Пролог. Прошлое.
16 марта 2014 г., 21:09
- Солнышко, понимаешь, папа от нас ушел, - тщательно подбирая слова, заговорила Анна Владимировна со своей дочерью, пытаясь объяснить ей, уже не маленькой, но все еще девочке, сложившуюся ситуацию. Сказать напрямую, что отец бросил семью и возвращаться не собирается – означало сильный удар для единственного и любимого ребенка, который ставил отца всегда на первое место.
- Он скоро вернется, да? – с надеждой и даже мольбой спросила девчушка тринадцати лет. – Мама, прошу, скажи, что он вернется! Умоляю, мамочка!
- Асенька, милая, понимаешь, все не так просто, - пыталась объяснить женщина ребенку, но у нее это явно плохо выходило.
- Мама! – пронзительно закричала девочка, из глаз которой текли соленые слезы, – Мамочка, пожалуйста, скажи, что я ему нужна! Он не может меня бросить, он же любит меня, мама! Он же любит меня, да? – тихим шепотом спросила девочка.
Женщина с горечью посмотрела на девочку, бьющуюся в истерике, но солгать не решилась. Поняла, что только навредит психике дочери бессмысленным враньем. Правда ведь только вначале прячется за театральным занавесом, предпочитая выходить на сцену из-за кулис напоследок, под бурные овации, тем самым придавая сюжету свою неповторимую остроту.
Ложь же – наркотик, скрывающийся под маской невинности и святой добродетели. Она предпочитает забирать все внимание на себя, однако после спектакля остается фактически ни с чем, умея лишь перебирать косточки победившим противникам.
- Мама, почему ты молчишь? – спросила Ася, руками стирая слезы и крепко зажмуривая глаза. Милый детский лобик покрылся складочками.
Только вот мать была не в силах ответить на ее вопросы. Анна Владимировна сидела на диване, смотря лишь в одну точку. Слова разом куда-то исчезли, а горло пересохло.
- Это же шутка, да? – истерично воскликнула Ася, начиная громко хохотать. – Точно же! Вы решили надо мной посмеяться, - сквозь смех проговаривала девочка, – Не шути больше так, мамочка, я же боюсь!
- Солнышко, пойми, я не шучу, - еле-еле выдавила из себя обеспокоенная поведением дочери мама.
- Мамочка, я знаю, что ты шутить. Из тебя такая хорошая актриса! – вновь захохотала девочка.
- Папа тебя очень любит, но сейчас не может быть с тобой, - мягко проговорила Анна Владимировна. – Ты только не переживай, мы справимся, обещаю, - скрепя сердце ответила она, прижимая плачущую дочь к себе.
Справиться - то справились, но каждый своим способом. Ведь, конечно, взрослой женщине приятнее справляться вместе с новым мужчиной, в которого она влюблена без памяти, так ведь?
Именно с того дня пребывающие в почете близкие родственные отношения в семье Дементьевых стали катиться к чертям.
***
Прошло уже два года с момента ухода отца. Ребенок кое-как справлялся со всем, и вроде бы жизнь вошла в новое русло, если не одно но…
POV Ася.
Еще один нудный день в осточертелой школе. Меня уже конкретно достало такое отношение учителей ко мне. Все уже как два года жалеют, восклицают, какая бедная, какая я несчастная, хотя что им, умеющим лишь поохать да поахать, понять? Меня бросили, как ненужную игрушку, вот и все.
В жизни мамы появился дядя Степа, как он просил себя называть. Большой дядечка с пивным животом и противным характером. Он на меня то наорет, то по головке погладит, даст конфету. С ним я пересекалась не так часто, потому что в основном проводила свое время в личной комнате, которая, благо, закрывалась на замок.
Как обычно, придя со школы и поздоровавшись с маминым новым мужем, я ушла к себе и принялась переодеваться в домашние вещи из строгих школьных. Дверь ко мне в комнату неожиданно открылась и появился дядя Степа, причем зашел он чересчур не вовремя, потому что я только сняла лифчик и тянулась за своей футболкой. Так получилось, что он увидел меня в одних лишь трусиках. Его глаза сразу заполыхали, и он медленно направился ко мне.
- Я слишком долго ждал, пока ты вырастешь, маленькая моя, - просипел он, гладя меня по голове и прижимая к себе.
- Эй, что вы делаете, отпустите! – я кричала и извивалась, но выбраться из хватки огромного мужика оказалось сложнее, чем мне представлялось.
- Так жаждал тебя, сразу, как увидел, но понимал, что ты еще маленькая. А теперь выросла такая красавица, - продолжал он, - но только такая красота не должна никому, кроме меня, доставаться, - резко прорычал он последнюю фразу, с размаху ударяя меня по лицу.
Страх липкими щупальцами окутывал меня, а перед глазами начинало темнеть. Щеку жгло от удара, а он не переставал меня бить, применяя в ход кулаки, нанося удары на руки, ноги, спину, живот. Я лежала на полу, корчась от боли и не в силах пошевелиться. Пробовала закричать изо всех сил, но выдался лишь тонкий писк, за который меня ударили ногой по лицу. Сознание медленно уплывало от меня, но мужчина не давал мне погрузиться в небытие.
- Что, вздумала в обморок упасть, шавка? – зло прорычал он. – Я тебе так упаду, что мало не покажется. Будешь знать, как вырываться и кричать, паскуда малолетняя. Я сделаю так, что на твоем прекрасном теле не будет живого места и никто, кроме меня, не будет тебя касаться. Никто и никогда тебя больше не коснется, кроме меня, - прохрипел Степан, яростно прижимаясь своими губами к моим.
Я изо всех сил сжала зубы, не позволяя ему проникнуть в мой рот, вскоре он понял, что в этом я точно не сдамся, и бросил все попытки, начиная руками жестко мять мою грудь, постанывая.
- Такая молоденькая! – шептал он, – Такая свежая! – в его голосе проскальзывали даже нотки восхищения.
Он был уже сильно возбужден, поэтому стал снимать с меня трусы, а когда я начала вырываться, снова наотмашь ударил меня по лицу со всей силы. Я захрипела, откашливаясь и сглатывая кровь, не решаясь ее сплюнуть.
Степан быстро снял с самого себя и трусы и, раздвинув мне ноги, резким движением вошел в меня. Я вскрикнула от боли, окутавшей мое тело, а слезы градом лились по моим щекам. Он выходил и снова входил, иногда не на всю длину, раз за разом толкаясь в меня. Так продолжалось еще какое-то время, я успела насчитать двенадцать толчков. Двенадцать приступов жгучей боли, от которой слезы текли только с новой силой. Потом он оставил в покое мое тело, излившись мне на бедро.
- Ну вот и все, солнышко, а ты волновалась, - мягко проговорил он. – Теперь ты только моя.
И это был не последний раз, далеко не последний.
