protect me from what i want

Placebo – Protect Me From What I Want Placebo – Post blue О Сэхун – тот, кто не понаслышке знает, что такое грязь со всеми яркими подробностями её безобразия. Он каждый день убегает в шесть утра из дома для того, чтобы его не смыло лавиной испачканной необоснованностью ненависти. Но в это воскресенье он не успевает разлепить уставшие и отяжелевшие от постоянной бессонницы веки вовремя. Именно поэтому первое, что он слышит с утра – крики. Наполненные ядом и отчаянием, они разносятся по всей квартире, и Сэхун сжимает до боли кулаки, умоляя самого себя не вмешиваться. Он натягивает на себя небрежно скинутую вечером на пол одежду и понимает, что его душит всё это безумие, которое сотрясает стены. Это не дом, не уютное убежище, в котором можно согреться, выспаться, навести порядок в мыслях и просто почувствовать себя в безопасности. Это минное поле, на котором он каждый вечер выплясывает пасадобль, молясь, чтобы все уже уснули, пока он, подобно вору, крадётся в собственную комнату. - О, это же наш сын, - слышит Сэхун, бесшумно скользя по коридору мимо кухни к выходу. – Представляешь, у нас всё ещё есть сын. Тебе самомнение в штанах не давит, щенок?! Думаешь, что дом – это просто ночлежка? Да что ты сделал для того, чтобы заслужить хотя бы спать здесь?! Сэхун молчит. Он смотрит отцу в глаза и не испытывает ничего, кроме ненависти. Тот выглядит так, будто бы полностью уверован в том, что вести себя так – нормально. Будто бы в порядке вещей унижать своих самых близких людей ради сомнительного самоутверждения. Сэхуну даже не жалко собственную мать, у которой снова глаза на мокром месте и дрожащие колени под тонкой тканью домашней юбки, потому что никто не заставляет её продолжать делить жизнь с тем, кто практически никогда не начинает утро иначе. - Единственный, кому корона на мозги давит – это ты, отец, - тихо, но в пределах слышимости позволяет себе обронить Сэхун и успевает уйти до того, как услышит ответ. По правде говоря, ему совсем не интересно, что бы тот мог бы сказать, потому что логики в его словах столько же, сколько и в разрушении хрупкого домашнего уюта собственноручно – нисколько.

---

Сумерки ласково накрывают покрывалом из спокойствия, а ночные придорожные огни странным образом согревают. Сэхун ловит последний автобус до дома. Он заползает в него уставший и разбитый, словно разобранный по запчастям, будто бы внутри, за стенками клетки из рёбер, лишь кровавое ноющее месиво вместо исправно функционирующей системы органов. Обивка сидений пахнет бензином и чужими духами, и Сэхун прикрывает глаза, облокачиваясь на холодное стекло заляпанного осенними лужами с внешней стороны окна. В автобусе, помимо него, лишь три человека, местоположение которых хаотично разбросано по всему салону. Парню ровным счётом плевать на всех них в целом и на каждого в отдельности, поэтому он утыкается носом в стоячий воротник своей кожаной куртки, впивается невидящим взглядом в носки потёртых кроссовок, скрывая глаза за бледно-розовой выцветшей чёлкой (первое откровенное проявление бунтарства – радикальная смена цвета волос). Ноющая тяжесть возле сердца спиралью завинчивается всё сильнее и сильнее, до того предельно, что кажется, будто дышать совершенно нечем. То состояние, когда единственное спокойное место во всём мире – насквозь прокуренный автобус и змейка дорожной разметки, режущая своей резкостью сетчатку глаза, но умудряющаяся отогнать всяческие мысли и оставить лишь свои очертания под аккомпанемент тяжёлой мелодии гудящих колёс. Спустя три остановки, мир сужается ещё больше, концентрируется всего лишь на абстрактном образе и тонкой линии новых звуков. Он вторгается в умиротворённо-беспокойное уединение, уверенно проходит между рядами кресел, осматриваясь, будто прикидывая, куда бы сесть. Музыка из его скромных бело-красных "битсов" оказывается рядом с Сэхуном куда быстрее его самого, и парень поднимает глаза, пробегаясь по чужой кривой улыбке, растянувшейся слишком близко от его посадочного места. Placebo, кричащие что-то о спасении от собственных желаний, разносятся, кажется, до самого заднего сидения, и Сэхун разрывается между желанием попросить сделать тише и не нервировать и необходимостью буквально вымолить поделиться "одним ухом". Парень садится рядом, и их коленки соприкасаются. - And now we're all alone [а сейчас мы совсем одни], - Сэхун думает, что нет ничего более глупого, чем улыбаться, цитируя подобные тексты, но всё равно довольно хмыкает в ответ. Выходит это непроизвольно и совсем неумело, будто у него за всю жизнь не было достаточно практики, чтобы губы научились изгибаться приятно, а не ломано. - Alone at the end of the race [одни в конце гонки], - тихо шепчет Сэхун, и странноватый незнакомец совсем непринуждённо и естественно вставляет правый наушник в его ухо. Они едут до конечной. Одна на двоих музыка странным образом делает их близкими, будто бы они встретились не несколько минут назад, а пару лет. Цитирование любимых строчек остаётся образом самого идеального знакомства. Креативный до знакомств юноша представляется как Кай. Сэхун так и эдак вращает на кончике языка три звучных буквы этого имени, но что-то не так, что-то определённо не нравится, как ни крути. Хотя то, как Кай безмолвно идёт рядом, делится музыкой (которая странным образом оказывается любимой ими обоими), изредка улыбается и поправляет пушистые угольные волосы, остаётся в голове яркими картинками будоражащего сознание образа. На часах ещё целых сорок минут до того момента, когда будет безопасно возвращаться домой, и Сэхун, подобно брошенному ребёнку, плюхается на качели во дворе и радуется тому, что окна выходят на другую сторону. - Разве ты не собираешься домой? – спрашивает Кай, опускаясь перед Сэхуном на корточки и заглядывая в глаза. - У меня нет дома. До полуночи они слушают музыку на детской площадке и рассказывают друг другу о собственном понимании метафоричных постмодернистских текстов.

---

Каждый день следующего месяца Сэхун уезжает с подработки в кафе на последнем автобусе, как и всегда, но теперь Кай отвлекает его от ежедневной порции мысленного саморазрушения, делясь правым наушником. Сэхуну всё это более чем просто странно. Они не разговаривают много, не узнают друг о друге никаких фактов; они обсуждают инфляцию и безработицу, голодающих бездомных детей и Каннам, в котором люди совершенно не достойны такой роскоши, коей окружены. Это всё демагогия, и Сэхун вообще-то не любитель ночных дискуссий, но шутить о новом президенте-девушке и её политике нового видения оказывается не так уж и занудно. - Возможно, мы – просто жертвы времени, - говорит однажды Кай, перелистывая треки так быстро, что не слышно даже первых аккордов песен. - Что? – удивляется Сэхун, отвлекаясь от движущейся проезжей части. - Ну, такое поколение, я имею в виду. Никому нет дела до нас, а нам в отместку так же срать на всех. На себя, кстати, тоже. Кай слегка тронутый сознанием, это точно. Семнадцатилетние мальчишки не обсуждают философию жизни, сидя в вонючем бюджетном автобусе. Как правило. Но Кай, в своих манерных жестах больше напоминающий сошедшего со страниц какого-нибудь романа не по годам умного подростка, чем среднестатистического юношу с потрёпанным стареньким плеером, ни одной деталью не подходит ни под какие рамки – исключение. - Ты имеешь в виду глобально? Болезнь поколения? - Да, я именно об этом. Пофигизм.

---

Сехун понимает, что шесть утра – это катарсис. Это такое вакуумное беззвучное пространство с пометкой "спокойствие". В этот раз понедельник идеален в своей тишине и уюте. Может быть потому, что улицы представляют собой миниатюру пустыни с миражом жестяного океана из сонных автомобилей. А, возможно, всё дело в том, что у подъезда его встречает Кай и улыбается. - Ты прям как чёртов Бетмен – всегда вовремя, - смеётся Сехун, поправляя на себе кожаную куртку. Кай выглядит озадаченным, а потом всё-таки сонно зевает, и Сэхуна стрелой пронзает мысль "а что он тут вообще делает в шесть утра?" - Не смотри так, будто я и в самом деле супергерой. Я здесь не для того, чтобы тебя спасать, я просто предлагаю прогулять школу. Кай показывает ему настоящий мир в этот день. Сэхун, с головой погрязший в грязи и ненависти, в нигилистическом отрицании всего земного, совсем не знал, что тускнеющие звёзды на полотне серого туманного неба могут быть такими завораживающе красивыми и яркими, а чужой тёплый смех по правую сторону таким приятным и ободряющим. Но почему-то для него нет ничего сверхнеобычного или стопроцентно незнакомого в том, что природа приобрела краски, стоило лишь Каю сказать: - Эй, гляди, у всего есть своя история, - указывая пальцем на лавочку в парке, - Представь здесь пару. Молодой парень и симпатичная девушка. Они могли ругаться на чём свет стоит, а могли с такой же самозабвенностью целоваться. Могли смеяться, а могли плакать, смекаешь? - Ты что, увлекаешься познанием человеческого абстрактного мироощущения? - усмехнулся тогда Сэхун, заглядывая в загоревшиеся идеей карие глаза с кошачьим разрезом и сонными морщинками у век. - А ты считаешь это беллетристикой, верно? - Нет, я просто не люблю копаться в чужом грязном белье, - Сэхун не принимает на веру всю эту социальную романтику, но в самом деле задумывается об упрощении собственного существования, об отмене рамок и условностей. Революция сознания.

---

- Пошли, я покажу тебе то, что можно назвать домом, - говорит Кай в серую субботу. Выходные – самые худшие дни недели, потому что идти некуда, а осень всё крепче и крепче сдавливает морозом и не даёт вздохнуть. Кай приводит его к себе. Уже в прихожей Сэхун ощущает запах выпечки и тихий женский смех где-то в глубине квартиры. У Кая две старшие сестры, что так подозрительно похожи на него, и улыбчивая мама, предлагающая ароматный чай и кусок семейного яблочного пирога. - Ты улыбаешься как умалишённый, - одергивает его Кай, вертящий в руках уютную кружку кремового оттенка. - Меня не то, чтобы сильно заботит твоя жизнь и твои проблемы, но ты же уже знаешь мою страсть к социологии и, так что, ну, мне было бы интересно узнать, что происходит у тебя дома. Сэхун разглядывает его долгие пять минут, и Кай совсем не смущается этого; он отвечает открытым взглядом, который больше похож на уверование в честности намерений, чем на взаимное любопытство. Сэхун цепляется за детали - за сильные пальцы, впившиеся в керамику, за волевой взгляд и тонкие линии юного тела под чёрной домашней футболкой - и думает о том, что Кай появился в его жизни так чертовски вовремя. Будто бы на краю пропасти обязательно нужно встретить того, кто остановит, будто бы это так естественно - доходить до грани для того, чтобы тебя оттянули назад в безопасность. В комнате Кая гораздо уютнее, чем где бы то ни было, и даже спокойнее, чем в шесть утра посреди жестяного шума дороги; система катарсисного вакуума трещит по швам и преломляется, пока Кай падает в форме звезды на идеально заправленную кровать. - Щелкни по центру, мне так лень вставать, - просит он и прикрывает глаза тыльной стороной ладони. Сэхун нажимает кнопку на серебристом Sony и задаётся вопросом: "Что здесь не так? Почему всё настолько идеально?" Но ответ не приходит, а Placebo кричат что-то, чего Сэхун раньше не слышал, и он расспрашивает Кая об их новом альбоме и переводе текстов, а тот упрекает его в самоизоляции от социума и щелкает по носу, когда тот неуверенно садится на край его кровати. - Я не вышвырну тебя даже в том случае, если ты ляжешь на мою подушку и накроешься моим любимым одеялом, - говорит Кай, приподнимаясь на локтях и чуть склоняя голову вбок, взмахивая пушистой чёрной чёлкой. – Я к тому, что тебе совсем не обязательно жаться как уличный котёнок на краю, залезай нормально! Около полуночи они устраивают бой подушками под Post blue и смеются над собственной глупостью. А потом Кай предлагает ему не уходить. Просто обнимает его поперёк спины, утыкается подбородком в плечо и шепчет: - Я же знаю, что тебе некуда идти - оставайся. У меня нет причины просить тебя об этом, но и у тебя тоже нет причины уйти. Сэхун сжимает пальцами чужие плечи и почти собирается оттолкнуть теплоё и сильное тело от себя, но медлит. - Есть одна. Та, что важнее любой. Я не хочу задерживаться с кем-то без причин, потому что это - очередная игра с собственными нервами. - Хорошо, я понял. Это дружба, Сэхун, я – твой друг, а ты чёрт знает сколько времени не высыпаешься. Сэхун всё-таки отталкивает Кая от себя, и они снова смотрят друг другу в глаза, будто бы немой разговор может сказать что-то более ёмкое, чем обычный словесный трёп. - Завтра разбуди меня в шесть. Как хочешь, но сделай это, ладно? – просит Сэхун, дёргая за края своей просторной серой водолазки и удобнее устраиваясь на выделенной ему подушке. Кай удивлённо выгибает одну бровь и ударяет его по бедру. - Я оставил тебя у себя для того, чтобы ты отоспался, а ты что задумал? Сэхун задумал совместить Кая и шесть утра. Это как двойная порция десерта. Двойное удовольствие. Но вместо ответа он ерошит угольные волосы, задерживаясь чуть дольше нормы, и поражается тому, какие они мягкие, тогда как его, выгоревшие от краски, на ощупь как патока, особенно если не иметь возможности мыть их достаточно часто. Кай – простой юнец, так идеально устроившийся в собственном мире, имеющий всё, что необходимо для идеального существования, но вечно ищущий что-то более ценное. Сэхун завидует. - Ты же мой друг, тебе сложно завести будильник на шесть? - Мне было лень включить музыку, какой будильник вообще? Сэхун впервые за долгое время засыпает без мысли о том, чтобы ни в коем случае не позволить себе проспать.

---

Кай не будит его ни в шесть, ни в семь, он также не собирается будить его в девять и десять. Он рассматривает тонкие линии умиротворённого лица и думает о том, что то, что вызывает в нём Сэхун – не дружба. Вчера он соврал. Скатился в сострадание к несчастной измученной душе и совсем заблудился среди собственных эмоций. Несмотря на всё то, что вихрем закручивается в его голове, он вовсе не уверен в том, что именно для него Сэхун. Сэхун – это понимающее сознание, идентично заблудившаяся душа и просто неуверенный в собственных стремлениях парнишка, потерявшийся среди обстоятельств, которые окружают его и подобны удавке на шее. Но есть и что-то, что совсем не касается эмоций Сэхуна и окружающих его неприятностей – собственные желания. Сэхуна хочется держать возле себя. Делить с ним музыку и мысли, ночь и день, звёзды и смех, обнимать во сне и читать одни на двоих книги для того, чтобы потом делиться впечатлениями. Но Кай не знает, как это выразить так, чтобы тот понял, чтобы не начал снова вдаваться в философию отношений и их логичных объяснений, потому что у желания Кая нет логики. У него есть только эмоции и образ миловидного лица с бледной кожей и тонкой линией губ, такой естественно умиротворённый среди складок его любимого одеяла и любимой подушки его старшей сестры. Он поддаётся себе и зарывается в выкрашенные волосы, думая о том, что если вдруг у Сэхуна снова будут вопросы, то он спишет это на пробуждение. Сэхун не просыпается и неосознанно поддаётся ласкающей руке, и это окончательно убеждает Кая в том, что ему стоит рискнуть. Он планирует всё довольно тщательно и много думает. Он анализирует возможные реакции Сэхуна и пытается предсказать собственный ответ на каждую из них. Картинка выстраивается различными комбинациями, пока они просто убивают вечернее время на прогулки и высокопарные беседы. А потом, в очередные выходные, Кай просто тянет Сэхуна к себе, и тот даже ничего не спрашивает, заворожёно разглядывая своё бледное запястье, крепко сжатое в смуглой волевой ладони. Это контраст. Холодное и горячее, тёмное и светлое. Сэхун не думает ни о чём определённом, но осмысливает детали, будто бы весь мир сужается до теплоты ладони Кая и его рваного дыхания, пока они взбегают по подъездным ступенькам. Кай затаскивает его в свою комнату, не разнимая хватки на запястье, и они встречаются взглядами. Глаза Кая – омут. Там нет ничего, что можно было бы прочесть, словно это зыбкая трясина, затягивающая в себя без каких-либо причин и объяснений. - Скажи своё настоящее имя, - просит Сэхун и склоняет голову на бок. Кай улыбается одной стороной пухлых блестящих губ и тянет его за руку на себя. - Ким Чонин, - тихо отвечает он и притягивает Сэхуна ещё ближе, а тот ведётся, робко делая шаги. – Я соврал тебе, я не твой друг и даже не твой приятель, это… не моя роль. Я всё-таки, наверно, чёртов Бетмен, которому хочется тебя спасти, чтобы ты потом был до конца жизни мне благодарен. Сэхун нервно смеётся и ровным счётом ничего не понимает, но Ким Чонин звучит куда приятнее на кончике языка, чем ледяное Кай, и он сам делает ещё несколько шагов вперёд. Чонин обнимает его, свободной рукой прокладывая путь между лопатками и сжимая плечо. Сэхуну так чертовски тепло и уютно, что он не знает, куда себя деть, но утыкается носом в чужую плащёвую ветровку и понимает, что нигде ему не было так спокойно, как в этой комнате рядом с Каем. Весь план Чонина заключается в том, чтобы заставить Сэхуна ощущать привязанность и благодарность. Это такое эгоистическое желание привязать к себе всеми возможными способами, посадить на привязь и отпускать куда-либо только с письменного разрешения. Но Сэхун такой наивный и поддающийся на любую провокацию, будто бы только и ждёт, когда его подберут с улицы, как бездомного щенка, и будут указывать, что и как делать. Сэхуну не хватает воспитания и заботы, родительской опеки и желания от неё избавиться, это ясно как божий день, но ещё в нём есть вольность, которая заставляет его вставать в шесть утра и бежать подальше от грязи. Кай про себя называет это инстинктом самосохранения. И он думает о том, насколько же сильно он развит у Сэхуна, хватит ли этого самого рефлекса уносить ноги для того, чтобы оттолкнуть его со всеми его эгоистичными намерениями, пока сам Сэхун тяжело дышит у его уха. Чонин сдаётся сам себе. Он гладит Сэхуна по щеке, и тот вздрагивает, но поднимает глаза и смотрит со смесью удивления и ожидания. Кай обводит большим пальцем контуры его губ и задерживается на нижней, чуть надавливая ногтём на чёткие края. У Сэхуна действительно очень интересные губы: немного непропорциональные и тонкие, но имеющие привлекательные очертания. Чонин даже не знает никого другого, чьи губы были бы такими же необычными и манящими одновременно. Он целует его. Мягко и неторопливо, запоминает специфичность линий и обветренную кожу кончиком языка, дожидаясь того, пока Сэхун либо оттолкнёт его и убежит, либо ответит. Но тот не делает ни первого, ни второго, он закрывает глаза и вцепляется в чужие плечи, оставаясь по сути неподвижным, и Кай прижимает его ещё ближе, чувствуя как собственные вспотевшие ладони скользят по кожзаменителю. - Первый, да? – спрашивает Чонин, слегка отстранившись. Сэхун хмурит брови и не отвечает, а напористо прижимается к чужим губам и ловит ошеломление в резком вздохе, с которым Кай позволяет ему доказать, что он не ребёнок, хотя Чонин в любом случае не поверит, как искусно бы Сэхун его не целовал. Они никак не обсуждают это. Кай бросает угольную ветровку на кровать, оставаясь в безразмерной бежевой майке с Че Геварой (будто бы афиширование революционного настроя души способно что-то доказать окружающим), и будто бы что-то взвешивает в своей бунтарской голове. А потом они вместе переводят тексты песен с английского и смеются над двойными значениями и плоскостью метафор в силу сухости диалекта. Выходные для Сэхуна становятся чем-то более важным, чем время для бесхозного скитания по холодным переулкам.

---

Через месяц Сэхун сам приходит к Чонину, и тот открывает ему по пояс голый, с лохматой небрежностью волос на голове и в растянутых спортивных штанах, более того, он сонно щурится и чешет затылок, будто бы нет ничего странного в том, чтобы выглядеть оскорблённым неожиданным пробуждением в два часа дня. - Что, ты теперь мне тоже спать давать не будешь? - спрашивает он, угнетённо шлёпая на кухню. – Что-то вроде политики "не выспался сам – разбуди другого"? Сэхун смотрит на то, как красиво солнце бегает по оголённым лопаткам и предплечьям. Он стоит в дверном проёме и облокачивается на косяк плечом, в то время как его пальцы нервно дрожат в карманах потёртых синих джинсов. - Ты можешь ворчать сколько угодно, но ты пообещал, что не вышвырнешь меня, так что держи слово, будь добр, - Кай поворачивается к нему со странной гримасой, граничащей между уязвлённостью и оскорблением. - Я вроде как говорил это про мою кровать, оттуда ты можешь вообще никогда не вылезать, - Чонин ухмыляется, замечая чужое волнение и собственное желание сделать с Сэхуном что-нибудь такое, что раз и навсегда развеяло бы образ благодетельного спасителя, к которому можно завалиться домой без каких-либо последствий. – И когда ты уже сменишь кожанку на что-нибудь более зимнее, идиот? - Тогда, когда доберусь до собственного шкафа. Я посплю у тебя пару часов, идёт? - спрашивает Сэхун и ёжится от всё ещё не отпускающего холода, сковывающего все нервные окончания. – Там звездануться можно как холодно. Сэхун показушно обнимает себя за плечи, а потом просто разворачивается и идёт в комнату Кая. Он кидает куртку на пол возле кровати – дурная привычка – и в буквальном смысле падает на тёплое смятое одеяло, заворачиваясь в него по самую макушку. Чонин рушит его идиллию, вытряхивая из уютного кокона с криком: "Охреневшее создание!" У Кая совершенно извращенные методы спасения, это точно. Но почему-то вместо какого-либо неудобства или неприятия Сэхун чувствует лишь притяжение. В тот момент, когда Чонин прижимает его за плечи к кровати и щурит свои кошачьи глаза оттенком в горький шоколад, прожигает его этим испытующим взглядом и вытягивает им все эмоции, обнажает их до мурашек по позвоночнику без единого прикосновения, Сэхун не способен чувствовать ничего, кроме желания прикоснуться к Каю так же, как касается он его, но с той лишь разницей, что он будет делать это ощутимо физически, а не морально. Кай целует его в шею. Сэхун под ним выгибается от простых касаний сухих губ к ключицам, цепляется за сильные плечи и ногами обвивает чужие бёдра, усиливая контакт. Чонин прикусывает бледную кожу, дышит прерывисто и почти дико, словно ему не хватает воздуха, словно дышать Сэхуном - это больно. Кай оставляет засосы на бледной коже, пока Сэхун всё сильнее выгибает шею вбок и путается пальцами в мягких тёмных волосах. Чонин действует так, будто бы у него в голове уже давным-давно был последовательный список. Его руки уверенные и такие согревающие; Сэхун чувствует, как теплеет каждая клеточка его тела, пока Кай стягивает с него чёрный вязаный свитер и поношенные джинсы. Жарко становится тогда, когда поцелуи покрывают холодную кожу. Грудь, живот, бёдра. Кай оставляет следы везде, куда получает доступ, и Сэхун хватается за простыни, выгибаясь и кусая до боли губы, чтобы не сорваться в унизительно откровенные стоны. Чонин останавливается и пристально смотрит на него мутным взглядом, поглаживая низ живота. - Да или нет, Сэхун? – голос хриплый и низкий. - Да! – выкрикивает он, когда Кай тянет за резинку боксеров и мягко скользит подушечками пальцев около паха. Чонин аккуратен до поры до времени. Он окончательно стягивает с Сэхуна нижнее бельё, поглаживая в процессе его ноги, встаёт, чтобы достать из ящика в компьютерном столе презерватив и смазку, а потом несколько долгих мгновений просто рассматривает обнажённого парня, лежащего среди вороха постельной бутафории. - Не смотри так! Смущаешь же, - шепчет Сэхун, пытаясь вновь завернуться в одеяло, потому что без Кая и его прикосновений снова начинает ощутимо холодать. Чонин в этот раз сам нажимает "play" на серебристом Sony, и Сэхун думает о том, что трахаться под Placebo c Ким Чонином – это апогей всего его жизненного сумасшествия. Кай целует его глубоко и резко, нетерпеливо двигая языком, скользя руками по телу и сжимая чужие ягодицы. Сэхун думает, что для своей природной нетерпеливости Чонин с ним слишком осторожен. Особенно тогда, когда бережно разводит его бёдра, смотря в глаза и следя за реакцией на каждое своё действие. Пальцы Кая холодные и скользкие, они охлаждают разгоряченное ласками тело, кружа около тесного кольца мышц, и вызывают агонию, оказываясь внутри него с поразительной лёгкостью. Сэхун стонет сдавленно и будто бы забито, запрокидывая голову так, что Чонин может видеть только вздрагивающий острый кадык. Но и звуков ему достаточно для того, чтобы сделать всё правильно. Сэхун изнутри гораздо теплее, чем его заледеневшие пальцы, гораздо нежнее, чем обветренные сухие губы, и приятнее, чем его отстранённая реакция. Кай списывает это на неопытность, проталкиваясь третьим пальцем и, чуть помедлив, четвертым. Чонин кусает его в плечо, придавливая своим весом, а потом прикусывает мочку уха и шепчет: "Помоги мне, иначе ничего не выйдет". Странным образом Сэхун догадывается о том, что от него требуется, стягивает непослушными пальцами с Чонина домашние штаны вместе с трусами и скидывает всё это к собственной куртке. Он обхватывает ладонью полувозбуждённый член партнёра и заставляет Кая буквально скулить около его уха. С этого момента Чонин перестаёт быть романтичным аккуратистом. Он резко рвёт упаковку презерватива, совершенно не смущаясь раскатывает его по своему члену, закидывает чужие ноги за свою талию и входит довольно резко, хоть и с перерывами, слушая стоны Сэхуна и любуясь его побелевшими костяшками, сжавшими простынь. Его движения чёткие и ритмичные, он склоняется над Сэхуном, входя на всю длину, упирается руками возле его головы и пригвождает взглядом к своим глазам. Сэхун лишь немо открывает рот в беззвучности стонов и не может фокусировать взгляд, потому что веки закрываются сами собой, а реальность плывёт. Чонин ухмыляется, ускоряя движения и радуясь сообразительности Сэхуна, который сцепляет ноги за его поясницей. Каю нравится быть немножечко садистом. Он замедляется на самом пике и продолжает размеренно и до мучительного медленно двигаться в податливом теле. Сэхун хватает его за волосы и шипит, и это только больше подстёгивает мучить его до тех пор, пока у самого перед глазами не появится пелена возбуждения. Он выходит, слушает разочарованные стоны и переворачивает Сэхуна на живот. Тот сразу же пытается приподняться на коленях и изобразить согласие и понимание, но Чонину нужно от него другое. Он удерживает его в положении лёжа, упираясь руками в тонкую хрупкую талию, и Сэхун больше не шевелится, тогда Кай спускается ладонями ниже, раскрывает ягодицы шире и снова входит, прижимая плечи Сэхуна к кровати. В таком положении Сэхун – безвольное жалкое создание, способное лишь стонать и царапать пальцам постельное бельё. Кай опирается коленями возле его бедёр и сдавливает их ближе, полностью лишая подвижности. В этот раз он сразу задаёт бешеный ритм, шипит около уха Сэхуна, царапает его спину, пока тот мечется под ним от невозможности извернуться или хоть что-нибудь сделать. Когда Сэхуну кажется, что мир – это звучные любимые аккорды и в ритм им резкие волевые движения внутри него, Кай ускоряется ещё больше, и из-за «резинки» Сэхун не может достаточно объективно разобрать, а на сколько же его ещё хватит, но Чонин делает пару особо глубоких движений, снова замедляется до невозможности, и Сэхун чувствует, что жар, охвативший его, стал влажным. Кай выходит, освобождает его от своей своеобразной хватки и всё-таки ставит на колени, тут же обнимая поперёк живота и целуя острые лопатки. Сэхун на грани, он склоняет голову вниз, расставленными пальцами, вцепившимися в простыню, опирается о кровать и смиренно ждёт, пока Кай "догоняется" своей вседозволенностью и просто гладит его тело. Но он всё-таки хочет услышать, каким будет голос Сэхуна, когда тот кончит, поэтому он обхватывает его член двумя ладонями и мягко водит по головке и у основания. Сэхун нетерпеливо сжимает бедра, а потом шумно вдыхает, садится на колени, выпрямляясь, и обвивает руками шею Чонина, зарывается в волосы и сдавленно бормочет что-то из текстов играющих песен, двигаясь телом навстречу движениям чужой руки. Когда мир сужается до белых пятен и дрожи по всем нервам, он стонет громко и протяжно, а потом разворачивается и требовательно целует Чонина в ехидно улыбающиеся губы. Он кусается и дразнится, не давая поцелую стать полноценным. - Так, по-твоему, Бетмен всех спасал? – спрашивает Сэхун. - Ну не знаю как Бетмен, но тебе ведь стало легче? – отвечает Кай и натягивает на них одеяло. Сэхун думает о том, что с таким супергероем ему лучше вообще никогда не вляпываться в неприятности.