protect me from what i want

Placebo - I'll Be Yours Placebo - Pure Morning Как бы там ни было, всё это ещё совсем не конец. Ни топкое зыбкое дно обрыва у обочины дороги из жёлтого кирпича, ни достижение абстрактной лучшей жизни – замок всемогущего волшебника судьбы. Это всего лишь момент, ступень (а вверх или всё глубже вниз уже не имеет никакого особого значения). Это просто впервые, когда Чонин вот так вот жалко и в то же время достаточно трагично срывается – словно причиной всему этому только Сэхун, будто бы это он не был достаточно внимателен к нему и не удержал его руку в какой-то момент; кажется, что случившееся – лишь его вина, только его досадное упущение. И он действительно отчаянно сильно винит себя в этом. В том, что не доглядел, не успел, не был рядом. Чонин, черт его возьми, не Бетмен, как ни крути, и они ведь так давно это выяснили. Он – всего лишь потерявшийся и загнанный в угол между письменным столом и холодной стеной подросток. И он нуждается в Сэхуне так сильно, так искренне, как и сам Сэхун буквально задыхается и действительно испытывает жуткие своеобразные ломки без Кая и без его извращённой модели спасения. Но почему-то Сэхуна хватило лишь на детские обиды в тот момент, когда Кай действительно соскальзывал и всё менее ощутимо держался за его руку, становясь всё дальше и оказываясь вновь в свободном падении только один на один со своим личным адом, своей прогрессирующей параноидальной саморазрушительной действительностью. Именно поэтому Сэхун со всей всё ещё оставшейся в себе ответственностью взваливает на себя этот хоть и абстрактный, но достаточно тяжелый груз вины и решает снова крепко ухватить Чонина если не за руку, то хотя бы за шкирку и вытащить. И почему-то становится уже неважно, как и куда именно он собрался его тащить – это взросление, которому стоило бы настигнуть Сэхуна несколькими мгновениями ранее. - Эй, приём, - тонкие пальцы издают три щелчка подряд возле самого кончика его носа, и Сэхун вздрагивает, будто бы только что проснувшись. Лухань. Тот теперь словно назойливая муха липнет и жужжит вокруг его грязи, а Сэхуну не то, чтобы жалко, просто не хотелось бы заразить кого-то ещё. - Тебе чего? - Сэхун хмурит брови, а добродушная улыбка одногруппника принимает форму любопытной насмешки. - Как там твой Отелло? Он выглядел довольно внушительно разочарованным, когда я видел его в последний раз. Сэхун почти в буквальном смысле вскипает. Резким движением хватая Луханя за края воротника его идеально выглаженной белоснежной рубашки, он словно проклятия мечет глазами, вспоминая разбитого вдребезги Чонина в тот самый вечер; всю оставшуюся ночь тот не переставая дрожал, прижимаясь к Сэхуну и бормоча что-то о том, что никогда и никому не позволит его у него отнять. - Заткнись, Лу. Это не твоё дело, ясно?! Живи своей жизнью, - Сэхун небрежным и почти даже пренебрежительным жестом отпускает старосту, сметает со стола свою тетрадь, закидывает на плечо рюкзак и подобно грозовой туче просто исчезает за горизонтом аудитории, направляясь прямиком к Чонину домой. Ему открывает средняя из детей семейства Ким, картинно откусывающая от красного яблока и смотря на него не то, чтобы с удивлением, а скорее с выражением "десятый час утра, какого черта?". Она слишком быстро взрослеет, по мнению Сэхуна, потому что даже если и смотрит на него, как на идиота, то всё равно тактично молчит. Он бы точно высказался. И ещё она так сильно напоминает ему самого Чонина (особенно когда одета в белую майку и тёмные домашние штаны). У них это, кажется, семейное – так одеваться дома. Возможно, у них с братом даже гораздо больше общего, чем кажется на первый взгляд, но это уже совсем не то, о чём ему сейчас стоит думать. Тем не менее, она выглядит даже чересчур понимающей, просто уходя обратно в свою комнату и бросая такое незначительное, но в то же время даже чем-то уютное «Он ещё спит. И не забудь закрыть дверь». Сэхун, пока разувается и вешает свою потрёпанную куртку на вешалку в прихожей (впервые за все его визиты в этот дом, к слову), думает о том, что вот оно идеальное существование – быть частью такой вот семьи. Иметь уютные четыре угла и, что ещё важнее, находить в них не только тепло, но и понимание. И, если откровенно, то это и всё, чего бы ему хотелось – то самое, чего у него никогда не было. Он кажется самому себе слишком поспешным и резким, забегая в комнату Чонина и довольно шумно закрывая за собой дверь. Чонин только морщится с очарованием спящего младенца и всего лишь переворачивается на другой бок, а вся эта картина вызывает мимолётную умиротворённую легкую улыбку у вчерашнего брошенного щенка О Сэхуна, который на полном серьёзе готов тереться о ноги Чонина как послушный сторожевой пёс, не позволяя никому, кроме себя, нарушить его сон. Сэхун садится на край кровати и зарывается ладонью в мягкие угольные волосы, и он перебирает их настолько ласково и аккуратно, будто бы это занятие – важнейшая миссия в его жизни. - Хун, заставь меня проснуться, - голос Чонина хриплый и тихий, и этого хватает для того, чтобы Сэхун почувствовал странное, буквально трепещущее волнение. Несмотря на то, что Кай вроде как уже не спит, он всё равно не открывает глаза и даже не шевелится, а Сэхун может лишь рассматривать его лицо, напрочь замерев с пятернёй, запущенной в его волосы. - Ну ты и тугой, блять, это же твоя пресловутая романтика, я просто хочу поцелуй от тебя. Чонин, щурясь, приоткрывает один глаз, а на его губах играет кривая однобокая улыбка. Сэхун медлит ещё некоторое время, а потом сильнее сжимает в ладони так сильно ему полюбившиеся шелковистые волосы и наклоняется к чужим губам, сначала едва ощутимо их касаясь, а затем, услышав шумный выдох Кая, впиваясь в них так, словно это единственный способ извиниться. Он скучал. Черт возьми, он скучал по Чонину так сильно. За всё это время, что он его так по-детски обвинял, за все те моменты, что они потеряли, пытаясь доказать что-то один другому, но в итоге всё, к чему они пришли – неприглядность реальности, отдаление друг от друга, чреватое гибельным одиночеством. Им нельзя порознь. Никак. Просто потому что однажды уцепившись друг за друга уже невозможно без последствий разойтись. Это всё равно что идти по одной дороге бок о бок, обходить совместными усилиями все оказывающиеся на этом пути препятствия, чинить вместе все неровности и рытвины, а потом, в один момент, просто со всей силы одновременно толкнуть друг друга. Итог – пропахать носом обочину жизни; самый тайный и от этого самый сильный страх. Сэхун не в курсе, откуда появились и как долго обитают в его голове подобные умные мысли, поэтому он просто отвлекается на Кая, который резким движением опрокидывает его на кровать, оказываясь не совсем сверху, а скорее заваливаясь на него одним боком, забирается горячими ладонями под его футболку и так уверенно и безапеллиационно оглаживает его тело, одновременно с этим терзая его губы и даже не думая о том, чтобы отстраниться или хотя бы сделать передышку. Чонин скучал тоже. И, вообще-то, Чонин скучал и нуждался гораздо больше. Потому что он старался ради Сэхуна. Тот даже ничего и не знает, а Кай вряд ли когда-то попытается или хотя бы проникнется желанием рассказать, но он, ведомый вечным переживанием Сэхуна, старался научиться жить без стимуляции себя ЛСД. Он старался заменить заботливо предоставленное ему лекарство этим самым угловатым парнем. И, даже если Сэхун и знает (о, во всех красках), что такое ломки без Чонина, то тот всё равно не считает правильным это сравнивать. Потому что у Кая всё сложнее, потому что если не наркотики и временное радостное распиздяйство, то открытое окно, рваный ветер и навязчивые суицидальные галлюцинации. Прямо как в том клипе Placebo про замечательное светлое утро, в котором лишь серые тона, паника и безликая многоэтажка, с которой так и подстёгивает сигануть «отличное настроение» и поддержка воображаемых друзей. - Эй... эй... - Сэхун шепчет, дрожащими руками хватаясь за плечи Чонина; ему тяжело дышать от такого напора, но он совсем не пытается всё закончить, он лишь хочет заглянуть Каю в глаза. Тот на время затихает, облизывает свои губы, слегка остраняясь и оставляя между ними каких-то несколько жалких сантиметров и никакой надежды на личное пространство. В его глазах странная пелена из смешения моральной боли и легкого возбуждения. Сэхун проводит ладонью по его щеке, обеспокоенно считывая эмоции с чужого напряжённого лица. - Day's dawning, skins crawling [рождается новый день, по спине бегут мурашки], - Чонин где-то на грани между тем, чтобы это тихо пропеть и тем, чтобы едва слышно почти бессвязно прошептать. Сэхун хмурится, а Кай спешит прижаться теплыми губами к образовавшейся складке между его бровей. Неожиданная нежность, тотальная зависимость, шитая золотыми нитками. Апогей их привязанности на грани между самоубийством и взрослением. Сэхун тянет Чонина на себя, нежными поцелуями успокаивающе проходится по его шее и водит хаотично руками по сильной спине, даже не веря в то, что такое волевое и красивое тело может по собственной воле искать самоуничтожения. Сэхун не позволит. Никогда. Он больно, до едва заметных капелек крови, прикусывает чужую нижнюю губу, тянет её на себя и уверенно встречается с печальным взглядом тёмных глаз с таким манящим кошачьим разрезом. - Ты не должен думать обо всей этой ерунде, слышишь. Я собираюсь нас вытащить, как хочешь, но я больше не поддаюсь тебе и твоей этой жизненной политике, ты слишком неуверенно стоишь на ногах, и тебя самого нужно спасать. Я не дам тебе сорваться, ясно? Сэхун впервые в чем-то настолько уверен. До этого момента всё, о чем он мечтал и на что надеялся, было лишь эгоистичной обманкой. Чонин же гораздо увереннее в своих желаниях, но всё дело в том, что он и повзрослел гораздо раньше. Это словно то самое озарение. Проблема Чонина в том, что он видит слишком многое, понимает окружающее слишком хорошо и всё просто до криминального близко принимает к своему отчаянному сердцу. Так любой свихнётся. В этом вся философия, в этом его личные Placebo, удерживающие его своими возмутительно скандальными текстами от того, чтобы прям вот сейчас пойти и наложить на себя руки, чтобы не возиться больше в этой грязи, чтобы не разочаровываться и не отмываться в конце каждого чертового дня так усердно, словно желая содрать с себя кожу и на утро родиться кем-то другим... кем-то, кто не будет видеть всего этого жизненного убожества, кому будет хватать сил быть выше всей этой мирской ущербности и, в конце концов, тем, кто будет больше любить себя, нежели весь остальной мир, потому что подобный эгоизм - отличное средство выживания. Для Сэхуна понимание подобных истин - словно гром посреди белоснежных облаков. Не столько неожиданно, сколько в корне неправильно по всем природным канонам. Но в этом вся правда. В том, что Ким Чонин - это всего лишь большая и почти что успешная попытка казаться сильным и имеющим своё личное мировоззрение, потому что представать перед всеми идущим против мира в целом гораздо легче, чем откровенно заявить о том, что его не устраивают определённые современные жизненные порядки. И это высшая степень понимания между ними, идеальное единение. Сэхун впервые это осознаёт и принимает, делая резкое, но жутко уверенное движение, оказываясь сверху Чонина и прижимая его сильные плечи как можно плотнее к кровати. Он вспоминает. Их будто бы чётко спланированный Каем первый раз и то, как Сэхун не знал, куда себя деть от каскадом осыпающих его ощущений. Он хотел подарить Чонину что-то хотя бы отдалённо напоминающее те самые чувства. Он собрался дать ему спасение – то самое, что отдал ему Кай, оставшись после этого совершенно беззащитным. Ну, или, возможно, Сэхуну просто хочется думать, что он может ему помочь так же, как когда-то Чонин забрал его себе и показал то самое, что в чём он больше жизни нуждался. Чонин прищуривается - раскосые шальные глаза впиваются в Сэхуна взглядом ожидания и легкого непонимания, но вместе с тем какого-то абсолютно самоотверженного доверия. - Позволь мне, ладно? - Сэхун смущается собственных мыслей, но всё равно продолжает действовать по минутному наитию, наклоняясь к уху Кая, ощутимо прикусывая его зубами по контуру от хрящика вниз к мочке, а руками, всё ещё прохладными после улицы, забираясь под футболку, стягивая её терпеливо и медлительно, собираясь довести Чонина до состояния полнейшего подчинения и лёгкого помутнения сознания. Кай же лишь прикрывает глаза и поднимает руки, позволяя и заведомо соглашаясь на что угодно. Просто потому что ему теперь совершенно безразлично его забитое им же самим я, а ещё он совсем не против отдать это самое я Сэхуну, если оно ему нужно. И, может, это в самом деле его спасёт, потому что кому вообще может быть нужен тот, кому стало наплевать на себя. Чонин думает, что совсем раскис и что так продолжаться дальше не может – нужно как-то действовать и что-то менять. Впрочем, это его последняя связная мысль перед тем, как Сэхун стягивает с него боксеры и отчаянно прижимается теплыми губами к горячей коже в районе паха. И тут уже невозможно как-то себя ограничивать и контролировать, невозможно о чём-либо постороннем думать, потому что Сэхун выглядит желающим свести с ума и лишить возможности мыслить, забрать собой любые проблемные и от этого разрушительные эпитафии из слишком забитой ими головы. Чонин на это соглашается со всей самоотдачей, на которую только в таком состоянии способен, с силой хватая Сэхуна за волосы и словно бы без особого давления намекая на то, чего бы ему сейчас хотелось. И быть таким вот извращённым утешением – единственное, что может дать ему Сэхун, поэтому он самозабвенно делает Чонину минет, ни капли не смущаясь пошлых звуков, в этот раз совершенно ничем не заглушённых, совсем не считая слишком откровенными резкие движения головы, языка и рук по возбуждённой до легких болевых ощущений плоти. Чонин стонет громко и развязно, и, возможно, им стоило бы подумать о том, что их услышат, но как-то совершенно не до этого. Сэхун же покусывает нежную кожу, проходится шершавой стороной языка по вздувшимся венкам, и в его голове так совсем не кстати звучит то самое пресловутое Pure Morning. Тем не менее, стоит ему мягко провести по чужим бедрам, проследить за медленным движением, с которым Чонин просто и так откровенно разводит ноги, как песня в его голове сама собой меняется. И Сэхун только смутно ловит её строчки и смысл, принимаясь сцеловывать напряжение с упругих бёдер. Это первая возможность изучить Чонина настолько откровенно и точно. Не то, чтобы раньше Сэхун не мог позволить себе чего-то подобного, просто был глупее, а теперь изучает тело Кая так досконально и одновременно с этим предельно бережно, что Чонину остаётся только зажмуриться и комкать в руках постельное бельё, шумно выдыхая всякую несуразицу, которая не имеет ни смысла, ни цели. - I'll be your ether you'll breathe me in [я буду для тебя воздухом, ты вдохнешь меня], - бормочет Сэхун, дорожкой обжигающих поцелуев покрывая дрожащее под ним тело. И тут Чонина слегка срывает. Он издаёт громкий и почти отчаянный стон, впивается ногтями в хрупкие плечи Сэхуна и шепчет: - Хватит издеваться надо мной. Уходит всего лишь несколько мгновений и ещё пара нетерпеливых выдохов, прежде чем на парнях совсем не остаётся одежды, примерно столько же уходит и на то, чтобы окончательно занять мысли только друг другом и ничем больше. Как бы там ни было, Чонин всё-таки подстроил Сэхуна под себя, и они оба ловят себя на этой мысли в тот момент, когда Сэхун оказывается сидящим на бедрах Чонина и принимается показательно облизывать свои пальцы. Кай лишь наблюдает за ним, уже заведомо приняв наблюдательную позицию, он лишь хаотичными поглаживаниями скользит по чужому телу, надеясь, что такая смена настроения и поведения – не следствие жалости к нему. Впрочем, и это тоже перестаёт иметь значение, когда Сэхун, наспех растянувший себя пальцами, недолго думая двумя резкими движениями принимает в себя чужую плоть, издавая сдавленный стон. Но это уже слишком, по мнению Чонина, который с силой сжимает ладони на тонких бедрах и старается сдержаться, чтобы всё это не имело такой уж пошлой окраски, которую приобретает. Хотя, Сэхун совсем другого мнения; он просто сразу выбирает быстрый рваный темп, закрывает глаза и по привычке беззвучно приоткрывает рот, шумно дыша, но стараясь не издавать ни звука. Всё слишком сумбурно и даже как-то непривычно, словно за то время, что у них не было доступа друг к другу, они уже успели от подобного отвыкнуть. Но всё дело в ощущениях. Эмоциональная смена позиций. Чонин лишь до покраснений сжимает тонкие бледные бедра и ускоряет их движения, с силой подмахивая бедрами, выравнивая темп и вскоре с протяжным низким стоном кончая. Сэхун же довольно улыбается и наклоняется к Чонину, дразнящимися касаниями губ и языка, ласкающими тело движениями рук разводя его на жадный поцелуй с пальцами, оттягивающими его волосы, и рукой, активно ему надрачивающей. В этот раз губы Сэхуна слишком заняты, чтобы что-либо спеть на грани оргазма, и поэтому он лишь мелодично стонет, пачкая живот Чонина своей спермой.

---

- I'll be your liquor bathing your soul [я буду ликером, купающим твою душу], - приходит в голову Сэхуну, и он нашептывает это Чонину на ухо, прижимаясь к нему и уютнее укутывая их одеялом. Кай же поворачивает голову так, чтобы рассматривать Сэхуна пристально и досконально. - I'll Be Yours, - тихо бормочет Чонин, мягко улыбаясь и поправляя растрёпанные пепельные волосы Сэхуна. Спустя несколько часов они наспех готовят завтрак из яичницы и слегка пригоревшего белого хлеба с сахаром – просто Сэхун та ещё кухарка и даже не подозревает о способности сахара расплавляться и пригорать, если за ним вовремя не проследить. Но это всё мелочи, незначительные неброские мазки и ошибки поверх идеальности уютного спокойствия. Вот оно, то, ради чего стоило ошибаться и терпеть, быть на грани и искать спасения, не находить, отчаиваться, почти сдаваться и быть спасённым на самом пределе сил и с мыслью о том, что вот теперь точно всё кончено. - Нам всего восемнадцать, Сэ, – Чонин вертит в руках свою кружку с остывшим кофе, Сэхун же рассматривает очертания его оголенных плеч и слишком заметные суставы на узловатых пальцах. - А мы уже считаем, что нас нечем удивить, и что мы достаточно повидали для того, чтобы по праву считать себя разочарованными в жизни. - Жизнь способна удивлять лишь до того момента, пока ты не преисполнен желанием с ней расстаться, - Сэхун довольно холоден, но вместе правдив, и Чонин лишь смотрит на него со смесью вынужденного согласия и слишком сильного желания возразить. - So I'll be your liqour demons will drown [так что я буду твоим ликером, в котором демоны утонут]. Всё это кажется жутко правильным и словно вырванным из какой-то другой, не их жизни. Но они специально для возвращения в реальность или хотя бы для нахождения с ней хоть каких-то пересечений идут гулять по всем полюбившимся им местам, на всю возможную для них громкость распевают Placebo и не упускают возможности затянуть долгий глубокий поцелуй прямо посреди улицы. Даже если завтра их встретит новым разочарованием, сегодня Сэхун смог оттянуть Чонина от края, и это – самое важное, на всё остальное нет ни сил, ни желания. Об этом можно подумать позже.

---

Спустя несколько месяцев, когда каждый их день становится спокойной размеренной рутиной с примесью разве что их неугомонного мировоззрения и отчаянности мыслей, Сэхун решает всё закрепить и выбрать так называемое им самим уютное место на дне. Потому что свободное падение больше не должно вообще появляться в их жизни, потому что они заслужили не бояться оступиться и нечаянно угодить в пропасть отчаяния с оттенками сумасшествия. - Ты был прав, - говорит Чонину Сэхун, запрыгивая на край его письменного стола и миловидно улыбаясь. - Давай жить вместе. Кай на это всё лишь изящно выгибает в немом удивлении брови и даже и не верит, что Сэхун наконец взрослеет до таких решений, что больше некогда предложенное Чонином «будем всем друг для друга» больше для него не просто красивые слова, а некое утверждение, обретшее особый смысл. Конечно он соглашается. Их съёмная квартирка – 36 квадратов свободы. Это место, где утром на кухне солнце, а в комнате приятный туманный рассвет, вечером же наоборот: уютный закат поселяется в комнате, а кухня превращается в альбион (частица крепости). И Сэхун думает о том, что, возможно, всё это больше не выглядит так красиво и абстрактивно романтично, как в самом начале, но зато теперь это выглядит уверенно. Теперь им не нужно куда-то бежать и падать для того, чтобы найти друг друга, теперь они просто друг у друга есть. Кажется, это единственное, что в этой жизни Сэхуну удалось – найти тихое место рядом с уютным и тёплым Чонином. Тем самым, который слишком любит поздно ложиться и только к обеду вставать, а ещё просто обожает разгуливать по дому с голым торсом и заставлять Сэхуна звать его по имени, доводя до оргазма в любой момент, когда только самому Каю заблагорассудиться. Сэхун не против, Сэхун даже придумал мелодию, на которую отлично ложиться это самое Чонин. И ещё Кая много, так чертовски много… он повсюду, а это – самое приятное и такое нужное. Впрочем, всё равно остаётся одна деталь, которую они некоторое время не обсуждают. Они молчат об этом ровно до тех пор, пока Сэхун совершенно случайным жестом не находит в карманах джинс Чонина бело-синюю до тошноты знакомую упаковку. Он даже ничего не спрашивает, потому что просто не успевает, когда Кай поспешно начинает говорить: - Я не принимал их уже три месяца, а это так – на всякий случай. - Это всё равно, что заядлому курильщику говорить о том, что сигареты у него только на тот случай, если совсем уж ломать начнёт. Они уже так давно не ссорились. Между ними не было для этого причин или желания их создать. Ведь именно этим и были их отношения – идеальным местом, чтобы спастись. Им было незачем попусту его разбазаривать на мелкие склоки. Но это, чёрт возьми, мелочью не было от слова совсем. Это впервые за долгие и казавшиеся такими идеальными полгода, когда что-либо настолько неприятное снова появляется между ними. И, если откровенно, то Сэхун ни черта и не вырос, на самом деле, потому что он просто снова сбегает и всю ночь шляется по улицам и переулкам, петляя без единой цельной мысли в голове. На утро он возвращается, надеясь, что Чонина уже нет, но как бы не так, и тот встречает его уже у порога, покрасневшими от явно бессонной ночи глазами оглядывая его с ног до головы. - Не делай так, Сэ, ты когда-то пообещал мне, что от меня бегать не будешь, - Чонин выглядит виноватым и донельзя уставшим одновременно, но вместо всего прочего Сэхун лишь облокачивается спиной о стену и прямым, но холодным взглядом осматривает взъерошенного и явно ощущающего себя жутко виноватым Чонина. - Всё ведь хорошо, так? Значит, ты можешь от этого избавиться. До тех пор, пока я с тобой, разве это тебе нужно? Заканчивается всё это тем, что Чонин равнодушно выкидывает даже неоткрытую ещё упаковку таблеток. А Сэхун ловит себя на мысли о том, что полностью стопроцентно спокойно ему никогда не будет.

---

- Pure morning, - Чонин обивает руками талию Сэхуна, прижимая вплотную к себе и целует в оголённое плечо. На часах чуть больше, чем восемь утра, а Кай уже порядком поднадоел с этой своей манией цитировать Placebo в любой подходящей и не очень ситуации, даже не заботясь о том, какой ассоциативный ряд может возникать при тех или иных фразах у самого Сэхуна. Впрочем, всё это ерунда, и именно поэтому Сэхун лишь что-то сонно бурчит, намереваясь, судя по всему, проспать всё на свете, что можно и что нельзя тоже. И, чёрт возьми, они ведь просто могут себе позволить подобное. Из всех возможных для них вариантов, из всего непредсказуемого стечения обстоятельств, из того, что было возможным и не очень, выходит всё именно вот так. Выходит, что вытащить друг друга из любой переделки – реальность. Получается, что стать чьим-то спасением – не выдумка. Что жить новым днём и избавить себя от грязи, не пожертвовав при этом своими убеждениями и стремлениями – не недоступная и слишком затратная перспектива, а лишь вопрос силы духа. - And we will never sever [и теперь мы никогда не расстанемся], - Чонин хватает Сэхуна за руку и прижимает к стене прямо в оживлённом коридоре университета. Сэхун тяжело дышит и просто вслушивается в слова, стараясь не перепутать их значение из-за опасной близости Ким Чонина и его пухлых губ. Последняя мысль перед тем, как его ненавязчиво и почти что дразнящее целуют посреди гудящей толпы звучит примерно так: Placebo случайно нам это всё не предсказали, нет?