Ира оглядывалась по сторонам, морщилась и мотала головой, каждый раз убеждаясь, что ей всего лишь почудилось.       Пятница показалась совсем несносной. Тянулись пары, неожиданно совершенно неинтересные и невозможно нудные. Тоскливые. Ира послушно достала тетрадь, какой-то нужный учебник, сжала в кулаке любимую ручку и уселась за парту. Олеся покосилась на подругу, нахмурилась. Она уже не раз пыталась с Филипповой поговорить, но натыкалась на неизменное «Все в порядке», вымученную улыбку и явное нежелание ничего объяснять. Даже порывалась вытащить Иру на улицу, но та только отмахивалась.       Чернова поджала губы, став еще более встревоженной и сосредоточенной, и уже открыла рот для новой попытки, но ее прервали бесцеремонным восторженным воплем:       – В понедельник истории не будет! – Штейн залетела в класс, даже не подумав поздороваться с сидящим за столом преподавателем. Благо, лекция еще не началась. Потом замерла, все с той же сияющей улыбкой обернулась, когда поняла, почему Темка не очень-то вежливо указывает пальцем куда-то за ее спину, кивнула: – Здрасьте, – и, не дожидаясь ответа, приземлилась за свою парту.       Курс загалдел. Ярче всего в общем гуле прослушивалась радость. Конечно, не нужно идти к первой паре. Не нужно готовиться к уроку…       Ира уставилась в раскрытую уже тетрадь. А что она? А она металась между мучительным желанием его увидеть и отчаянным осознанием, что не посмеет даже глаза на него поднять. От одной только мысли, что придется сидеть на его уроке, пусть на последней парте, но… От одной только мысли хотелось провалиться под землю. Как ей теперь себя вести? Наверное, самое разумное – так, будто ничего и не было вовсе. Но вот только как это сделать?       – Штейн, откуда инфа? – чавкая жвачкой, прищурился Игорь, которому в этот самый понедельник предстояло отвечать.       Настя хитро прищурилась. Сколько Ира ее знала, она всегда так делала, никогда не отвечая на подобные вопросы. Да и к чему, если все и так понятно?       Впрочем, девушку сейчас куда больше волновало другое: как провести эти неожиданно освободившиеся часы. Она и не догадывалась, что так привыкла к этим чертовым дополнительным. Пары закончились, проползли, хоть и медленно, нехотя, но миновали, Олеська куда-то убежала, кажется, к Стасу, если это имя ей не почудилось в речи подруги, и Ира вдруг обнаружила, что ей совершенно нечем занять этот вечер. Она бездумно брела по улице. Кроме дома и пойти-то было больше некуда. Но как назло идти туда вовсе и не хотелось. Там темно, страшно и пусто…       К вечеру прояснело, снег по краю тротуара морозно скрипел под ногами. Совсем скоро должны были появиться первые звезды.       А ведь именно такой вечер был тогда – замечательный вечер. Если бы не следы протекторов на асфальте. Ира совершенно точно помнила, что такие остаются, когда машина резко трогается с места, значит, ее ждали. Нет, она определенно сходит с ума! Наверное, она даже совершенно в этом уверена, это были всего лишь ночные гонщики, резко сорвавшиеся с места и просто не успевшие затормозить на светофоре. Только и всего. А она надумала себе бог знает чего, идиотка. Олег Дмитриевич ее спас. А потом еще отогревал у себя дома. Ира поймала себя на идиотской улыбке и обнаружила, что прижимает руку к горящей щеке. Слишком уж хорошо вдруг вспомнился тот вечер. Сильные руки, обеспокоенный взгляд, теплые надежные объятия. Она только согрелась, даже, кажется, задремала немного, забывшись, как снова стало холодно, когда он пересел и стал донимать своими вопросами!       Дверь подъезда таинственно проскрипела что-то неразборчивое, пропуская девушку внутрь. Слабенькая лампа, которую, как ни странно, еще не успели свинтить, поливала лестницу тусклым рыжеватым светом. Ира вздохнула и нехотя поплелась на свой этаж.       – Привет, – шедший навстречу парень отсалютовал рукой, заодно отбросив назад светлую прядку, выбившуюся из хвоста.       Филиппова, подняв наконец глаза от ступеней, невольно улыбнулась:       – Привет.       Он переехал совсем недавно, к Ираиде Степановне этажом выше. Снимал комнату. Приятный молодой человек. Вчера вот помог донести до дома пакеты из супермаркета. А еще у него длиннющие светлые волосы. Ира настолько светлого естественного оттенка никогда и не встречала, словно крашеные… или на солнце выгорели.       И в шапке она его еще ни разу не видела. Капюшон, правда, накидывал время от времени.       – Что-то ты «рано», – добродушно улыбнулся молодой человек.       Ира только вздохнула, поняв шутку, и призналась:       – Обычно еще позже.       – Рисково, – новый знакомый неодобрительно покачал головой.       – Что здесь может случиться? – с невольной улыбкой пожала плечами девушка. – Да и меня обычно провожают.       Парень немножко сник. И честно, хоть и шутливо признал:       – Жаль, а я хотел к тебе в телохранители напроситься.       – Мне такие услуги, боюсь, не по карману, – в тон ему откликнулась девушка.       Что молодой человек сказал бы в ответ, Ира так и не узнала, потому что именно в этот момент ему позвонили и он, коротко извинившись и попрощавшись, заторопился вниз, на ходу что-то объясняя по телефону.       Проводив его взглядом, девушка дошла наконец до своей квартиры.       Она оказалась права: дома ее встретили тишина и пустота. Только в коридоре как обычно горел свет – маленькое бра в зеленом абажуре. Ира невольно улыбнулась – именно такие лукавые огоньки частенько загорались, кажется, во взгляде куратора. Что же ей теперь делать?       Филиппова бросила сумку на пол, скинула сапоги и протопала на кухню. Привычно нащупала выключатель и на мгновение зажмурилась, когда стандартную кухоньку хрущевки залил электрический свет. Так-то лучше. Теперь можно со спокойной душой выключить лампу в коридоре. И перестать наконец во всем видеть напоминание о мерзком наглом преподе!       Ира с досады стукнула по косяку кулаком, зажмурилась от боли и зажала ноющую ладонь другой рукой. Поразмыслив, налила в стакан воды из серебряного графина и забралась на подоконник.       Черт побери, это была его инициатива! Девушка сжала кулаки, зажмурилась на мгновение и прижала ладони к горящим щекам, уставившись в одну точку перед собой… Может, и его, да только она сбежала как последняя трусиха, не позволив ему объясниться. Испугалась. Чего? Поцелуя? Того, что он на этом не остановится? Он уже остановился – иначе сбежать не смогла бы… наверное… Или того, что это всего лишь наваждение? Что он извинится, скажет, что подобного больше не повторится. И все разрушит. Потому что – она знала – он приложит все усилия, чтобы сдержать слово. И… Так чего? И как теперь ей вести себя? Как быть, когда хочется провалиться сквозь землю при одном только воспоминании?       Ира не знала.       А теперь… Что ж, у нее еще неделя, чтоб окончательно себя запутать и замучить…       – У нас история!       Глядя на сияющую физиономию однокурсницы, Ира невольно усмехнулась: похоже, Штейн в восторг приводила абсолютно любая неожиданная новость. Даже история не по расписанию – в среду, вместо… русского, кажется.       Чего нельзя было сказать об однокурсниках. Поток недовольно загалдел, кое-кто предложил послать препода далеко и надолго по известному адресу и отправиться в какое-нибудь более уютное место пить чай или чего покрепче, сославшись на то, что их не предупредили. Любители рисковать, впрочем, услышаны не были: к концу семестра даже самые заядлые гуляки уяснили, что прогулы неминуемо придется отрабатывать, а учить лишнюю пару-тройку параграфов, попутно конспектируя, готовить доклад на несколько страниц или еще чего похуже – никто желанием не горел. Посему ребята, хоть и недовольно бурча, все же покорно поплелись на второй этаж.       У Иры сердце ухнуло в пятки, когда до нее наконец дошел смысл сказанного. История. А она так надеялась…       В голове, пульсирующей жилкой у виска, забилась мысль: «Уйти». Сбежать! Только бы не видеть его, не чувствовать, как предательски горят щеки, не задыхаться от захлестывающих эмоций…       Увы, осуществить задуманное не хватило решимости. И через пять минут девушка сидела за своей партой в ожидании появления Олега Дмитриевича, отчаянно надеясь, что заливающая лицо краска при электрическом свете не так заметна, хотя бы от учительского стола. «Добреньких» однокурсников она как-нибудь еще стерпит, а вот препода… вряд ли.       Олеська легонько ткнула подругу локтем в бок, заставляя поднять глаза от парты и торопливо подняться.       – Здравствуйте. В ногах правды нет, – махнул рукой Жемчугов, выходя из лаборантской. – Все в сборе? Надеюсь, вы догадались оставить опоздавшим записку?       Это Ира услышала, хмыкнула, на мгновение вынырнув из собственных невеселых мыслей. Догадались, наверное. У них же есть Олеся Чернова, которая имеет обыкновение думать обо всем сразу. Это особенно удобно, когда старосты прогуливают, болеют или просто ничего не соображают, как она сейчас.       – Раз я сегодня за филолога, на следующей паре расскажете мне о происхождении данного выражения.       Ира фыркнула. Спросит. Про Петра Первого, по крайней мере, не забыл. Интересно, он хоть о чем-нибудь когда-нибудь забывает? Хотя бы кота накормить?       Тяжелый, усталый зеленый взгляд прошелся по сидящим за партами притихшим студентам, задержался на Ире. Той даже показалось, что его обладатель помрачнел еще больше.       – Филиппова, задержитесь, пожалуйста, после урока, – равнодушно попросил он.       Ира судорожно сглотнула и с усилием заставила себя кивнуть.       Он почему-то не стал даже намекать на проглоченный язык, вполне удовольствовавшись немым согласием. Искать причину было страшно. Смотреть ему в глаза – стыдно. И девушка снова нашла спасение в лакированной поверхности стола, тут и там покрытой царапинами, полустертыми или недописанными признаниями и оскорблениями и прочими плодами посещавшего студентов с завидным постоянством разрушительного вдохновения.       – Что ж, раз уж наша встреча стала для вас неожиданностью, теста сегодня не будет.       Увы, воображению это не помещало. Девушке даже смотреть на него не нужно было. Она и так точно знала, что он сидит сейчас за своим столом, закатав рукава рубашки, уперев локти в стол и сцепив руки в замок перед лицом, и обводит притихший поток долгим внимательным взглядом.       Молчание длилось недолго.       – Свиридов, помнится, вы клятвенно заверяли меня на прошлой паре, что подготовите к следующей качественный ответ. Как поживает ваша клятва?       Странно, но сегодня смешинки в его голосе казались совсем колючими. Впрочем, что именно он говорит, девушка скорее догадывалась, почти против воли вслушиваясь в интонацию и пропуская мимо ушей смысл.       – Мы только что узнали, что у нас история, – пожал плечами паренек.       Жемчугов некоторое время молча рассматривал его поверх привычно сцепленных пальцев, потом устало вздохнул:       – Что ж, я не столь наивен, чтобы не понимать, за какое время вы предпочитаете готовить домашнее задание. Даю фору до следующей недели. Это последний срок, Игорь. Итак, кто мне назовет имя предпоследнего… – мужчина умолк.       Олеська толкнула подругу локтем в бок, подбородком указав в сторону учительского стола. Ира послушно посмотрела в предложенном направлении: Жемчугов задумчиво наблюдал за самозабвенно что-то строчившей в телефоне Верой, потом взял со стола какую-то книгу, открыл, пролистнул несколько страниц и, неторопливо подойдя в столу, где сидела Зайцева, положил книгу перед ней.       – Как я понимаю, моя речь вам совершенно не мешает, поэтому, думаю, для вас не составит труда прочитать вот этот любопытный параграф и проинформировать всех нас на счет его содержания в конце пары.       Вера открыла рот, закрыла. И молча уткнулась в лежащую перед ней книгу.       Где-то рядом прошелестело довольное: «Так и надо!» – и Филиппова вновь провалилась в вязкие раздумья, едва ли уловив за всю пару хоть что-то из материала лекции.       Ира, подперев голову рукой, бездумно вырисовывала в тетради непонятные закорючки…       – Филиппова!       От сильного, поистине дружеского толчка в бок (которого уже за эту пару?), девушка поморщилась, с трудом оторвала глаза от тетради, так и не рискнув поднять их выше скрещенных на груди рук стоящего в двух шагах от их парты педагога. Почему-то успела подумать, что он сейчас обязательно поблагодарит Олеську, заставив саму Иру краснеть от стыда.       Но он этого делать не стал. Поэтому пришлось садиться ровно, поднимать голову и… встречаться с ним взглядом. Было мучительно стыдно. Еще хуже было то, что он, судя по интонации, сжатым так, что желваки проступали, зубам, обжигающе-равнодушному выражению лица и тяжелому, изучающему взгляду – злился. А меньше всего на свете она сейчас хотела бы слушать колкости. Тем более – от него.       Ира уже готова была к самому худшему, надеясь только, что ей хватит сил не разреветься.       Но вместо них последовало вполне миролюбивое:       – Будьте любезны, намочите тряпку, – и Олег Дмитриевич протянул ей озвученный предмет.       Девушка, ошарашенная, плохо понимая, чего он нее хотят, послушно кивнула, медленно встала.       – Но ведь я же дежурю! – неподдельно возмутилась Вера, оборачиваясь всем корпусом назад, почти вскакивая с места от негодования.       Мочить тряпку, ходить за мелом и прочие мелочи – святая обязанность дежурных. Еще со школы. По той простой причине, что тебя не только в это время не вызовут к доске, но можно еще и немножко задержаться. Правда, в данном случае это наверняка грозило вылиться в шуточки (а в случае совсем наглой задержки – даже в ответ у доски по любой из ранее пройденных тем), но даже законными тремя минутами отдыха никто делиться по доброй воле не желал.       – В данный момент, Зайцева, ты идешь к доске и никуда дальше идти не можешь, – невозмутимо осадил ее преподаватель, даже не повернув головы.       Увы, намек понят не был.       – Но вы могли бы сначала…       Жемчугов окончания фразы дожидаться не стал:       – У Филипповой на данный момент достаточно оценок. Когда-нибудь я обязательно посоветуюсь с тобой. А сейчас не тяни время, нам очень любопытно послушать, что же такого интересного ты вычитала в книге за полтора часа.       Вера фыркнула, встала, демонстративно распрямив плечи, изящно перекинула за спину распущенные черные волосы и с выражением и осознанием собственной важности продекламировала:       – Рубеж девятнадцатого и двадцатого веков ознаменовал…       – Подожди, – чуть раздраженно прервал студентку мужчина, потом снова обернулся к Ире: – Филиппова, чего застыла? Тряпка ждет.       Девушка вздрогнула, часто заморгала, перевела наконец взгляд на протянутую к ней руку и с усилием заставила себя взять тряпку. Рука предательски дрожала. Вдобавок ко всему она случайно задела пальцы мужчины, теплые и чуть шершавые, и едва не выронила многострадальный кусок ткани. На потеху всему потоку, который с живым интересом наблюдал за немой сценой передачи госимущества. Не выронила, даже руку не отдернула, хотя очень хотелось. Но все равно залилась краской и буквально выбежала из кабинета.       Опомнилась только в туалете. Бросила тряпку в раковину, шумно перевела дыхание. Ее трясло. За каким чертом он это сделал? Не мог кого другого попросить? Зайцеву ту же после ответа отправить? Или хотя бы оставить тряпку спокойно лежать на полочке у доски, откуда ее можно было взять, не касаясь его и не краснея хотя бы от этого? Подумав, дрожащей рукой открыла холодную воду, подставила ладони, сложив их горстью, чувствуя, как немеют пальцы и от их кончиков по телу растекается холодок. Кажется, спустя вечность, глубоко вздохнув, как ныряльщик перед погружением, зажмурившись, вылила набравшуюся в ладони воду на лицо. Это немного привело в себя. Во всяком случае щеки жечь перестало. И можно было наконец заняться делом. И она торопливо, насколько позволяли деревенеющие в ледяной воде пальцы, прополоскала тряпку.       В кабинет девушка шла, как приговоренный к смерти – на эшафот. Ноги подгибались и плохо слушались, отчаянно хотелось свернуться на полу калачиком и разреветься, но она, упрямо вздернув подбородок, медленно приближалась к… позорному столбу. У самой двери остановилась, убрала заметно дрожащей рукой выбившуюся из косы прядь, и неожиданно нашла для себя решение. Все оказалось проще простого: глубоко вдохнуть, представить, что ты всего лишь выходишь на сцену и мысленно попросить у кого-то поддержки, а потом медленно, насколько возможно медленно, выдохнуть, словно свечку задувая. С танцами всегда прокатывало.       Это действительно помогло. По крайней мере она не сбежала малодушно, а вошла внутрь. В классе царила тишина, куратор сидел за столом, лениво переворачивал страницы «склерозника», не то слушая, не то размышляя о чем-то своем, Зайцева с книгой в руке что-то с выражением бубнила, стараясь, однако, поменьше подглядывать, остальные внимательно слушали. Что же такое тут произошло, пока ее не было? Когда она укладывала аккуратно свернутую тряпочку на место, Жемчугов поднял глаза от записной книжки, едва заметно кивнул и снова погрузился в чтение.       Зайцева предпочла на Иру вовсе не смотреть, по-видимому, чтобы не отвлекаться от ответа. Вот и хорошо. Девушка спокойно вернулась на свое место. Даже успела уловить, что Вера рассказывает об экономической и прочих ситуациях на рубеже веков. Наверное, это можно было считать добрым знаком.       Не успела Вера договорить, получить парочку дополнительных вопросов и заслуженную пятерку и, сияя от гордости, вернуться за парту, как звонок возвестил законный перерыв. Жемчугов оглядел притихших в ожидании студентов, нагрузил домашней работой и милостиво отпустил восвояси.       Ира собирала вещи медленно, как в полусне. В голове вертелась туча догадок, на языке – полтысячи слов, ни одно из которых она никогда не решится озвучить… Олеська, от которой не укрылось выражение лица подруги, ничего не спрашивала, но и покидать кабинет не торопилась, так же медленно скидывая канцелярию в свою необъятную сумку.       Преподаватель беззвучно закрыл ежедневник и, поправляя сползший рукав, внимательно посмотрел на девушек. Чернова как ни в чем не бывало застыла рядом с партой, несмотря на то, что сумка была уже собрана, покидать кабинет без Филипповой девушка явно не собиралась. Хорошая у нее подруга. Олег хмыкнул, что ж, захочет рассказать – все равно расскажет. Это ее право и ее дело.       – Ирина, я хотел попросить прощения за инцидент на прошлой неделе.       Шатенка крупно вздрогнула и, замерев с зажатой в руке гелевой ручкой, подняла на куратора большие испуганные глаза. Мужчина смотрел прямо, и видно было, что он абсолютно искренне раскаивается в случившемся.       Ира, стараясь взять себя в руки, нервно сглотнула и на мгновение прикрыла глаза. Открыла. И, глядя в пол, пролепетала:       – Все в порядке, Олег Дмитриевич.       Жемчугов тяжело вздохнул, вероятно, как-то по-своему объяснив для себя ее поведение, и заговорил снова:       – Я предлагаю вам выбор. Во-первых, могу порекомендовать вам другого репетитора, – заметив, как девушка напряглась, он вздохнул: какого еще мнения она может быть о нем? – и пояснил: – Татьяна Борисовна Ерофеева, мой бывший научный руководитель, сейчас работает в музее. Она очень сильный историк. Во-вторых, – преподаватель нервно сцепил пальцы рук в замок, – если вы все же не совсем разочаровались во мне как в педагоге, мы можем продолжить занятия в колледже, в спокойной рабочей обстановке. Или же я могу просто давать вам дополнительные задания на дом с последующей проверкой и разбором. Выбор за вами.       – Я… я подумаю, – растерянно отозвалась девушка и робко уточнила: – Можно?       – Конечно, можно, – Жемчугов хмыкнул и улыбнулся, совсем как на той фотографии. – Но желательно до завтра.       Ира кивнула и, чувствуя, как предательски защипало глаза, торопливо выскочила из кабинета, Олеся, молчаливо стоявшая рядом все это время, попрощалась и вышла следом.       Филиппову искать не понадобилось: она стояла на верхней площадке их любимой лестницы, уткнувшись лбом в холодное оконное стекло и бездумно следя за сыпавшими с неба крупными снежными хлопьями. Олеся бросила сумку и забралась на подоконник, сверху вниз внимательно глядя на подругу. Потом, поставив руки по бокам от собственных ног, нагнулась чуть вперед. Требовательно, чуть возмущенно поинтересовалась, вглядываясь в выщерблину на перилах:       – Ты можешь сказать, что все-таки случилось? – и с задорной улыбкой добавила: – Я думала, ты прямо посреди урока вскочишь и удерешь куда-нибудь.       Ира поморщилась. Врать не хотелось, но иначе было нельзя. Не говорить же правду, в самом деле? Она и без Ириной помощи такого надумает!       – Да мы обсуждали Норманнскую теорию и тут его девушка пришла. Не знаю, чего она там вообразила, но скандал знатный закатила, – как на духу выпалила девушка и невесело хмыкнула, сообразив, что последняя фраза явно не из ее лексикона. Обманывать подругу не хотелось. Но разве можно сейчас по-другому? Сказать, что... Ведь девушка же все-таки была! Ну, и пусть сестра, подумаешь. Она ведь и не врет почти…       Олеська подозрительно прищурилась. Выдала уверенное:       – Врешь, – но допытываться почему-то не стала.       И на том спасибо.       А ей предстоит выбрать. Прийти домой, включить ночник, забраться на кровать… А там тетя… И девушка вдруг неожиданно для самой себя попросила:       – Олесь, а можно к тебе?