Когда зеленый не горит...

      – Филиппова, так в каком году отменили крепостное право?       Девушка сидела за партой, испуганно и потерянно вылупившись на учителя. И молчала. Она просто не помнила. Совсем. Абсолютно. Знала, еще со школы. Только вчера повторяла эту проклятую отмену. Всегда знала, а сейчас... Что с ней, черт побери, происходит?! В очередной раз под этим пристальным взглядом захотелось провалиться под землю. Провалиться, чтобы только не видеть этих плотно сжатых губ, тонких пальцев, с каким-то отвращением сжимающих маленький листочек в клеточку, и тяжелого обвиняющего взгляда. Она еще никогда не казалась себе такой мерзкой и ничтожной, как сейчас. А он просто смотрел и… кажется, совсем ничего не понял. Ира заставила себя опустить голову и зажмурилась, ожидая вполне предугадываемой реакции. Она на его лице читалась. А ведь еще в понедельник казалось, что он все понимает. Что... Черт, какая же она наивная дурочка!       Обещала же...       Учитель устало вздохнул и вернулся за свой стол. Положил маленький листочек с двоечным тестом поверх стопки и взял ручку.       – «Неуд», Филиппова, – так же устало и равнодушно констатировал он, отмечая что-то в своей записной книжке. – Она хотела нам совершенно правильно сказать, что крепостное право отменили в 1861 году.       Дождавшись, когда стихнут редкие смешки, преподаватель поднял голову от ежедневника и окинул девушку задумчивым взглядом. После непродолжительной паузы совсем без всякого выражения, как показалось студентке, не смевшей взглянуть на учителя, задал еще один вопрос:       – Ира, кто его отменил?       Девушка сильно вздрогнула, но глаз от парты так и не подняла. «Ира» на всем курсе была только одна. И это...       – Филиппова? – устало, но все же чуть повысив голос.       Девушка на обращение не отреагировала.       – Филиппова, ты хоть на один вопрос ответить можешь? – ехидно хихикнул Артем.       Класс отозвался одобрительным смехом, который, однако, мгновенно стих стоило учителю бросить взгляд на его источник.       – Возможно, вы сможете ответить хотя бы однокурснику? – так же бесстрастно поинтересовался Олег Дмитриевич.       Он что?.. Кому? Ира подняла непонимающий взгляд на педагога, хмуря брови в попытке как-то объяснить для себя этот вопрос, ее пальцы, нервно сжимающие карандаш, побелели.       – Вижу, нам так и не суждено услышать сегодня хоть слово от Филипповой, – снова вздохнул преподаватель.       Девушка вспыхнула, открыла рот, глотая воздух, как выброшенная на берег рыба. Бесполезно. Дышать было нечем. Перед глазами все поплыло. Те крохи живительного кислорода, что попадали в легкие, немилосердно жгли изнутри. Как будто того, что она вся горит, как помидор, мало.       И только этот чертов насмешливый зеленый взгляд...       Что он там говорил? Поймет? Выслушает? Поможет? Что же он тогда сейчас...       – Ирина, можем мы надеяться, что на следующем уроке вы осчастливите нас общением с нами, недостойными, или хотя бы звучанием своего ангельского голоса?       Добивает!..       Карандаш с треском разлетелся пополам. Внутри словно струна лопнула…       Девушка медленно встала, так же медленно подняла сумку, тетради и, как во сне, тяжело ступая, миновала стройные ряды парт, видя перед собой только эти чертовы, ненавистные травянисто-зеленые глаза.       – Да идите вы, Олег Дмитриевич... лесом... вместе со своей историей! – чуть слышно прошипела она, остановившись почти вплотную к преподавателю, все так же не сводя с него глаз, развернулась на каблуках и, уже не сдерживаясь, с силой захлопнула за спиной дверь.       На пол ошметками осыпалась штукатурка.       – Надеюсь, мое отсутствие вас так же осчастливит! – а это, наверное, слышал весь курс.       Наплевать.       Торопливо запихнула тетради в сумку, сунула опешившей гардеробщице номерок и, кое-как натянув куртку, даже не подумав ее застегнуть, вылетела из колледжа. Он ее вообще больше не увидит. Чертов остряк!       Ира читала. Вернее, честно пыталась заставить себя прочесть этот чертов параграф. Но уже на второй строчке внимание предательски рассеивалось, перед глазами вставала потрясенная зеленоглазая рожа и душу затапливало острое чувство вины. Да что с ней происходит?! Приходилось мотать головой, жмуриться, тереть виски и возвращаться к началу страницы. И так по кругу, не двигаясь с мертвой точки.       – О, Филиппова! Ты открыла здесь филиал библиотеки? – рядом остановились чьи-то ноги, Ира даже знала, чьи именно, но поднимать голову не торопилась. – Вот я все удивляюсь твоей деловой хватке. Это ж надо, в танцевальном зале – библиотеку! Слушай, а как насчет организовать фонд помощи отстающим в учебе? – заговорщицким шепотом поведали девушке на ухо, так что ей пришлось сжать зубы и отмахнуться от щекочущих черных, как смоль, волос.       – Белов, заканчивай, – не поднимая головы, раздраженно отозвалась Ира.       Если бы она не знала, что парень говорит о себе, непременно бы подумала, что уже весь мир в курсе того, что с ней происходит что-то неладное. Но Белов, пятикурсник химфака, большой любовью к знаниям не страдал, а потому не упускал ни одной возможности поиронизировать над собственной персоной.       Над головой обиженно фыркнули.       – Я, между прочим, в компаньоны набиваюсь, а ты… Что читаешь? – прервал себя на полуслове парень, пытаясь сверху заглянуть в книгу, но обзор загораживала каштановая макушка.       – Я в химии не бум-бум, так что не рассчитывай. Историю, – зло буркнула девушка, захлопнула книгу и встала.       Парень состроил умильную мордочку нашкодившего кота, который знает, что его раскусили, но признаваться не собирается, и отступил на пару шагов.       Стас не знал. Не знал, что она, наплевав на данное слово, уже вторую неделю вчистую прогуливает историю. И не только ее... Она вообще по понедельникам игнорирует существование колледжа, трусливо прогуливает из страха попасться Жемчугову на глаза. Как будто в другие дни его в колледже не бывает! Нет, в тот раз, когда эта самоуверенная самовлюбленная сволочь пыталась унять ею же вызванную истерику, Ира честно просидела все оставшиеся пары, тщетно пытаясь не то чтобы сосредоточиться, а хотя бы просто не обращать внимания на адски гудящую голову. Но когда в среду им заменили пару литературы историей, она... она... Чертов зеленоглазый идиот! Как же он бесит…       – У вас по ней экзамен? – уточнил Стас, почти на автомате делая разминку, он давно подозревал у Филипповой наклонности ботаника, но учить историю на репетиции было странно даже для нее. И никакого другого объяснения на ум просто не приходило.       Ира, так и застыв в поклоне над сумкой, вылупилась на кавалера, как на восьмое чудо света. Экзамен?! Об этом она думала меньше всего. Вообще не думала, пока Стас не сказал, если уж начистоту. А учебник читала из простого противоречия, из желания доказать, что и без его глупых уроков и бессмысленных острот она прекрасно может обойтись. Доказать прежде всего самой себе. А экзамен? Ничего, сдаст как-нибудь. В конце концов, есть же еще и комиссия…       Ира с остервенением сунула книгу в рюкзак и повернулась к другу.       Последние дни они репетировали, как выражалась Несси, в «парадной одежде», и Стас уже успел облачиться в костюм. Привычно прошелся взглядом по девушке. Она одарила его точно таким же, внимательным, оценивающим. Наконец-то не косуха с берцами и не спортивный костюм. И волосы в хвост собрал... или даже в пучок? Да быть того не может! Ира довольно улыбнулась. И вообще в туфлях он куда симпатичнее.       Стоило расправить плечи, как на губах заиграла соблазнительная улыбка. Наклонив голову к правому плечу, чуть прищурилась, стреляя глазами. Плавным, отточенным движением протянула руку       – А разминка? – шепнул кавалер на ухо, перехватив инициативу и закрутив девушку к себе, так что она оказалась в кольце собственных рук.       – Уже, – ловко и изящно вывернулась девушка, отступила на шаг, но руку ее не отпустили.       Несколько перекрестных шагов. Его сильные руки, прижимающие к себе. Любимая музыка. Ясные доли танго. И весь мир перестает существовать. Только танец. Только страсть, едва прикрытая, но изящная до невозможности.       – А наше дорогое Лохнесское чудовище-то вчера рвала и метала, – тихий шепот, резким контрастом ворвавшийся в танец.       Инесса Арнольдовна… Подопечные с любовью и нежностью прозвали ее «Несси». И гнева ее действительно стоило бояться. Молодая, миниатюрная, с неизменно собранными в строгий пучок русыми волосами, в которых самые внимательные в прошлом году высмотрели несколько седых струек, в гневе она была страшна. Нет, во время репетиции она никогда не кричала, не повышала голоса, даже умудрялась спокойно отсчитывать ритм, перемежая его по-военному четкими замечаниями, но вот после…       Ира медленно выдохнула. И угораздило же ее в добавление к старому, практически сошедшему с рук, прогулу подвернуть ногу в субботу, то есть, вчера. Вряд ли сегодня дело обойдется малой кровью.       – Белов, я тебя убью... – прошипела сквозь зубы девушка, мстительно пытаясь не сбиться с ритма и наступить на ногу кавалеру, который, впрочем, с завидной легкостью уворачивался. – Я из-за тебя чуть с шага не сбилась. Ты моей смерти хочешь?       – Нет, – ухмыльнулся Стас, чуть прищуривая черные смеющиеся глаза и наклоняясь к лицу девушки. – Зато кое-кто очень хочет оставить меня без ног.       – Очень...       – «Это ж надо так упорно зарывать талант в землю!» – голосом Несси вещал, двумя часами позже шагая рядом с девушкой по тротуару, Стас. – «Ира, ты, наверное, хочешь опозориться?» – подозрительно прищурившись, сведя брови у переносицы, гнусавым голосом поинтересовался парень.       Ира уже давно держалась за живот, стирая свободной рукой выступившие от смеха слезы.       – Там было не «Ира», а «вы двое»… – с трудом выдавила она. Не хватало еще, чтоб все шишки ей.       – Не смей меня перебивать, дефоська! С твоей феноменальной ленью и гонором ты скоро совсем разучисься танцевать!       – Это не Несси, а больной гайморитом диктор… Ой, мы уже пришли, – резко остановилась девушка, удивленно оглядывая улицу.       Они как раз дошли до перекрестка, где их пути расходились. Стас уже давно оставил попытки провожать ее дальше, но до перекрестка доводил неизменно, игнорируя любые попытки девушки отправить его домой. Потом разворачивался и возвращался, нередко срезая дворами.       – Филиппова, отпишись, как доберешься! – уже отойдя на несколько шагов, крикнул Стас.       Ира кивнула, махнув на прощание рукой. Паренек снова ухмыльнулся, вскинул в ответ руку и скрылся за углом дома.       Зараза, знает же, что она ненавидит, когда ее зовут по фамилии, и все равно не упустит случая это сделать. Ох, и заработает же он когда-нибудь. Примерно, как она сегодня. Или похлеще… Кружась под его рукой, она все-таки запнулась – напомнила о себе нога. Девушка мгновенно выровнялась, но Несси заметила. Заметила, сопоставила, приплюсовала – и выдала им обоим хорошую получасовую отповедь на повышенных тонах после тренировки. Танцы парные, а значит, и влетало обоим. И как Стас ее до сих пор терпит?       Девушка улыбнулась, в последний раз бросив взгляд на угол дома, за которым скрылся парень. Почему-то подумалось, что Женька бы, наплевав на ее возмущенные вопли, просто сгреб ее под мышку и – не проводил, нет – дотащил до дома, и только потом со спокойной душой отправился к себе. Но то Женька…       По губам блуждала улыбка. На душе царило ставшее в последние месяцы таким непривычным спокойствие. Девушка давно привыкла и к язве-кавалеру, и даже к вечной строгости и выговорам Несси – все это стало неотъемлемой частью ее жизни. А все Олеська. Когда два года назад она переехала сюда, к тете, Чернова едва ли не на следующий день после знакомства в колледже, едва узнав, что Ира неплохо танцевала, потащила ее в клуб, записываться на танцы (вернее, записывать Иру – сама Олеська не танцевала и учиться, кажется, не собиралась, видимо, вполне удовлетворенная ролью зрителя). Они были спутником Иры с детства, но чего стоило заставить ее не забрасывать любимое занятие после переезда… Ира улыбнулась, все-таки у нее мировая подруга.       Танцы волшебным образом заставляли забыть обо всем. Танцы и музыка, льющаяся сейчас из наушников.       – Иринка-балеринка! Раз-два-три, – ведя ее за собой в вальсе, согнувшись в три погибели, тихо смеется отец, и на его щеках проступают любимые ямочки, которые так хочется потрогать, но руки заняты – она танцует, а это очень серьезно. – Раз-два-три…       – Лас-дфа-тли, – повторяет трехлетняя девочка, осторожно переставляя непослушные ножки, и смеется от того, как не похоже у нее получается.       Разворот. Ноги не слушаются, заплетаются. И она едва не падает, но отец вовремя подхватывает ее на руки и, крепко прижав к своей груди одной рукой, продолжает кружиться под музыку.       – А потом полагается реверанс, – суровым наставническим тоном произносит папа, когда музыка замирает.       Нелепо отводит свободную руку в сторону, смешно растопыривая пальцы, сгибает колени и, будто бы не удержав равновесия, падает, не выпуская хохочущую девчушку. А ей вовсе не страшно. Папа же никогда не даст ее в обиду. Тем более какому-то гадкому углу тумбочки.       – Вот такое это опасное занятие, танцевать, – с напускной серьезностью подводит он итог, не спеша подниматься и потирая вовсе не ушибленный бок.       И она в очередной раз заливисто смеется, доверчиво прижавшись к его колючей щеке.       – Папа…       В груди защемило, а глаза предательски защипало, так что пришлось зажмуриться и помотать головой, стряхивая воспоминания, как мокрый пес – брызги. Этого нет и уже никогда не будет. А значит, и вспоминать не нужно. Не сейчас.       Едва дождавшись, когда загорится зеленый, Ира ступила на проезжую часть. Визг шин...