Когда зеленый не горит...

      Его руки на талии. Он сзади, непозволительно близко. Она прикрывает глаза, чувствуя его дыхание – от ключицы вверх. И вдруг, резко распахнув глаза, словно очнувшись от наваждения, отталкивает его, в кружении отступая на несколько шагов. Замирает. Его шаг навстречу – ее, испуганный – назад. Синхронно. Глаза в глаза. В такт музыке. Она удаляется еще на шаг и нерешительно переступает несколько раз на месте, так что скоро снова оказывается в кольце его рук. Не давая времени прийти в себя, ее опрокидывают, поддерживая рукой за талию. И девушка потрясенно, потеряно замирает, уперев ладони в его грудь, не зная оттолкнуть или притянуть еще ближе. Его рука медленно скользит вниз, резко приводя в чувство и заставляя с силой оттолкнуть мужчину от себя. Попытка закружиться тут же обрывается: он снова нависает над ней, поддерживая под спину. Так близко… Ее рука помимо воли поднимается, обвивая его за шею. Он склоняется к ее губам… Но в тот момент, когда расстояния не хватает даже на судорожный вдох, его рука, мягко дотронувшись до ее щеки, скользит на шею, затем, едва касаясь, словно рисуя невидимую дорожку между грудей, снова оказывается непозволительно низко. И девушка, испуганно вздрогнув, толкает его в грудь и замирает в полуметре в вихре взметнувшейся юбки. Замирает в вечном кружении, через миг подхваченном кавалером, когда он обхватывает ее ноги под коленями, легко перенимая заданный темп, и поднимает даму вверх, так что широкие рукава темно-синего платья на вскинутых вверх руках сливаются в бесконечном полете в крылья. Кружение обрывается вместе с музыкой: парень замирает на одном колене, прижимая к себе девушку, вернув ей почву под ноги. Ее сцепленные руки мягко обвивают его шею.       Потрясенная тишина…       И взрыв аплодисментов.       – «Они сошлись. Волна и камень, стихи и проза, лед и пламень», – торжественно прозвучал голос парня-ведущего, неторопливо выходящего на сцену вместе с девушкой, не менее торжественно продолжавшей:       – Тьма и свет, день и ночь наконец-то смогли встретиться... Ведь именно в новогоднюю ночь, как известно, происходят чудеса и сбываются самые невероятные желания… – дальше Ира не слушала, едва переведя дыхание, юркнула из «предбанника» в коридор.       Устало привалилась к стене, прикрыла глаза.       – Мы справились, поздравляю нас, – весело оповестил знакомый голос.       Девушка, приоткрыв один глаз, скосила его на стоящего рядом молодого человека.       – От скромности не помрешь? – с легкой иронией поинтересовалась она.       Стас покачал головой, расстегивая ворот белой, покрытой витиеватыми золотистыми узорами рубашки. Потом, приобняв девушку за плечи одной рукой, потянул ее по коридору.       – Пошли посмотрим, что там за сказочка. Нам Олеська должна была места занять.       – Слушай, «День», – Ира послушно топала по коридору, вопреки обыкновению не пытаясь сбросить с себя тяжелую руку парня, – а без меня вы никак не можете обойтись?       – Никак, – безапелляционно заявил Белов. – Мы же только… «смогли встретиться», представляешь, какое разочарование постигнет детишек, если я заявлюсь один?       – Это что еще за экивоки? – вполне дружелюбно поинтересовалась девушка, скосив подозрительно прищуренные глаза на парня.       – На… «экивоки», – Белов осторожно убрал с ее лица выбившийся из прически завитый локон, – у нас бы не хватило времени.       Ира, видимо, слишком устала, чтобы быть готовой ко вполне обычным для Стаса шуточкам, поэтому на мгновение потеряла дар речи и смущенно покраснела, когда поняла, что он имеет в виду. А придя в себя, сочувственно посоветовала:       – Казанова, из образа выходить надо. А то, не дай бог, навсегда в нем останешься.       – Спасибо за заботу, – ухмыльнулся парень, шутливо гладя шатенку по макушке.       – Руку убери, – морщась, шепнула девушка, выворачиваясь из-под его руки. – Всю прическу испортил.       Стас насмешливо хмыкнул, но снова обнять не пытался. Вот и отлично: неприятно это и ненужно.       А все потому, что они уже входили в полутемный зал, и глаза студентки почему-то первым делом отыскали не подругу и два пустых кресла рядом, оставленных ею специально для друзей, а прямую спину куратора. Он сидел возле прохода, почти у самых пультов. Отблески заливавших сцену рамп едва достигали сюда. И лицо мужчины в этом неверном полусвете совершенно преобразилось. Плотно сжатые губы, откинутая на спинку кресла голова, полуприкрытые глаза… Весь его облик казался нереальным, завораживающим. Казалось, мужчина был поглощен происходящим на сцене. Во всяком случае, он даже не шелохнулся, когда ребята, крадучись, подсаживались к подруге.       На сцене Катя Сорокина с первого курса пела что-то про исполнение желаний и прочие новогодние чудеса. А Ира все никак не могла отвести взгляд от сидящего наискосок впереди мужчины. И надо же было, чтобы именно в этот момент он повернул голову! Их глаза встретились. Сердце замерло на миг и пустилось вскачь, так и норовя, кажется, выпрыгнуть из груди. Уголки губ мужчины поползли вверх, он вытянул сжатую в кулак руку перед грудью, так чтобы девушка могла видеть, и поднял вверх большой палец. Ира смущенно отвела взгляд, порадовавшись, что в зале темно и не видно ее горящих щек. И чего она так зарделась от простой похвалы? Хотя, если бы не улыбка, она ни за что бы не поверила, что куратор доволен – уж слишком мрачным и сосредоточенным он выглядел всего за мгновение до этого.       Но он еще ни разу не солгал. По крайней мере в оценках. Значит, все-таки понравилось. И почему для нее это так важно?       Придя к такому жизнерадостному выводу и так и не найдя ответ на мучивший ее вопрос, девушка попыталась сосредоточиться на происходящем на сцене. Но взгляд упорно притягивала фигура преподавателя. Он теперь скрестил руки на груди. И благодаря одному этому незамысловатому движению, снова стал таким привычным, близким… и недостижимо далеким одновременно.       Как же хотелось хоть один разок прикоснуться к нему!       Сидеть в зале сил не было. Стас мило «ворковал» (как насмешливо охарактеризовала их беседу Ира) с Черновой, и, воспользовавшись случаем, Ира выскользнула в коридор, непривычно пустой и гулкий. В нише ближайшего окна она остановилась, перевела дыхание, чувствуя, как потихоньку успокаивается сердцебиение и щеки перестают гореть. За окном неторопливо сгущались сумерки, в коридоре, где еще не успели включить свет, – тоже.       Если она успеет переодеться, пока все на концерте, то сможет спокойно слинять домой. И никто не будет уговаривать ее остаться на чаепитие. Все эти посиделки всем курсом Ира никогда не любила, но старалась «не отрываться от коллектива», как в шутку называла Олеська подобные акты самопожертвования. Вот только сейчас настроения совсем не было. Слишком уж многое произошло за эти полгода, чтобы Ира была в состоянии легкомысленно веселиться в компании однокурсников.       В кабинете никого не было, в лаборантской, куда девушка заглянула, прихватив с собой привычные джинсы и блузку, ¬– тоже. Облегченно вздохнув, Ира проскользнула внутрь. Сбросила душное темно-синее болеро на стоящие рядком вдоль стены стулья, потянулась к молнии на платье. И чуть не подпрыгнула, когда сзади раздался деликатный кашель.       – Вы… вы меня напугали, – пролепетала она, разворачиваясь и встречаясь взглядом с преподавателем.       – Подумал, что так будет лучше, – без улыбки пояснил он.       Девушка, сглотнув и залившись румянцем, кивнула. Лучше. Куда уж… Лучше было бы, если бы он совсем не приходил. Но он стоял здесь, напротив, а ее щеки горели, как в лихорадке. Какого ж черта! Да еще глаза эти цепкие зеленые так внимательно на нее смотрят, словно что-то прочесть пытаясь. Душу ведь наизнанку выворачивает, неужели не понимает?       – Это было… атмосферно, – наконец улыбнулся преподаватель. – Ты действительно восхитительно танцуешь.       Ира, еще больше засмущавшись, опустила глаза. Так и простояла, кажется, целую вечность, не зная, куда себя деть, глупо и трусливо уставившись в узор на линолеуме под ногами.       Молчание затягивалось. Олег Дмитриевич хмыкнул, прошел мимо неподвижно застывшей студентки – к окну.       – На чаепитие не останешься? – вдруг негромко спросил он.       Девушка робко подняла глаза на преподавателя. Он так и стоял, отвернувшись к окну, внимательно вглядываясь не то в устилавший двор колледжа снег, не то в отражение.       – Нет, домой… – Ира запнулась, прикусила губу и, помедлив, честно призналась: – не хочу притворяться счастливой, а сидеть с кислой миной и всем портить настроение – тем более.       Он понимающе кивнул.       Снова помолчали.       – А… – неуверенно начала девушка, но задать мучивший ее вопрос так и не решилась.       Не дождавшись продолжения, мужчина обернулся. Внимательно вгляделся в ее лицо, заставив снова густо покраснеть. Куратор в ответ на эту реакцию лишь чуть заметно улыбнулся.       – Не люблю массовые мероприятия, – пояснил он, правильно растолковав взгляд девушки. – Наши выступили, так что я счел свой долг выполненным и слинял.       А Филиппова вдруг рассмеялась, порядком смутив этим преподавателя. Теперь пришел ее черед читать по глазам.       – Ну… – улыбаясь, пояснила девушка его немой вопрос, – я никогда не слышала, чтобы предыдущий куратор вот так запросто говорил «наши». Это… очень приятно.       Олег Дмитриевич недоверчиво двинул бровью. И девушка еще кивнула для верности.       – Ну… спасибо.       – Вам спасибо, – смущаясь, пробормотала студентка.       – Мир? – мужчина улыбнулся. И Ира чуть не захлопала в ладоши, прыгая от радости: на его лице наконец-то была та самая улыбка – как на фотографии. Теплая и искренняя. Такой и в мороз отогреть можно, наверное…       – Мир… – чуть слышно пробормотала девушка, не в силах отвести от стоящего напротив человека взгляд.       Он шагнул вперед, замер. Потом как-то странно зажмурился и дернул головой.       – Ты хотела переодеться, кажется. Я подожду снаружи, – наконец оповестил преподаватель, кажется, спустя целую вечность молчания.       И голос… Ира удивленно округлила глаза. Ниже, чем она привыкла, чуть хрипловатый…       Мужчина как-то нервно улыбнулся, шагнул в сторону, намереваясь обойти неподвижно застывшую девушку и…       Лампочка прямо над головой Иры с громким хлопком погасла.       Девушка, вскрикнув, шарахнулась в сторону – к нему. И уткнулась ему в грудь, вцепившись в рубашку и крупно дрожа.       – Просил же поменять на лампы дневного света, – недовольно пробормотал себе под нос мужчина, вздохнул и, помедлив, осторожно коснулся ее плеча.       Девушка сильно вздрогнула и прижалась еще теснее.       – Тише… – он легонько погладил ее по спине, успокаивая. – Это всего лишь лампочка сгорела. Все хорошо.       Она замерла, прислушиваясь. Громко и нервно выдохнула в последний раз и чуть отстранилась, не спеша высвобождаться из объятий. В его руках было так тепло и спокойно. Совсем как она помнила. И запах…       Шатенка робко подняла голову. Куратор смотрел куда-то в окно. Его профиль высвечивала луна. Глаза, словно вобрав в себя ее свет или лучась своим внутренним, казалось, мягко светились в темноте. Губы, в каком-то десятке сантиметров, плотно сжаты. А руки, продолжавшие механически гладить девушку по спине, оставляли пылающие следы на обнаженной коже между лопаток.       Облизнув вдруг пересохшие губы, Ира попыталась отвернуться. И тут же его руки обхватили ее под грудью и притянули назад. Не вплотную.       – Не убегай, – горячий шепот обжег, отчего девушка сильно вздрогнула, и уха коснулись ничуть не менее горячие губы.       Страшно. Но бежать и не хочется. И что-то неведомое поднимается из глубины души, захлестывает, так что от одних только прикосновений становится трудно дышать и сердце готово выскочить из груди.       От ее близости, от медвяного запаха, от волос, коснувшихся щеки, когда он наклонился, сегодня завитых в упругие локоны и собранных невидимками к затылку – от всего этого сносило крышу. А когда она дернулась и его губы скользнули по уху, мужчина понял, что уже не в состоянии себя контролировать.       Легкими, невесомыми поцелуями он спускался по шее вниз.       А она лишь запрокинула голову назад, подставляя шею новым поцелуям. Олег тихо усмехнулся, снова опалив кожу дыханием, и притянул девушку ближе. Она замерла, чувствуя только, как колотится, как безумное, сердце и голова кружится, потому что воздуха катастрофически не хватает от того лишь, что его руки опускаются ниже, скользят по животу, который она тут же втянула, вздрогнув всем телом и судорожно выдыхая в оказавшиеся совсем рядом губы. Поцелуй… страстный, голодный…       Только когда оба начали задыхаться, он отстранился, давая короткую передышку. И тут же, едва касаясь кожи кончиками пальцев, медленно спустил бретельку с правого плеча, продолжая сладостную пытку невесомыми поцелуями.       Запрокинутая голова девушки покоилась теперь на его плече, она с тихим вздохом прикрыла глаза, утонув в наслаждении.       Слишком близко. Слишком горячо. Чувствуя, насколько он возбужден, неосознанно придвинулась вплотную. Краем сознания с трудом понимая, что творит, когда мужчина, глухо рыкнув, припал губами к ее шее, наверняка, оставляя засос. С припухших, искусанных губ срывается стон. Его руки по-хозяйски разгуливают по телу…       Теряя терпение, попыталась повернуться, чтобы тоже дать волю рукам. Но он не позволил.       – Ир, мы не должны этого делать, – прерывистый шепот, только еще больше распаляющий.       – Уг… Ах, – попыталась согласиться девушка, потому что он был прав, но сбилась на выдох, сорвавшийся с губ чуть слышным стоном. Только задним числом понимая, что провоцирует его еще больше, когда его рука проскальзывает в разрез платья.       Не выдержав – сил терпеть больше не было, – развернулась… И тут же оказалась прижатой к стене. А в следующее мгновение его жаркий, голодный поцелуй заглушает слабые протесты. И она зарывается пальцами в его волосы, отдаваясь сжигающей обоих страсти. Как же она, оказывается, скучала…       – Олег Дмитриевич, вы здесь? – дверь распахивают, подслеповато щурясь в темноту, потому что полоски света из кабинета явно недостаточно.