protect me from what i want

Placebo – Twenty Years Placebo – Meds Чонин знает, что лоханулся крупно и подозрительно по-взрослому. Ему стоило хранить таблетки в ящике с нижним бельём своей младшей сестры, если он действительно хотел, чтобы Сэхун никогда об этом не узнал. Но он, откровенно говоря, пролетел с утаиванием этого факта как фанера над Парижем, потому что ничего нельзя спрятать от тех людей, которые как домашние питомцы везде засунут свой мокрый нос и наследят шерстью. И теперь Сэхун, как истинно оскорблённый породистый пёс, смотрит на него иначе: он гораздо чаще щурится (пронзает взглядом так глубоко, как ему позволяют зарыться его собственные мозги и воображение), куда больше молчит и намного меньше откровенничает. И ещё он будто бы принял позицию наблюдательного изучателя-просветителя, задавая из раза в раз такие вопросы, от которых, как и от самого Сэхуна, хочется бежать как можно дальше. - Я никогда не видел, как ты принимаешь ЛСД, - говорит Сэхун, когда они едут домой однажды вечером (на потрепанном временем последнем автобусе, как обычно, само собой разумеется). Сэхун устал, и это так броско видно по его пространному взгляду и помятой одежде: растянутая чёрная толстовка выделяется неопрятно болтающимися завязками от капюшона, а на светло-синих с белыми разводами джинсах красуются коричневатые пятна в районе коленок. И в целом выглядит он так по-глупому забито, будто у него просто нет ни сил, ни желания выглядеть лучше. – Ну вот скажи мне, как долго тебе это нужно будет? А если это плохо кончится? Ты же ведь знаешь о последствиях такого лечения? Кай устало проводит рукой по лицу. Сэхун переживает и заботится о нём так, как единственно может себе позволить, и это всё так очень трогательно, мило и просто до банального приятно, Кай ему очень признателен, но у него уже голова идёт кругом от постоянных дотошных вопросов и странной, абсолютно неприятной нервозности. Он же не умирает, не состоит на учёте в полиции и даже не ширяется, в конце концов. Это всего-навсего его способ оставаться на плаву поверх грязи, причём выбранный не им лично, а подкинутый заботливыми докторами с подписного согласия обоих родителей. - Слушай, я не завишу от этого, я в порядке, так что хватит устраивать истерики на пустом месте! – Сэхун пронзительным взглядом рисует на нём карту атомных взрывов, это точно. - Это ты пока так говоришь! А что потом, почему ты не думаешь о том, что будет дальше? И так происходит каждый чёртов раз, потому что Сэхун не собирается оставлять эту тему в покое. Если ему придётся тащить Чонина за уши из этого дерьма, то он так и сделает. Проблема в том, что Чонин закрывает уши ладонями и кричит: - Гребаный ты идеалист, просто расслабься, я заколебался повторять, что всё со мной нормально! И всё это выглядит так, будто они поменялись местами. Сэхун, который благодаря влиянию Кая обрёл почву под ногами, теперь видит в Чонине всеми заброшенного ребёнка и не знает, с какой стороны подступиться, чтобы не распороть себе брюхо о его грубость. Грязь, грязь, грязь… Сэхуну правда больно и больше совсем не хочется пачкаться. Сдирать колени и локти о шершавый асфальт, лицом утыкаться в вязкую жижу и кусать собственные ладони, чтобы было не так обидно. Но всё вечно идёт не так, как должно было бы. Чонин не становится спасением от слова совсем. Он, оказывается, даже и не собирался никого спасать, а всё, что он делал для Сэхуна, по правде говоря, было вовсе и не для него, а для самого Кая. Что-то вроде того, как подобрать игрушку с мусорки, отмыть её, пришить на место все детали, проиграться, а потом оставить, потому что надоела, а некоторые пятна так и не вывелись. Но при этом всём не выкинуть, а просто из раза в раз показывать то, какая она неказистая, на самом деле. Да и вообще, а где бы она была сейчас, если бы её не подобрали с пронзающего холода в уют? И ведь так до истеричной дрожи страшно на все свои озвученные душевные переживания слышать совсем неутешительное, даже больше унизительное "я сам справлюсь" и "я в норме", "я не нуждаюсь в твоей опеке". Сэхуну просто и совершенно искренне страшно за него, а Кай беспочвенно и почти аморально самоуверен. Это очередное непроходимое жизненное болото. Зыбкая топь.

---

- Скажи, ну разве я похож на нарка? – спрашивает Чонин у одного из своих немногих школьных приятелей. Они сидят на подоконнике в школьном коридоре и прогуливают занудную тригонометрию – самое лучшее время для того, чтобы обсудить все насущные проблемы. - Ну, иногда ты спишь на ходу, вместо нормальных слов цитируешь Placebo, а ещё ты – педик, – говорит ему Бекхён, загибая пальцы и лукаво улыбаясь на одну сторону тонкими губами. – Да, чувак, ты дохера на него похож. Чонин хочет сломать ему его холёные пальцы. Все. Один за одним. Бекхён заливисто смеётся, хлопая Кая по плечу, и предлагает куда-нибудь выбраться на выходных. И Чонин знает, что вестись на провокаторские идеи Бекхёна – собственноручное убийство, но всё равно соглашается и обвиняет в этом своё моральное истощение и яркую улыбку, которой ну просто невозможно отказать. В конце концов, Бён Бекхён всегда умел нравиться людям. И они договариваются на воскресенье, параллельно игриво обсуждая то, насколько же сильно Чонин похож на наркозависимого. В клубе пахнет алкоголем, потом и людскими ошибками. Это такое эфемерное лёгкое амбре, приникающее в мозг подобно химическому оружию, разлагающее его изнутри и совершенно не дающее думать. Чонину кажется, что ему уже давно не было так свободно. Приходит мысль о том, что Сэхун – балласт, который нужно постоянно тянуть за собой, но Кай ведь сам не настолько уверенно стоит на ногах, чтобы отдать всего себя целиком этому занятию. - Давай бодрее, ну! – кричит ему Бекхён, перекидывая руку вдоль линии его плеч. Они танцуют час без перерыва, а потом устало, но с улыбками падают на мягкие сидения. Бекхён выглядит таким счастливым, довольным и… красивым. С подведёнными глазами и в разноцветной яркой водолазке, орнамент которой похож на витражное стекло, с бордово-фиолетовыми пушистыми волосами и лукавым взглядом. Бекхён так разительно отличается от таких, как Сэхун, да и от таких, как Кай, тоже. Он идёт по жизни прямо и ровно, дорога под его ногами не имеет впадин, лишь развилки и перепутья, с которыми он справляется за счёт своей удачливости. И всё это даже обидно. Обидно то, что кто-то может жить так, как нравится, а кому-то надо за это бороться и собственноручно заливать расплавленным гудроном рытвины на жизненном пути, чтобы можно было пойти дальше. Это заставляет думать, что пора в корне менять саму жизнь.

---

Чонин задёргивает шторы. Тяжёлые и плотные они создают полумрак, и Сэхун неуверенно подходит к Каю со спины, кладя руки на плечи и поглаживая их, чувствуя, как тот напряжён. - Сэхун, послушай, тебе когда-нибудь казалось, что всё бессмысленно, что каждый прожитый день – новая ступенька в пропасть? И ты падаешь и падаешь… - There are twenty years to go and twenty ways to know [впереди двадцать лет и двадцать способов узнать], - шепчет Сэхун, легко целуя в шею. – Я имею в виду, что каждый новый день – это способ начать всё заново. Расставить приоритеты правильно, выбрать новую цель, увидеть смысл. Хочу сказать, что даже на дне можно посмотреть наверх и увидеть свет. Чонин резко поворачивается, и его глаза блестят, а зрачки взбудоражено бегают. Он упирается Сэхуну в плечи и толкает к кровати, тот ведётся, как и всегда, а потом просто падает на идеально заправленное бельё и ждёт чего-то, чего не знает сам, потому что Кай отходит к столу и роется в верхнем ящике. Предчувствие бьется в груди раненой птицей. Кай достаёт ту самую уже знакомую Сэхуну бело-синюю медицинскую коробочку, заползает на кровать за спиной Сэхуна и шепчет тому, чтобы не двигался. Сэхун не видит его, но слышит шорохи, а потом что-то мягкое и прохладное чёрной пеленой закрывает ему глаза. - О, это будет незабываемо. Не бойся и не сомневайся, верь мне, - шепчет Кай и кусает Сэхуна за ухо. Больно и довольно грубо. А потом опрокидывает на подушку, тут же садясь на его бёдра. Тёплые пальцы проводят по контуру сомкнутых губ. – Давай, попробуй. Сэхун приоткрывает рот, и чувствует то, как безвкусная таблетка буквально шипит на языке. А потом Чонин целует его. Выжидает жалкие полминуты и впивается в губы, кусаясь и дразнясь, водит руками под футболкой и царапает соски. Сэхун выгибается и стонет ему в рот, обнимая за шею и, самое главное, доверяясь. Чонин целует его в шею, ласково водя по нежной коже и наслаждаясь пальцами, вцепившимися в его волосы. Кай рисует признания кончиком языка на ключицах после того, как снимает с Сэхуна футболку. Он цитирует их любимые песни, замысловато скользя языком по торсу и слушая тихий скулёж сверху. О, когда не можешь видеть, все нервы обостряются, а если плюсом к этому на твоём языке несколько минут назад растаяла таблетка антидепрессанта, то становится вообще очень хорошо. Чонин топит Сэхуна в удовольствии в этот раз хотя бы для того, чтобы тот перестал быть таким занудой. Он стягивает с него пыльные джинсы, впрочем, по странной прихоти оставляя носки, гладит внутреннюю сторону бедра. Бледная кожа покрывается мурашками, тонкие пальцы впиваются в простыни. Кай ликует, поглаживая Сэхуна через нижнее бельё. - Чонин, Чонин, Чонин, - как в бреду шепчет тот, поворачивая голову из стороны в сторону и не зная, куда себя деть. – Поцелуй меня. Чонин не целует. Ухмыляется и стягивает трусы, легко дует на вставший член, ухмыляется снова, когда Сэхун буквально пищит и кусает губы, а его плоть дёргается от напряжения. - What do you want? [чего ты хочешь?] – переспрашивает Кай, целуя низ живота. - Protect me from what I want! [спаси меня от моих желаний!]. - Нет, не буду спасать, просто скажи, чего хочешь, - догоняется Кай, легко целуя головку члена. Это самое натуральное сумасшествие, думает Сэхун, прогибаясь в спине. - Но ты же не сделаешь ничего из этого. - Поэтому и спрашиваю, чтобы не сделать этого случайно. Это всё ЛСД, определённо. Сэхун стонет нетерпеливо и громко, совсем не стесняясь, резко садится и вслепую хватает Кая за волосы, грубо целуя в губы, и этот поцелуй так поразительно похож на драку. Чонин издевается, водя руками по чужому хрупкому телу, но не размыкает губ, пока Сэхун кусает за них и оттягивает тёмные пряди побольнее, чтобы хоть как-то выиграть первенство. Ничего не выходит, и он снова оказывается под Каем, который сжимает его бедра своими. Джинса трётся о голую кожу, и Сэхуну от этого всего немножечко хочется умереть. Чонин почему-то хочет, чтобы Сэхун снова стал неуверенным забитым подростком, который не хочет никого к себе подпускать. Чтобы перестал капать на мозги своей жаждой правильной и идеальной жизни, потому что её как таковой в принципе не бывает. Бывает лишь система, в которой нужно иметь крепкую (пусть даже только с виду) семью, постоянную работу и нормированный заработок, а ещё обязательно двоих детей и дорогую машину. И Чонина всегда тошнило от этого. Сэхун нравился ему именно своей детской озлобленностью на весь мир, своими внутренними тараканами и тем, как легко с ним было, несмотря на всё вышеперечисленное. А теперь Сэхун пытается вправлять ему мозги, и даже чертовы легкие наркотики не пугают Кая так сильно своим шансом на зависимость, как мысль о том, что Сэхун может стать абсолютно таким же, как и все, поддаться стереотипам и убеждениям. Таким же правильным и точным, имеющим нерушимый режим дня и работу, на которую он будет одеваться в дорогие и совершенно нелепые костюмы. В конце концов, Сэхун всегда был к этому склонен, просто был слишком разбит и потерян для реализации. Сэхун нравился Каю испорченным. Таким же социально сгнившим, как и он сам. Поэтому Чонину нужно показать ему всю прелесть неправильного существования, и он скармливает ему ещё одну таблетку, тут же вылизывая за ушком и кусая мочку, спускаясь губами по телу, иногда кусая и томительно оттягивая кожу. Минет под действием ЛСД кажется высшим греховным удовольствием, и Сэхун впервые позволяет себе столько вольности, вцепляясь в мягкие тёмные волосы и задавая ритм. Кай соглашается на такое только потому, что считает это своей личной победой: Сэхун испорчен им достаточно сильно для того, чтобы быть пошлым. Значит, он всё ещё остаётся бунтарём – подростком, и это делает его единственно родным для Чонина снова. Кай задыхается от ритма, прижимает бёдра Сэхуна к кровати, обводит языком напряжённую плоть и всё-таки подстраивается под желания партнёра, который шепчет как в бреду: "Быстрее, пожалуйста". Сэхун кончает с рваным всхлипом и безвольно опускает руки Чонину на плечи. Тот сглатывает, хотя часть беловатой жидкости всё-таки остаётся на постельном белье, подтягивается выше, снимает шелковую повязку, улыбается, заглядывая в абсолютно шальные на грани с безумством глаза и поднимает Сэхуна за плечи, прижимая к себе. - Могу попросить? – шепчет Кай, поглаживая взмокшую спину, Сэхун мычит в согласие, - Хочу тебя на коленях перед моей кроватью, в таком вот виде, в каком ты сейчас. Как думаешь, возможно? Сэхуну уже с большой буквы насрать на все свои принципы, потому что голос Кая такой ласковый и даже ласкающий, глубокий и задевающий каждое нервное окончание. Он просто отстраняется от него, садится на пол на колени и ждёт, пока Чонин спустит ноги. Это даже забавно, потому что Кай не ждал, что тот согласится, но в голове Сэхуна адреналин и хорошее настроение, возбуждение и желание отомстить Чонину за все его вольности. Замочек ширинки с характерным звуком режет тишину комнаты, и Чонин откидывается на руках назад и даже не собирается в этом участвовать, наслаждаясь тем, как Сэхун делает всё сам. Приспускает джинсы и бельё, делает несколько стимулирующих движений рукой и явно ждёт реакции, смотря почти жалобно, но Кай сдерживается, и на его лице не появляется никаких эмоций до тех пор, пока Сэхун не облизывает головку его члена и не вбирает его в рот. Пошлее этого безумия ни один, ни второй за свою недолгую жизнь не видели и не пробовали; что-то вроде творческой импровизации, отыгранной безупречно по наитию. Сэхун, голышом сидящий перед Каем на коленях и взглядом умоляющий стонать, чтобы облизывать чужое восставшее достоинство не было так стрёмно, сам Чонин с прилипшей ко лбу отросшей чёлкой и с дрожащими пальцами. Всё это такое грязное и эстетически непригодное совсем никуда безумие, но Сэхун, аккуратно посасывая затвердевшее возбуждение, успевает размышлять о том, что в такой грязи он готов купаться с головой ежедневно, потому что Чонин всё-таки сдаётся, запрокидывает назад голову и шипит сквозь сомкнутые губы: - Твою мать! Я лучше сдохну, чем когда-либо отпущу тебя или дам прогнуться под этот чёртов мир, понял?! Сэхун слишком занят для дискуссий - оттягивает пальцами крайнюю плоть на члене, чтобы облизать открывшееся нежное - но он ещё как всё понял и запомнил.

---

На утро у Сэхуна болят рёбра, потому что подростковое сердце своими детскими эмоциями снабжает организм вместо крови, и хочется двинуть спящему Чонину в милую физиономию, потому что тот порядком заколебал вести себя как съехавший с катушек психопат, мечтающий перевернуть мир с ног на голову. Он уже не протягивает руку помощи, он тянет на себя, в самую глубь жизненного болота. А ведь Сэхуну так сильно хотелось отмыться. Он будит Кая ловким тычком под рёбра, для убедительности пинает по бедру и кусает в плечо. Чонин сонно открывает один глаз, сгребает Сэхуна в объятия и говорит: - Что, очухался? Теперь хочешь меня убить? - Нет, просто не понимаю, зачем тебе нужно было пихать в меня эту гадость! - А чтобы ты на всё соглашался, чтобы понял, что это не так уж и плохо. - О, уходить от реальности всегда в кайф, только последствия потом разгребать сложнее, чем избавляться от зависимостей. Чонин тяжело вздыхает, чувствуя то, как возмущённо сопит Сэхун у его плеча, и ему совершенно нечего сказать, потому что Сэхун прав, но Кай просто не собирается быть правильным, ни за что. Даже ради Сэхуна не будет менять бунтарство на подчинение.

---

Вся прелесть в том, чтобы быть чуть выше жизненной грязи по достоинству, но чуть ниже для жажды социального самоутверждения. И если объединить мышление Чонина с мировоззрением Сэхуна, то и получится некое идеальное сознание, способное на откровенное безумие в рамках законодательства или, в особых случаях, на что-то выходящее вообще за любые рамки. Что-то способное на борьбу с систематизацией и с самим миром в целом. Но они всё равно так и не могут найти эту линию единения, ходят где-то около неё и вечно промахиваются. Потому что всё равно остаются вещи, которые под знаком "непонимание" хранятся словно в ящике Пандоры до тех пор, пока их случайно не выпустят. Сэхун забывает про собственные личностные передряги, живёт и отравляется Чонином, пытаясь стать тем, кто покажет ему, что жить стабильно и счастливо можно и без каких-либо дополнительно воздействующих средств. Без алкоголя, без антидепрессантов, без аудионаркотической музыки, которая иногда заменяет собой и воздух, и еду, да и подчас саму жизнь тоже. Сэхун переосмысливает приоритеты согласно личным наблюдениям, делает выводы, высовывая нос из-под слоя забвенческой пыли и, грубо говоря, офигивает от того, как много в мире всего того, чего не видно до тех пор, пока тебе не укажут с криками "да смотри же ты, идиот безмозглый!". Так, например, с крайностями. Если ему раньше хотелось большего, хотелось слать к чертям условности и совершать поступки, базируясь только на эмоционально нестабильных скачках настроения, то теперь он видит Кая под другим углом, и тот перестаёт казаться таким уж идеально нашедшим своё место в жизни. - Чонин, - тихо зовёт он, ероша тёмные волосы. Кай заснул над учебником по английскому и теперь выглядит таким маленьким и беззащитным, сонно хлопая глазами и облизываясь. – Давай, вставай, я хочу с тобой поговорить! Чонин зарывается в волосы на затылке (о, Сэхун уже просто обожает этот жест), поправляет свою тёмно-синюю вязанную кофту и встаёт, проходит несколько шагов и падет лицом в подушку, хрипло выдавая: - Гребаная учёба, почему даже любимый английский вызывает моральную тошноту? – он протяжно недовольно стонет, садится и хлопает по пространству рядом с собой. – Давай, заливай, назовём это вечерней философией. На часах 23:55, и Сэхун опоздал уже на всё, что теоретически могло довезти его домой, а в его школьных брюках завалялись лишь шутливо-романтичные записки от неугомонного Чанёля, который закидывает их в его шкафчик и ждёт реакции где-нибудь неподалёку, но так, чтобы незаметно, думая, что Сэхун не знает и считает это за любовные письма (впрочем, отсутствие всяческой реакции креативного шутника ох как расстраивает). В общем, денег на такси у Сэхуна тоже нет. Поэтому он сбрасывает с себя школьный пиджак на пол возле кровати, садится Каю на бёдра и пристально смотрит тому в глаза прежде чем сказать: - Слушай, ты никогда не думал, что мог бы жить по-другому? Ну, знаешь, набрать кучу дополнительных занятий, ложиться спать не позже двенадцати, заняться каким-нибудь спортом. Отряхнуться и сделать из своей жизни что-нибудь более важное и стоящее. Кай сонно лупится на него долгие двадцать секунд. Сэхун считает. - Ты чего, опять с Чанёлем курнул? Никотин влияет на тебя хуже, чем ЛСД. Кстати, об этом, я не для того тебя портил, чтобы ты теперь исправлялся и меня исправлял заодно, смекаешь? - Какого чёрта, Ким Чонин? Я пытаюсь хоть как-то вытащить нас из дерьма. Ты же мой Бетмен, ну почему ты такая скотина на деле-то, а? Чонин заливисто смеётся, крепко обнимает Сэхуна и утыкается ему в плечо, потом легко за него кусает и шепчет на ухо: - Я не Бетмен. One of God's mistakes [одна божья ошибка]. Я – не тот, с кем ты себя спасёшь, честно, я больше буду спасать тебя для того, чтобы потом ты цеплялся за меня, а я буду тянуть нас ко дну, - Сэхун думает, что чёрт с ней, с этой лучшей жизнью. Чонин кусает его за мочку уха, с пошлым звуком посасывает, и Сэхун думает, что всё-таки, наверно, он проглотил бы ещё парочку таблеток экстази, залил бы это всё пивом и приправил сексом. - В кого ты меня превратил вообще? – выдыхает Сэхун, крепко вцепляясь Каю в плечи. - My oh My, - напевает Чонин и принимается медленно расстёгивать на Сэхуне школьную рубашку.

---

- И всё-таки, - говорит Сэхун, стоя в лучах рассветного солнца и застёгивая перламутровые пуговицы. Рубиново – золотые отблески окрашивают бледную кожу следами жизни и света, и Каю хочется вытворить что-нибудь пошлое, но он для этого слишком сонный, поэтому просто подпирает голову рукой, вопросительно выгибает бровь и мысленно гладит Сэхуна по хрупкому торсу. – Твоя депрессия. В чём причина? Просто мысли из воздуха? Не верю. Образ ласкающих бархатную кожу пальцев растворяется вместе с позитивным настроем, и эту утопию сменяют тёмные и мрачные тени ушедших и, казалось бы, пережитых страхов. - Я - социальный отброс. Знаешь, у нас сложный класс. Мы дерёмся, ругаемся матом, срываем уроки и вечно получаем по ушам. Я пытался, как и ты, убрать грязь, отмыть всё с порошком и, знаешь, чтобы блестело, но… В итоге меня просто затянуло, как в трясину. Пару раз вправили челюсть, разок маханули по носу, миллион раз унизили. И я не сломался, согнулся, испортился, озлобился, но остался собой, просто мне не хотелось знать, что мир – не идеален, что помимо моего мнения есть и другие, не всегда точные и логичные, не всегда так, как мне бы пришлось по духу. В общем-то, я просто слабый, и мне не хотелось жить там, где всё не будет так, как я себе навоображал. Но, знаешь, потом появился ты, и я частично нашёл в тебе себя, так что я теперь тебя никуда не отпущу, уловил? Сечёшь фишку? - Сэхун кусает обветренные тонкие губы, переваривает информацию и выдаёт: - Сегодня мешаем бухло с твоими антибиотиками для души и идём устраивать революцию, понял? - Ммм, хорошо, заберу тебя после работы и свожу на ночной сеанс в кино, покатит такая репрессия? Сэхун радостно смеётся и думает, что не так уж и плохо существовать на дне топкого болота, если иметь вместо абстрактной неудовлетворенности своим социальным положением Кая, который скажет, что под слоем грязи, там, где никому нет дела до твоих отклонений от нормы, нет смысла быть тем, кем тебе быть навязано, но вполне можно умудриться самореализоваться в рамках своих потребностей.