Когда зеленый не горит...

      Тетя часто вспоминала Диму, на полках стояло несколько его фотографий, много их было в альбомах, с дядей, с друзьями… Но в альбомы Ира не заглядывала, а фотографии на полках мало о чем говорили: внешность девушка помнила, помнила прямой веселый взгляд, лучистую улыбку – врач сказал, что она на пути к восстановлению памяти. Но на этом воспоминания обрывались – наверное, дальше было очень страшно. Больно. Тогда – страшно и больно.       А сейчас она, сидя на полу, привалившись спиной к кровати, медленно листала Димину тетрадь, переворачивала страницу за страницей, вчитываясь в строчки, в отдаленно знакомые аккуратные буквы. Кажется, от них тоже веяло уверенностью, спокойствием и жизнерадостностью…       Описание стояния на Угре заканчивалось очень точным планом. Ира невольно улыбнулась, поймав себя на мысли, что теперь может всего лишь по этим схематичным изображениям восстановить ход сражений и несражений.       Правда, мысль эта вполне ожидаемо вытянула за собой один незабвенный образ. Взгляд, от которого дух перехватывало, сводящий с ума запах его туалетной воды, ласковые и страстные прикосновения сильных рук, губ…       Чувствуя, как горят щеки и заходится сердце от одних только воспоминаний, девушка, зажмурившись, мотнула головой, поторопилась перевернуть страницу и…       С вложенной между тетрадными листочками фотографии на фоне каких-то зеленых зарослей, залитые ярким летним солнцем на нее смотрели четверо парней в полевой военной форме. Знакомых парней. Со знакомой фотографии.       Ира не верила глазам своим. Слева стоял Женька, фотографировал явно он: судя по позе, едва успел в кадр, и улыбочка хитрющая. А вот остальные, что их сфотографируют, не ожидали. В центре Димка – высокий кареглазый шатен – разговаривал с парнем чуть выше себя, но более худощавым. Оба успели только головы повернуть. Зеленые глаза второго с привычной насмешкой щурились на солнце, а черные волосы растрепаны, будто он только успел снять каску или из каких кустов вылез.       Четвертый участник так и сидел на корточках – поправлял шнуровку на ботинке, – но даже успел помахать рукой. И хоть светлые волосы были коротко подстрижены, но не узнать его Ира не могла: почти каждый день в подъезде встречались.       – Бред какой… – чуть слышно выдохнула девушка, не в силах отвести взгляд от цветного глянцевого листочка в своей руке.       Это была та самая фотография, которую она так смутно помнила. Та самая – из беззаботно-счастливого детства. Тогда мальчишки казались ей героями, богатырями из сказок, тогда она просто ими восхищалась, не понимая, какой опасности они подвергаются каждое мгновение.       Голова разболелась. Ира мучительно зажмурилась, бессмысленно сжав виски руками. Ощущение было, будто давление изнутри готово разнести черепную коробку вдребезги. Затошнило. Пришлось запрокидывать голову и заставлять себя дышать медленно и глубоко. Через силу. Принудительно заполняя легкие воздухом. Приступ отступил не сразу, оставив смутным напоминанием после себя болезненно пульсирующую у виска жилку. Но хотя бы дышать легче стало, и тошнота почти улеглась.       Девушка с опаской покосилась на все еще зажатую в руке фотографию. Уголок ее теперь был безжалостно смят. Успела подумать, что стоит положить ее под пресс, когда вдруг поняла, что вслед за фотокарточкой потянулась череда воспоминаний. Среди них и одно из самых ярких. Ей тогда лет шесть, наверное, было… или нет... Зажмурилась, потерла виски, мучительно вспоминая. Нет, мишки у нее тогда ещё не было, значит, в школу она не ходила. Всё-таки шесть? Или меньше? В общем, летом она как обычно приехала к тете. А на следующий день на пороге квартиры с самого утра (они, кажется, едва позавтракать успели) нарисовались трое мальчишек, шумных и веселых, как и полагается мальчишкам. С Жекой она уже была знакома целую вечность, а вот Санька и Олега встретила впервые. И все они казались ей, малолетке, такими взрослыми…       У мальчишек, разумеется, были какие-то свои планы, но возражать Александре Ивановне никто не стал. Это вообще была бы бесполезная, а то и самоубийственная затея. И Ира, как и полагается мелкой сестренке, чемоданом без ручки была прикомандирована к ребятам. Со строгим наказом следить в оба. И вообще всячески оберегать. Гуляли, казалось, долго и далеко, хотя шли-то всего лишь к горсаду… Особенно за ней, вроде бы, никто и не присматривал: ребят целиком и полностью захватила какая-то невероятно интересная идея. Во всяком случае ей так сначала казалось. Вот только для нее, совсем еще ребенка, она оказалась слишком сложной и от того скучной. Ей же очень хотелось поучаствовать, и было немножко обидно, что Дима вот сейчас спорит с этим лохматым черноволосым мальчишкой, а не рассказывает ей, как раньше, какую-нибудь сказку о том, что когда-то происходило в России. Да и спорит-то о чем-то ей неинтересном и совсем не понятном. Так и получилось, что мальчишки что-то увлеченно обсуждали, а она шагала себе впереди, то задумавшись о чем-то своем, детском, так что теперь и не вспомнить, то разглядывая веселые резные листочки на клумбах, то гоняясь за редкими цветными бабочками. Тротуар кончился, на светофор посмотреть она даже не подумала – она вообще о происходящем вокруг забыла – и…       Ее за капюшон резко дернули назад, как куклу. Мимо пронеслась, взвизгнув тормозами, какая-то зелёная машина, кажется, газель. Ира даже испугаться не успела. Парень тем временем отпустил ее капюшон, развернул за плечи к себе лицом, внимательно осмотрел и, присев перед ней на корточки, заглянул в глаза, которые тогда, наверняка, напоминали блюдца. Зеленые глаза его лукаво прищурились, и брюнет, все еще сжимая ее плечи, беззлобно, но строго пристыдил:       – Такая большая девочка, а правил дорожного движения не знает.       – Знаю, – обиженно надув по-детски пухлые губы, буркнула девочка, но вырываться не пыталась и глаз не отводила, завороженно глядя на мальчишку.       Она не помнила толком, что было дальше, сказал ли что-нибудь Димка – слишком размыто и скомкано. Но с той поры она никогда больше не переходила дорогу на красный. Вообще правила дорожного движения не нарушала. До этого лета, будь оно неладно.       Зато Ира очень хорошо помнила его удивительные глаза: травянисто-зеленые с темным, елово-сумрачным ободком по внешнему краю и искорками темно-зеленого у зрачка. С этими глазами она частенько встречалась на уроке истории, на дополнительных занятиях и не только, эти глаза ей снятся, эти глаза оберегают и поддерживают. В этих глазах так часто мелькает забота пополам со смешинками.       Девушка ещё раз посмотрела на фотографию и невольно улыбнулась. Тот самый мальчишка, но уже с необъяснимой мудростью в глазах, смотрел сейчас на нее с фотографии. Тот самый мальчишка, выросший в замечательного мужчину, преподавал ей историю… Тот самый…       Прижав фотографию к груди, девушка с улыбкой прикрыла глаза. Поморщилась недовольно, злясь и на все еще пульсирующую боль в виске, и на саму ситуацию, глупую и непонятную. Теперь хотя бы кое-что встало на свои места. Вот только вопросов меньше не стало. Почему Олег… Дмитриевич не сказал ей? Ведь наверняка узнал. Не мог же он не помнить тетю Сашу! Тогда почему? Почему ведёт себя как… да как придурок! Почему Сашка с ней будто заново знакомился? Да полно ещё всяких непонятных «почему», на которые у нее нет ответа! И, в конце концов, какого черта эта зеленоглазая наглая морда даже позвонить ей не подумал?!       Она немного успокоилась только к вечеру (благо, тетя была на сутках) и уснула, твердо решив завтра же добиться у историка ответов на все эти «почему». Ну, хоть на часть…

***

      Да уж, Оборотень – мастер задавать практически невыполнимые задачки. Вот и ломай теперь голову, как и за Иринкой приглядеть, да так чтоб никому на глаза особо не попадаться, и «спокойную недельку» обеспечить, а в придачу сделать так, чтобы в эту недельку начальству не приспичило его самого вызвать. А то ведь и в отпуске не отвяжешься.       Парень поморщился. Привычно небрежно собрал волосы в хвост, зашнуровал берцы и, прихватив куртку, вышел из квартиры. Тихое раннее утро, воздух уже пропитан весной: светом, запахом осевшего, подтаявшего на ярком солнце снега, поистине весенней сыростью и такими редкими в городах птичьими трелями.       Александр вдохнул полной грудью напоенный пробуждающейся жизнью воздух, на мгновение прикрыл глаза, позволив себе насладиться этим настоянным на радости покоем. Потом тряхнул светлыми волосами и зашагал по улице, не спуская цепких глаз с невысокой девчачьей фигурки чуть впереди. Устраивать сегодня представление с переодеванием он не стал, но и на глаза показываться не стремился, оставив последствия незапланированных встреч на волю случая. На маскарад просто не было и не будет времени. Да и настроения.       Ещё и со Светой встретиться нужно. И она – совершенно точно – будет мрачнее всех разгневанных богов вместе взятых…       Интересно, что на этот раз ей Оборотень наплел?       Помнится, пару лет назад он ездил к девушке в соседний город во время отпуска. И, кроме них троих, никто до сих пор не знал, что «девушка» эта носила усы и звали «ее» Сергей. Этот Сергей – Димкин университетский товарищ, попавшийся на удочку черных риелторов и едва не поплатившийся за свою беспечность жизнью. Сейчас никакой мифической девушкой Олег, конечно, прикрываться не станет. Но и посвятить по-человечески в свои гениальные планы он, разумеется, не соизволил. Или не успел? Опять сплошная импровизация… Эту особенность собственной работы Саша всегда недолюбливал. Впрочем, если учесть, что ему зачастую приходилось держать ситуацию на спусковом курке и вступать в игру, когда все средства были уже использованы, – нелюбовь становилась вполне объяснимой и понятной.       Дождавшись от угла колледжа, пока охраняемый им объект скроется внутри, Лопух облегчённо выдохнул, заметил боковым зрением, как неторопливо отъезжает притормозившая у обочины невзрачная отечественная машинка с грязными номерами. Иру ведут уже третий день, причем, довольно грубо. Это явно не Гений.       Поговорить бы с голубчиками по душам. Жаль, Оборотня поблизости нет. А сам он, как назло, не на колесах: приглядывать за пешим из салона автомобиля – не самая удачная идея. Только теперь за этой «шестеркой» даже пытаться следить глупо. Вообще следить за кем-то в одиночку – глупо. Ладно, девушку проводил, до конца четвертой пары ей ничего не угрожает (прогулы вроде не в ее привычках, во всяком случае, без раздражающих факторов в лице куратора, а форс-мажоров, судя по их расписанию и добытым сведениям, не предвидится), так что теперь самое время заняться второй половиной задачки. И, крутанувшись на пятках, мужчина зашагал в сторону ближайшей автобусной остановки.       Навязчивый гул мотора, вечная давка, какофония множества диалогов… Он уже успел отвыкнуть от всего этого. Но, пока водитель, судя по всему, шел по графику, стоять, держась за поручень, было вполне сносно. Взгляд лениво скользил по меняющемуся за окнами маршрутки пейзажу, сознание время от времени выцепляло чьи-то лица в салоне или на улице, хмурую сосредоточенность, мечтательную улыбку, обрывки фраз, подмечая мелочи, – сказывалась профессиональная привычка.       – Ма, ты достала! – капризно протянула милая, но чрезмерно избалованная девчонка, которую вообще непонятно каким ветром сюда занесло: всю такую расфуфыренную – в пыльную старую маршрутку.       Такие ездят на автомобилях, подаренных папиками или богатенькими родителями, в худшем случае – на такси, но никак не в общественном транспорте. Что толкнуло ее на столь отчаянный шаг – тайна, покрытая мраком. Разве что на спор… Девчонка то и дело брезгливо морщила носик и без умолку трещала по телефону, наверное, чтоб отвлечься от окружающего убожества. Не слушать ее болтовню, пожалуй, было труднее всего. А уж когда в его сторону ещё и глазками стрелять стали… захотелось приложиться лбом к этому самому поручню…       – Петр Васильевич, ваш груз уже в пути, – улыбнулась в трубку миловидная женщина в деловом костюме. Попрощалась все с той же улыбкой. И тут же набрав какой-то номер, устроила кому-то разнос, впрочем, в рамках приличия. Хотя явно могла и вне их.       – …не знаю, что делать… – горестно вздохнула моложавая женщина, разговаривавшая с попутчицей. Ничего конкретного она, разумеется, не сказала – о таком не говорят вслух да ещё и первому встречному. Но парню это и не требовалось – достаточно было услышанного, чтобы выйти следом за женщиной и настоятельно предложить помощь. Ноги сами вынесли на тротуар, пока сознание было занято обдумыванием увиденного и услышанного. И дело было вовсе не в последней фразе.       Это могли быть обычные бытовые проблемы среднестатистической женщины, ничего не значащий разговор, но, увы, выводы он сделал верные, как оказалось уже на второй минуте общения. А потому, опасаясь, что она так и не осмелится позвонить, парень сам связался со своим знакомым, что называется, по профилю, и передал напуганную даму из рук в руки.       – Эх, и давненько мы с тобой не общались просто так… – хмыкнул Лекс, пожимая парню руку и усаживаясь за руль.       Саша, коротко кивнув и хмыкнув:       – Майе – «привет», – махнул рукой.       И ободряюще улыбнулся сидящей в салоне женщине. Лекс – мужик толковый, один из немногих, кому удалось устоять перед соблазном, постоянно вращаясь среди криминала. Так что за свою случайную попутчицу молодой человек был спокоен. Хотя, говорят, случайных встреч не бывает…       Когда серая Тойота отъехала – Лекс на дух не переносил служебные машины, – увозя все ещё не отошедшую от изумления Людмилу Михайловну, Лопух мельком глянул на часы, выругался и поторопился к поликлинике, срезая путь через парк.       Чёткий уверенный шаг, армейская выправка. Но шел он при этом необыкновенно плавно и почти беззвучно – сказывалась многолетняя привычка.       Парень торопливо обдумывал план действий, когда его внимание привлекли две фигуры в отдалении: молодые люди шли ему навстречу на небольшом расстоянии друг от друга.       Тот, что шагал впереди, метрах в пятидесяти от Александра свернул на боковую аллею. Впрочем, и времени, и расстояния вполне хватило, чтобы как следует его рассмотреть. Темные волосы, собранные в хвост, насмешка в глазах и, похоже, не сходящая с лица самоуверенная улыбка – все это он уже видел. Станислава Белова трудно с кем-либо перепутать.       Со вторым молодым человеком они поравнялись через пару минут. И его легкомысленные кудри и дурацкую ухмылку на губах невозможно было не узнать. Вот только Волжин прошел мимо, будто и не заметил вовсе.       И это было странно. Но, если с Женькой, вернее его реакцией (ещё вернее – отсутствием оной) все было более-менее понятно, то ни черта не понятно, какого хрена рядом с ним делает Ирин партнёр по танцам.       А Александр мог бы поклясться, пожалуй, даже какой-нибудь конечностью, что эти двое совсем недавно о чем-то задушевно беседовали, с комфортом расположившись возле какой-нибудь пустующей детской площадки. О чем? Каким боком здесь замешан Белов? Парень тихо выругался. Какого кельтского идола эти двое могут делать вместе? Какого… вообще творится вокруг этой маленькой девчонки? И какого идола эти идиоты пытаются справиться своими силами?       Трогать Оборотня сейчас бессмысленно – придется самому наводить справки. Но через неделю Олег от разговора не отвертится. Лопух все же надеялся на разговор. Если один самоуверенный идиот на контакт не пойдет, худо будет обоим.

***

      Увы, узнать ей так ничего и не удалось. Дни тянулись медленно и неохотно, как увязшая в зубах ириска, а все потому… Девушка, устало вздохнув, уронила голову на руки. Винить в происходящем было некого. Вернее, виновников было, в общем-то, двое – она и Жемчугов, – но признавать это не хотелось. Она понимала Женьку, его негодование… Хотя его это не должно было касаться. Да и вообще, какого черта, если они друзья с детства?! Но она совершенно не понимала, почему Олега нет уже целую неделю. Ни у кого всю эту неделю истории не было – это она знала совершенно точно. Говорили, что он на больничном. Но… он хоть и ушел в тот день, оставив футболку, вряд ли это сломило бы крепкий мужской организм. Тогда что? Вчера она попыталась ему позвонить, понимая, что это глупо, и чувствуя себя полной дурой, – просто сил терпеть эту неизвестность уже не было – нарвалась на равнодушный голос, бесстрастно оповестивший, что телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Чертыхнувшись и сквозь зубы придумав ненаглядному куратору парочку ласковых эпитетов, Ира долго ещё сидела, глупо и бессмысленно сжимая в руках телефон. До Женьки, которого тоже хотелось убить с особой жестокостью, тоже невозможно было дозвониться. Ну, это хотя бы было привычно. Сашку в своем подъезде она – тоже! – не встречала всю эту гребаную неделю. Будто все разом куда-то свалили. Ещё и наметившийся как раз вовремя очередной танцевальный конкурс совершенно не нужным сейчас грузом висел над душой. Так и подмывало послать все это к чертям собачьим. Но… черт побери, не хотелось подводить Стаса. Да и паркет, кажется, остался последним местом, где она могла забыть обо всем творящемся вокруг бреде. Так что на танцы она ходила. Вдобавок, чуть не всю неделю болит голова, а тетя, от которой скрыть сей жизнерадостный факт не удалось, грозилась на следующей неделе потащить племянницу в больницу. Так что волей-неволей пришлось объяснять ей, что память возвращается… Объяснять, ничего не спрашивая, и просить, чтобы и ее пока не донимали расспросами. Александра Ивановна племянницу поняла, но все же уговорила сходить к врачу. Так что пришлось согласиться, хотя людей в белых халатах она любила, пожалуй, немногим больше, чем журналистов.       После пар Олеська, которая сегодня грозилась подвергнуть Филиппову допросу с пристрастием, с использованием все того же многострадального утюга, а также кусачек и всего, что найдется у бати в гараже, почти силком потащила подругу в кафешку. И пока Чернова как инициатор посиделок у прилавка выбирала им вкусняшки, Ира лихорадочно пыталась решить, что именно она может рассказать подруге, не подвергая никого опасности. Мало того, что врать она терпеть не могла, так еще и прекрасно понимала, что вот теперь без объяснений ее не отпустят. И как, скажите пожалуйста, ей все это объяснять?       Вернувшись к столу, Олеся торжественно водрузила номерок заказа рядом с небольшим чайничком и снова заняла кресло напротив подруги. Некоторое время они молча наслаждались их любимым зеленым чаем. Вернее, Олеся, по-видимому, наслаждалась и никуда не торопилась, а Филиппова то с трудом удерживалась, чтобы сидеть спокойно, а не ерзать как на иголках, то понуро смотрела в чашку, на остывающую золотисто-зеленую жидкость.       А потом Чернова сходу серьезно припечатала:       – Я не хочу с тобой ссориться, но смотреть, как моя подруга себя изводит, я тоже не хочу, – помолчала, давая собеседнице время осмыслить услышанное, и совершенно буднично поинтересовалась: – Вас, что, тетя Саша с Жемчуговым застукала?       – Женька… – вздохнула Ира, покачав головой. Зависла на мгновение. И вскинулась, испуганно округлив глаза: – Откуда..? – договорить не смогла: воздух из легких будто разом выкачали.       Олеська невозмутимо и даже чуть оскорбленно пожала плечами:       – Да я вроде блондинкой никогда не была.       – А остальные…       – Да успокойся ты, – добродушно улыбнулась подруга, отпивая из своей чашки. – Вы ведете себя вполне осмотрительно… пока. А Олег вообще – как супершпион – строгий препод, про которого шутить, конечно, можно, но всерьез никто не подумает. Так что все пучком, – помолчала, пока молодой человек расставлял перед ними пирожные, потом, проводив его задумчивым взглядом, продолжила: – Только я что-то не въезжаю: ну, видел вас Волжин, и что? Приревновал, что ли?       Ира с трудом подобрала слова, стараясь, чтобы ситуация выглядела более-менее нейтрально:       – У меня на ноуте оказалось прощальное видео, – Олеся даже сочувственного вздоха себе тактично не позволила. – Ну, мне так хреново было, а до Женьки я не дозвонилась. Ну и позвонила Олегу… – несмотря на вернувшиеся воспоминания и… все остальное, называть Жемчугова просто по имени было странно и непривычно. – А Женя приехал… – фраза звучала вполне невинно, но предательски краснеющие щеки ее явно выдавали с потрохами, потому что глаза подруги сначала подозрительно прищурились, а потом потрясенно расширились от осенившей ее догадки.       – И?       Девушка пожала плечами.       – И ничего: заперли меня в моей же комнате и ушли разговаривать.       – Разговаривать или...?       – В том-то и дело, что действительно разговаривать. Женька даже не вмешался, когда Олег меня целовал при нем. ¬      – А потом?       Ира, чувствуя, как снова накатывает раздражение от непонимания всей этой идиотской ситуации, передернула плечами и поморщилась:       – Жемчугов ушел, даже не попрощавшись, а Волжин целый час курил на балконе. И, знаешь, что самое… непонятное? – девушка с трудом подобрала более-менее подходящее слово. – Против наших отношений он, в общем-то, ничего не имеет!       – С чего взяла?       – Ну… мы с ним потом немножко поговорили…       – Погоди… Он пришел, увидел вас в… неважно, – Олеська красноречиво взмахнула рукой, – они познакомились, поговорили, и ушел Дмитрич?       Только услышав «познакомились», девушка вспомнила, что подруге ничего не известно ни о возвращающейся памяти, ни о ее насыщенном детстве. Объяснять приходилось слишком много, слишком подробно. Ира не могла не понимать, что чем больше она говорит, тем сложнее избежать опасных для подруги тем. Опять приходилось решать, что можно рассказать и как, чтобы у Олеси не возникло желания досконально во всем разбираться и – не дай бог! – вмешиваться.       – Есть еще кое-что… – с тяжелым вздохом, наконец, призналась девушка. – Ко мне память вернулась.       – Ой, ё…       – Ну, не знаю еще, полностью ли, но… Я вспомнила Диминых друзей и…       – И?       – Олега Дмитриевича в том числе.       – Погоди. Женька, твой брат и Дмитрич?!       – Еще Саша. Но ты его не знаешь.       – П… толстая северная лисица!       Филиппова согласно покачала головой.       Помолчали.       Ире кусок в горло не лез, хотя пирожные были очень вкусными и таяли во рту. Олеся тоже только чай маленькими глоточками потягивала, отстраненно поглядывая то на десерты, то на подругу, то на сидящих за соседними столиками людей и явно переваривая информацию. Наконец ехидно поинтересовалась:       – И когда ты собиралась мне сказать?       Ира вздохнула, виновато опустив голову:       – Прости…       Подруга некоторое время созерцала ее макушку, подперев подбородок рукой, потом, отставив чашку, улыбнулась во все тридцать два и махнула:       – Ладно, конспираторша, проехали, не кисни! – подмигнула заговорщически: – Что делать думаешь?       Девушка только плечами пожала, отколупнув наконец маленький кусочек лакомства и флегматично отправив его в рот.       – Ты ему звонила?       – Трубку не берет.       – Дура.       – Знаю.       – Придет – сам все объяснит.       – Скорее бы…       Олеська была права: прятаться он не станет – это Филиппова знала точно. Но…       Может, она и вправду на пустом месте панику развела? Ну, подумаешь, мама с папой тоже при ней не разговаривали – это не повод везде видеть шпионские страсти. Вот только никак не давало покоя это Женькино: «Сейчас не самое удачное время…». В сочетании с «это твое личное дело» и уже опостылевшим «будь осторожна» выглядела эта вся дребедень крайне подозрительно. Или у нее все-таки паранойя? В стадии обострения. На почве былых потерь и разыгравшейся памяти. Не смешно.

***

      Воскресенье выдалось… дерьмовым. Это мягко говоря. Голова раскалывалась с самого утра. Как он добрался до собственной квартиры, Олег помнил смутно. Стареет, невесело усмехнулся мужчина. Вырубился прямо за столом. Не помог даже всегда выручавший кофе с коньяком.       Разбудил хлопок входной двери и уверенный стук каблуков. Мужчина отлепил голову от рук – на руках, да и на лбу наверняка, остались красные отметины, – поднял осунувшееся лицо на гостью. Под осоловевшими покрасневшими глазами залегли темные тени – даже в зеркало смотреть не надо. И никакой грим не нужен.       Лана растерянно замерла в дверях. Широко распахнутые глаза были устремлены на брата в немом изумлении, почти испуге. Потом медленно переместились чуть левее. Недобро прищурились.       Проследив за ее взглядом, Олег фыркнул. И обреченно уронил гудящую голову на руки.       – Спятил? – негромко, но предельно отчетливо спросила женщина.       Сейчас она до одури напоминала его самого в минуты крайнего раздражения. Заигравшая на ее губах кривая ухмылка это сходство только усиливала. И Олег прекрасно понимал, что последует дальше. Предстоящее представление ему отнюдь не нравилось, хотя он знал, на что идет, с самого начала знал.       Ему бы только голову в порядок привести… Но – увы – что есть.       – И что это за поминки по безвременно скончавшимся мозгам? – прошипела девушка, со скрещенными на груди руками привалившись к дверному косяку.       Как же он был рад, что Лана в гневе никогда не кричала! Ощущение было, что стоит ей чуть повысить голос – и черепушка разлетится к чертям собачьим. А пока несостоявшийся пьяница пытался кое-как призвать мысли к порядку, гостья, вздохнув, неожиданно спокойно спросила:       – Что там у вас с Ирой произошло?       Он не удивился и отпираться не собирался, давно уже все для себя решив, но на всякий случай бросил настороженно:       – Откуда?       Брюнетка фыркнула, покачав головой.       – Будто я не видела, как вы друг на друга смотрели.       Он ухмыльнулся: сестра всегда была наблюдательной и проницательной. У них это от отца. И поэтому теперь приходилось напрягаться, подбирать слова, игнорируя головную боль, чтобы все выглядело правдоподобно. Стоит ляпнуть лишнего – а в его состоянии это раз плюнуть! – и вся конспирация коту под хвост.       – Ничего такого… – мучительно морщась, отмахнулся мужчина.       С другой стороны, это его состояние сейчас было даже на руку.       – А что ж ты тогда в коньяке топишь? – с неприкрытой иронией поинтересовалась сестра. – Кстати, почему не в водке-то? Оно надежней.       – Ланка, я препод! – с отчаянием в голосе простонал Жемчугов и потянулся к коньяку.       Сделал глоток прямо из горла. Чуть поморщился, когда алкоголь обжег пищевод. Лучше б обезболивающего да выспаться наконец. Ничего, потерпит. Хуже уже не будет.       – И что? – выхватив у него бутылку, она со звоном долбанула ее об раковину (Олег обхватил голову руками, страдальчески зажмурив глаза, из которых чуть искры не посыпались), со злым удовлетворением наблюдая, как дорогой коньяк, огибая осколки, воронкой стекает в канализацию. – Теперь будешь сидеть и жалеть себя?       – Ты что наделала? – все еще не рискуя открывать глаза в ожидании, когда эхо в голове немного уляжется, чуть слышно выдохнул мужчина.       Девушка пропустила реплику мимо ушей.       – Или, может, упиваться сознанием своей вины? Нравится корчить из себя мученика? Бедненький… – ядовито пожалела она парня, раздражение лилось через край, отравляя слова сарказмом. – Ты о ней подумал?       Мужчина запустил руки в волосы, низко опустив голову, глухо ответил:       – Я о ней только и думаю.       – Не сомневаюсь, – фыркнула девушка. – Только не о том. Скажи, ей десять лет? Так какого черта вы, два барана, позволяете другим строить вашу жизнь?! Ты – взрослый, умный мужик – какого… – она запнулась, не найдя цензурного слова, и яростно выдохнула: – оставляешь любимую женщину одну?       – Я не тот, кто ей нужен.       – О, да! Ты тварь, шваль, пьяница, бабник… Дальше перечислять?       – Лана… – отмахнулся Олег, раздраженно хмурясь, и сжал ладонями виски.       Голова раскалывалась. Пульсирующая в висках кровь отдавалась размеренной барабанной дробью. В ушах шумело. Отвык.       – Справок больше не будет, – женщина бросила на стол файл с больничным, со злостью припечатав его ладонью. – У тебя день на то, чтобы привести себя в порядок и в понедельник появиться на работе в человеческом виде. Алкоголик несчастный.       Олег проводил ее задумчивым взглядом, не вставая со стула, чертыхнулся, снова болезненно поморщившись, когда резко хлопнула, закрывшись, дверь, и взялся за телефон. Надо хотя бы предупредить. По крайней мере на большее он сейчас не способен.       А коньяк все-таки жалко. Мужчина бросил тяжелый взгляд на раковину, где все еще валялись осколки. Криво усмехнулся. И махнул рукой. Что ж, пусть будет на счастье – как шампанское о борт корабля.       Нехотя поднялся. Надо принять душ и наконец выспаться по-человечески. Напоследок, помедлив в дверях, обернулся к раковине. Прикрыл глаза. И решительно продолжил путь. Потом приберет.       Стоило скинуть одежду и открыть воду, как ожил лежавший на тумбочке рядом мобильник. Любимая мелодия резанула по ушам не хуже пожарной сирены. Увернув воду, щурясь и растирая нещадно слезящиеся от головной боли и невозможно яркого света глаза, мужчина дотянулся до телефона. Взглянул на дисплей. Чертыхнулся.       – Привет блудным волкам, – раздалось в трубке, едва он успел принять вызов. – Жду подробных и честных объяснений.       – Лопух… – Олег почти застонал от безысходности: Сашкин бодрый голос разрывал барабанные перепонки, вызывая тошноту.       – Где и когда? – Санек тоже бывал упертым.       Олег поморщился, потер переносицу, почти физически ощущая, с каким трудом в мозгу перекатываются вязкие мысли.       – Сегодня я пас.       – Слышу, – добродушно откликнулся собеседник. – Завтра?       Олег прикрыл глаза. Черт, как же хреново думать с дико гудящей головой!       – Завязну с работой. Давай во вторник утром? Завтра кину точное время.       – Лады. Отсыпайся, – не то сочувственно, не то насмешливо пожелал собеседник, явно собираясь отключаться.       – Подожди. Как Ира?       – Нормально, – Санек чуть помедлил. – Но хмурая и нервная.       – Понял. Спасибо.       После душа он отключился и продрых до самого вечера. Благо дело, будильник поставил, а то и встречу бы проспал.       Когда он добрался, на их заветном месте под мостом никого еще не было. Шумела река, пенясь, злясь, огибала опоры и бежала себе дальше. Здесь она не замерзала даже зимой. Глухо свистел в перекрытиях ветер. Мужчина бросил взгляд на наручные часы. Еще две минуты. Хорошо бы собраться втроем и все обмозговать. Но тогда Иринка останется без присмотра. А сейчас это как никогда опасно. А с ее характером и вовсе чревато.       От размышлений его отвлекла незнакомая фигура, появившаяся из-за береговой опоры. Приглядевшись, мужчина облегченно выдохнул, разжал пальцы на рукояти складного карманного ножа и выступил из тени.       – Вы ждали, и мы приперлись, – насмешливо протянул друг, перефразировав любимое выражение.       Пожали друг другу руки, обнялись.       – И тебе не хворать, безумный ученый, – Олег не мог сдержать ухмылки. – Тебя, как обычно, не узнать!       Сто лет нормально не общались, времени в обрез, конечно, но все-таки. Да и повод дерьмовый. Жаль.       Гения и впрямь узнать было трудно: безразмерная куртка неопределенного цвета, интеллигентская шапчонка, цветные линзы, с трудом угадывавшиеся за неказистыми очочками, и грим, да к тому же явно сутулился пока шел. Только голос и выдал.       Вглядевшись в его лицо, друг присвистнул:       – Да и ты, смотрю, прям вжился в роль.       Мужчина только, морщась, отмахнулся.       Впрочем, на шутки времени не было. Переходя сразу к делу, Гений коротко бросил:       – Как успехи?       Про блокиратор, гарантировавший отсутствие лишних ушей, смысла спрашивать не было – это был пунктик друга. Издержки профессии. Не включив устройство, он бы даже на глаза не показался.       – Осталась пара свидетелей. Один – бомж, второй – алкоголик.       Парень выругался, Олег согласно кивнул.       – Еще черные риелторы и рейдерские захваты. Но сам понимаешь…       – У всех семьи, никто не хочет рисковать. Свидетелей нет, бумаги в порядке.       – Сам Шилов нигде не светился.       – Естественно. Хренов Мориарти.       Помолчали.       – Что по Ириному делу?       – После смерти главных разработчиков проект закрыли. Разработки признаны бесперспективными.       Друг кивнул, не сомневаясь, что Жемчугов все досконально проверил, поди, даже на закрытую базу пробрался, чтоб уж наверняка.       – Нахрена было убивать Филипповых? – «ученый» смотрел на бурлящую вокруг опор воду. – Похитить их или Ирку, «уговорить» работать на себя… Всё дерьмо, конечно. Но убивать? – в очередной раз за эти чертовы два года всколыхнулось в памяти детство, голодным сонным зверем вскинулась ярость в груди – за Ирку, за людей, жизнь которых так безжалостно оборвали, людей, которых он так хорошо знал… Оборвал себя на полумысли, медленно выдохнул, с усилием разжал кулаки. Не до эмоций сейчас.       Скрип зубов Олега он благоразумно проигнорировал.       – Хотели припугнуть, да не рассчитали? – глухо предположил Жемчугов.       – Гоблины, с которыми я пересекался, могли.       – Но сомнительно?       Гений согласно кивнул, закурил.       Олег потянул носом воздух, вопросительно выгнул бровь.       – Конспирация, – бросил друг, махнув рукой с зажатой в ней сигаретой. – Дрянь, кстати, редкостная, – скривился, стряхивая пепел на бетонные плиты.       Жемчугов, кивнув, вернулся к делу:       – Убрали, чтоб другим неповадно было?       – Это скорее. Хотя такими спецами не размениваются.       – Выкладки проверил?       Снова кивок. Потом сдержанное пояснение:       – С виду версия рабочая, на деле… – кривая усмешка, – бесперспективная.       – То есть?       Друг пожал плечами, снова затягиваясь:       – Программа из отчета не жизнеспособна.       – Твою ж…       – В квартире тоже пусто?       – Съемщики забытые мелочи сложили в коробку, которую мне любезно предоставили, – тон Олега говорил сам за себя.       – Пусто?       Короткий кивок.       И помимо этой коробки в квартире тоже ничего нет – даже уточнять нет смысла.       – Так не бывает…       Жемчугов охарактеризовал ситуацию гораздо более красочно и емко. Так что брови собеседника от удивления поползли вверх. Было от чего сорваться: погибли близкие люди, подруге угрожает опасность, а они знают кто, знают мотив, а доказать ровным счетом ни черта не могут! Официальное расследование и его, Гения, осторожная деятельность на протяжении уже нескольких лет результат имели такой же мизерный, как вылазка Олега.       – А сын?       – Гоняет по мелким поручениям, к делам не подпускает.       – Дерьмово. С такими адвокатами его проще убрать.       Если без эмоций, то всю их доказательную базу адвокаты Шилова без труда разобьют в пух и прах, а срок, если он вообще будет, скостят до года условно. Ну, или что-то около того.       – С каких это пор ты такой кровожадный?       Олег не ответил, друг тему развивать не стал. Гений и сам уже не раз об этом подумывал, чего греха таить. О том, что парня жалко: какой бы мразью ни был Шилов, он все-таки отец – оба мужчины сейчас старались не думать. К необходимости вот так выбирать невозможно привыкнуть. Можно только, стиснув зубы, какое-то время вовсе ни о чем, кроме задания, не думать, зная, что потом осознание и чувство вины скрутит в бараний рог так, что выть захочешь. Руки марать не хотелось? Сложно сказать. Здесь, как на войне. Да и он на службе… Останавливало, наверное, другое: либо начнется передел собственности не хуже, чем в девяностых, а это новые массовые жертвы среди мирного населения; либо реальная власть перейдет к Волкову, что не намного лучше.       – Это точно все?       Собеседник вздохнул, снял шапку, растрепал пятерней русые кудри, снова водрузил головной убор на законное место.       – Дома в сейфах, кроме черной бухгалтерии, ничего интересного.       – В сейфах?       Гений кивнул.       – Во всех посмотрел. Одного не пойму: зачем такая защита – чуть не влип.       Олег присвистнул. Если уж этот персонаж едва не попался… Предположил, так, на всякий случай:       – Не доглядел?       Друг хмыкнул.       – Я его хаты за два года как свои пять пальцев изучил.       – Слушай, где-то же он должен хранить документы, компромат, разработки… Не на честном слове же эта махина держится!       – На Волкове, – саркастически хмыкнул друг.       – А если начать с бухгалтерии и попытаться раскрутить?       – Дохлый номер. Там такие адвокаты, – Гений красноречиво покачал головой. – Да и Шилов сам тот еще орех.       – И не таких раскалывали.       Друг снова отрицательно покачал головой.       – Большая лапа?       – И очень мохнатая… – тренькнул телефон. – Погоди.       Безумный ученый что-то пролистал. Довольно присвистнул. Потом убрал мобильник обратно в карман жуткой куртки и пояснил:       – Тут не так давно наш заводик кто-то выкупил, вполне легально.       – Но подставные?       – В точку. А за ними угадай кто?       Мужчина прищурился:       – Шилов?       – Он самый.       – Только в одиночку не лезь.       – Обижаешь. Как же я на такую вечеринку и друзей не приглашу? И в схрон заглянуть не лишним будет… Только сначала обстановку разведаю, лады?       – Не геройствуй. С нас Бати хватит.       Помолчали.       Потом «ученый» как-то хитро прищурился и полувопросительно ухмыльнулся:       – Не дрейфь – прорвемся?       На душе как-то сразу потеплело, и в светлое будущее поверилось.       Парень выбросил сигарету, раздавил и, растерев, сбросил остатки вниз. Пора.       Но напоследок обернулся:       – Я теперь вряд ли в ближайшее время выберусь, попробуй с Иришкой еще поговорить.       Жемчугов только кивнул.