Я люблю тебя, я тебя ненавижу

***

Кафе "Бруклин" выгодно отличается от остальных кафе в ближайших кварталах тем, что не бывает набито битком. Дилан услышал от приятеля, что владелец забегаловки в восторге от итальянской кухни, но на нормального повара у него нет денег, поэтому шефом он записал свою бабку. Лучше подошву своего ботинка сожрать, чем пойти туда завтракать. Вчера, будучи в доску и руководствуясь только критерием людности, Дилан ляпнул название наобум. Сегодняшним утром он проел себе мозги за то, что не выбрал что-то поприличнее. Он горел от стыда за то, что вообще взял с собой телефон и набрал чертов номер. Нужно было сперва проспаться. Сходить в салон. Сделать из себя человека. К одиннадцати тридцати паршивое утро перетекает в паршивый день. Дилан сидит под козырьком крыши, одной рукой подпирая подбородок, другой комкая розовую салфетку, пахнущую сортирными аэрозолями "горная свежесть". Площадка на открытом воздухе перед кафе вмещает десять столиков, заняты только два. За одним Дилан, за другим - сухощавая женщина лет пятидесяти в огромной плетеной панаме, юбке в пол, увешанная крупной дешевой бижутерией. Надеется на знакомство. Шансы по нулям. Дилан косится на нее и думает, что над ними обоими сгустилась одна и та же аура безнадежности. После того, как Тайлер пошлет его, можно будет поставить этой даме пиво. - Привет, - слышит Дилан и оглядывается. Это Тайлер. Дилан встает. Тайлер, как всегда, похож на греческого бога. Футболка, джинсы, серый пиджак, норовящий треснуть на бицепсах. Люди, видя Тайлера, должно быть, думают: что ты делаешь в этой дыре? Вали обратно туда, где тебя сделали. На гребаный Олимп. Дилан думает, что поднялся зачем-то, как дурачок при виде красивой женщины. Мрачно здоровается в ответ и садится обратно. Тайлер заказывает им кофе. Он смотрит на владельца кафе, исполняющего и роль официанта, улыбается ему: с сахаром, без молока, спасибо-пожалуйста. Дилан наблюдает и думает, что зря пришел. Зря он пришел. Не сиделось ему вчера в сраном клубе, потянуло на подвиги. О чем он теперь будет говорить, когда в голове ничего, кроме похмелья и мыслей о грудных мышцах Хеклина. Тайлер его не торопит. Он удобно облокачивается на спинку, смотрит в сторону дороги и слегка улыбается. Он мог бы сидеть здесь один и наслаждаться этим пасмурным, но по-приятному прохладным утром, потягивать кофе и жевать круассан. У Дилана откуда-то взялось чувство, что Тайлер и так сидит один. Дилан как будто смотрит на него сквозь экран телевизора. - Позвал, чтобы побуравить меня взглядом? - Тайлер отпивает кофе. - Я обещал, что буду молча сидеть. - Это необязательно. Я был с тобой довольно сух, извини. Дилан открывает рот, и это дается ему трудно, как будто за пять минут встречи в его челюсти начался процесс атрофии. - Не надо, я понимаю. Я несколько лет выносил тебе мозги, доставал, теперь таскаюсь за тобой по пятам и прошу посидеть в этом ебанутом кафе. Я сам был бы с собой сух. Может, даже врезал бы. Тайлер приподнимает брови, кивает и опускает чашку на стол. Дилан расценивает это как "я пытался сформулировать мягче, но, в целом, ты выразил мою мысль". - Я мог бы сказать, - продолжает Дилан, - что в тот раз напился, как обычно, и меня просто занесло. Я бы сказал, а ты - поверил, потому что, ну, это в моем духе, да? Но на самом деле меня ведь не занесло. И это все... это был я, понимаешь. Последние годы - это был не я, а последние дни... Дилан прерывается, потому что тяжкий мозговой труд, требуемый для построения каждой фразы, превращает его признание в сломанный телефон. Он пытался накануне продумать, что говорить, да ладно - он мысленно перебрал сотню-другую вариантов, и пришел к выводу, что лучше всего залепить себе скотчем рот. Тайлер слушает молча, сидя в позе идеальной психологической защиты: нога на ногу, пальцы замком. Он не смотрит на Дилана. - Я пытаюсь объяснить, что мне надоело тебе хамить за каждую девицу, которая вокруг тебя вьется, - говорит Дилан, - но если перестану, то начну избивать их. Не хочу под статью, поэтому давай разберемся. Обозначь свои границы: на сколько метров мне нельзя к тебе подходить, в каких местах не появляться, сколько минут в день можно пялиться. И все такое. Я запишу и, не знаю, повешу это над кроватью. И себя заодно. Тайлер впервые бросает на него взгляд. Дилан чувствует, как краска сходит с лица, и отчетливо понимает, что помешался. Влип по самое горло. Взгляд парня напротив действует так, словно кто-то пробивает рукой грудь Дилана и стискивает его сердце. - Мне довольно трудно воспринимать это от тебя всерьез. - Посмотри на меня. Я провел весь вечер, всю ночь и все утро, отмокая в ванне, давясь рассолами и, блять, подбирая рубашку к туфлям. Я туфли только на фотосеты надеваю, под жестким прессингом со стороны церкви, а сегодня сам надел. Я - самый серьезный человек, с которым ты общался. Тайлер долго молчит и смотрит на него. Дилан диагностирует у себя приближающуюся тахикардию. - Можешь подходить так близко, как хочешь. Можешь пялиться. Это пройдет. "Тебя вылечат". Тайлер поднимается и достает бумажник. Дилан пялится в стол. Сердце норовит выскочить через горло. - Не уходи. - Что? - Ты даже не допил. Посиди пару минут, сегодня же воскресенье. - Хватит, Дилан. - У меня сейчас катится по пизде вся жизнь. Скажи ей "хватит". Ничего не пройдет. У тебя все проходит быстро, а я адепт моногамии. Я не сделал тебе столько говна, Тайлер, чтобы ты сейчас взял и ушел. Тайлер смотрит на него еще раз, и почему-то перестает собираться. Прячет бумажник, потирает подбородок, оглядываясь. Он выглядит, как человек, увидевший сбитого машиной пса. Он спешит на работу, но псина скулит так, что совесть честного гражданина не дает ему отвернуться и уйти, и он прикидывает, как бы забросить ее в ветклинику и не опоздать на совещание. - Если бы я знал, что для тебя все серьезно... - Если бы, - перебивает Дилан, - но ты не знал. Я сам виноват. Знал, что для тебя это будет очередной сортирный трах. Не ожидал только, что это так вдарит мне по мозгам. - Ладно. Чего ты хочешь? Дилан пожимает плечами. Он хочет много всего. Например, чтобы его не везли в ветклинику. Дилан хочет, чтобы его повезли домой и сделали домашним любимцем. Но Тайлер опаздывает на работу, а Дилан не настолько трогателен в своей агонии. Ветклиника - оптимальный вариант. Пока он думает обо всей этой херне, Тайлер обходит стол и кладет ладони ему на плечи. У него мягкие, не тяжелые руки, совсем не такие, какими кажутся. Пасмурное небо наваливается на "Бруклин" и все никак не разразится грозой, а кожа Дилана затвердевает цементом. - Не надо, - на автомате говорит Дилан, - вот только не надо мне твоей жалости. Мягкие ладони слегка сжимают его плечи, касаются шеи, мочки уха. Если бы Дилан стоял, у него бы подкосились ноги. У Хеклина потрясающие руки. Они как будто распространяют по телу Дилана расслабленность и покой. - Я тебя не жалею. - А что ты делаешь? - Массаж. Действительно. - И этим массажем ты как бы говоришь, что у меня есть шанс, или что его нет, но ты не презираешь меня? Тайлер не отвечает. Дилан поднимается и поворачивается к нему лицом. Ему трудно разогнуться. Тайлер обнимает его, и страшная боль в груди и под ключицами уходит из тела Дилана, это лучше, чем целоваться под наркотой, чем по пьяни изображать порнозвезду; Дилан деревянными руками обнимает его в ответ, и ему абсолютно насрать, что Тайлер сейчас скажет. Ему насрать, даже если небо все-таки упадет на землю и расшибет "Бруклин" вместе с одинокой посетительницей и отвратительной стряпней. Тайлер его обнимает. Сейчас совсем не пугает перспектива оказаться погребенным под серой перисто-кучевой громадой. - Ты понятия не имеешь, что творишь, - хрипло говорит Дилан. На "со мной" ему не хватает то ли воздуха, то ли комфорта в высказывании собственных чувств. Дилану больно, но говорить об этом вслух он не привык. Поэтому он кладет ладонь на затылок Тайлера, ухмыляется и целует. Дилан ненавидит целоваться, как и носить туфли, и быть настолько же откровенным в чувствах, насколько голым может быть человек без кожи. Дилан ненавидит беспробудно влюбляться без шансов на хороший исход. Но Дилан любит Тайлера. И насколько плохо все будет завтра, он подумает завтра. - Один вопрос перед тем, как я все похерю, - говорит Дилан. - Что ты ко мне чувствуешь? Что-нибудь? Тайлер смотрит на него очень долго. Мягко, изучающе. Его ласковое объятие вытягивает силы даже на то, чтобы стоять: хочется растечься у его ног; Тайлер смотрит так, как смотрят на самых любимых людей на свете. Он чуть улыбается и говорит: - Я тебя ненавижу. Бинго. Не этого ли он хотел?

***

Если верить Библии, Христос в ходе своей рекламной кампании проявлял изрядную долю авторитаризма и был если не шизофреником, то ярчайшим нарциссом с выраженной манией величия. Ганди женился, когда ему было тринадцать, и морил жену голодом за пару заныканных копеек. У любого серийного убийцы обязательно найдутся глубинные мотивы и трогательные истории о неблагополучном детстве, которые по чистой случайности не убивали их, а все сильнее разбалтывали гайки шатких крыш. Судьям небесной канцелярии должно быть охренительно трудно выносить вердикты. Они не могут быть абсолютно справедливыми. Абсолютной справедливости не бывает. Если проводить доскональный анализ исторических событий и поступков обычных людей, придется признать, что безукоризненно добрых не существует, как и персонифицированного зла. Люди не могут состоять из одного качества. В них намешано столько дерьма с бриллиантами, что придется привыкнуть к регулярным сюрпризам: сияющим и зловонным. Дилан трахается с Тайлером второй раз в жизни и понимает, что этот парень, возможно, еще больший ублюдок, чем он сам. Сгребая волосы Тайлера, чтобы оттащить его голову назад и открыть доступ к влажной горячей шее, Дилан больше не чувствует себя так, словно он - шлюха в постели священника. Он просто играет роль злодея, потому что роль героя занята. У них тут маленький драматический спектакль на двоих. Дилан оставляет на шее Тайлера еще один синяк и кусает мочку уха - почти всерьез, сильно, чтобы сорвать с чужих губ неохотный болезненный выдох. Тайлер заваливает Дилана на спину, толкает на себя и закидывает на плечи его ноги. Дилан пялится в потолок с глубочайшим ощущением победы в долгой и трудной спортивной игре. Он накрывает лицо предплечьем и не дышит до тех пор, пока воздух, переполнивший легкие, не вырывается из губ с хрипом. На самом деле, Дилан не особо любит быть снизу, не особо любит, чтобы его раскладывали и имели. Но выбора нет. Тайлер трахает его жестко и ритмично. Сегодня он герой, совершающий расправу над злодеем. Дилан смотрит в потолок и чувствует языком кровь, выступившую бусинами на ладони, которую он сжал зубами. Тайлер улыбается ему в лицо и запечатывает его рот поцелуем. Дилан не в состоянии сам дышать, так что ему делают искусственное дыхание. Или душат. Как дипломированный мудак, Дилан выделяет главных людей в своей жизни исключительно теплыми к ним чувствами, заботой и жертвенностью - что в остальных случаях ему не характерно. Как заслуженный специалист в области пацифизма и филантропии, Тайлер должен презирать кого-то, чтобы выделить из толпы. Значит ли это, что они идеально подходят друг другу? Дилан не знает. В масштабе его собственных чувств совместимость не имеет никакого значения.

***

У пожилой женщины из соседнего номера есть привычка громко вздыхать и говорить при этом что-нибудь в духе: "господи", "боже-боже", "ебаные сукины дети". Она долго, протяжно стонет, как будто в этот момент получает свой последний старческий оргазм, глядя на плакат Марлона Брандо или кого-то такого, висящий на стене. Так что в своем номере Дилан регулярно передергивается и стискивает зубы, и все нутро у него содрогается от этих богомерзких завываний. Когда Дилан кончает, Тайлер втрахивает его в постель так, что нельзя не захлебываться стонами вперемешку со слюной и бессвязным матом; старуха из соседнего номера подхватывает, злобно желая гореть в аду всем педерастам этого мира. Именно из-за этой старухи Дилан говорит: - Давай я буду приходить к тебе домой. Надену капюшон, очки, марлевую повязку, противогаз. Никто меня не узнает. Я тихо проскользну мимо стоянки и поднимусь на твой этаж. Вахтершу припугну пистолетом. Водяным. Она ничего никому не расскажет. Но Тайлер не соглашается. Коротко говорит, что так они светиться не могут. Тайлер говорит мало и по существу. С тех пор, как они выяснили свои отношения, разговоров почти не осталось. Их взаимодействие сводится к бытовому минимуму: передать зажигалку или стакан виски, пропустить в дверной проход, поздороваться, спросить, в каком ящике сахар или корица. В остальное время они занимаются сексом или находятся в милях друг от друга, каждый живет своей нормальной глянцевой жизнью. Но иногда Дилан пытается начать разговор. - Я ни хуя не понимаю, - он хотел бы сделать это тактично, как-нибудь невзначай, располагающим тоном, но вся блажь природы, адресованная Дилану, ушла в актерский талант и хорошие волосы - со всем остальным у него проблемы. - Мы с тобой потрахаемся пару месяцев, и больше я тебя никогда не увижу? Или иногда ты будешь присылать мне открытки на рождество? Или как? Тайлер лежит на кровати, положив руку за голову, другой держит сигарету. В фильмах такие эпизоды всегда выглядят чересчур картинными: красивый мужик, его обмазанный лосьонами пресс, полный трагедии взгляд, печальный дым. Дым сигареты Тайлера не выглядит особо печальным. Он сам смотрится, как обычный парень, у которого куча проблем, которого подзаебало улыбаться в камеры и его совершенно не волнует, насколько выгоден ракурс, в котором Дилан видит его небритое лицо. - А как ты хочешь? - Тайлер переадресовывает вопрос. - Я хочу, ну, знаешь, любовь, цветы, поесть мороженого, поехать в круиз и наделать ужасных фотографий. Тайлер смеется. Дилан тоже. Потом он говорит: - Без шуток. Я хочу быть с тобой. Он говорит это, спокойно глядя на Тайлера, улыбка еще не сошла с его лица. Дилана не пугает собственная откровенность. Способность испытывать яркие эмоции поизносилась, теперь его сердце только натужно ускоряет сокращения, обливая организм кровью и усиливая головную боль. Больше никаких волнений и бабочек в животе. Дилан иногда не помнит, что делал прошлым днем - возможно, от бессонницы; он кажется себе измотанным и выдернутым из объективной реальности. Улыбка Тайлера сходит довольно медленно. Он затягивается, опускает взгляд, Дилан смотрит на его ресницы. На левом глазу их около трехсот, на правом чуть меньше. Белок покрасневший - Тайлер устал и часто трет глаза. Правому досталось больше, вот и ресницы поредели. Дилан думает, что должен обратиться к врачу. Пока не поздно. Какой-нибудь хорошо рекомендованный психотерапевт должен услышать от Дилана, сколько ресниц у Тайлера на веках. Иначе - все пропало. Иначе ему конец. Дилан вдруг чувствует ноющую, больную надежду, что Тайлер скажет: "я тоже". - Мы могли бы все бросить и уехать, - говорит Тайлер, не глядя на него. - На что бы мы жили? - Я бы заработал. В крайнем случае, мы бы охотились. На кабанов, медведей, лосей. Какая к хуям разница? Дилан думает о вещах, на которые он мог бы пойти, чтобы быть с Тайлером. И думает, что через месяц, год, два, у него это пройдет. Его вылечат. К этому моменту успеет пройти вечность. - Поживи у меня, - говорит Хеклин, - пару месяцев. Посмотришь, как тебе. Думаю, быстро поймешь, чего действительно хочешь от жизни. Выйдешь как-нибудь за сигаретами и не вернешься. Потом я прочту в сети о твоей свадьбе с девочкой, которую ты встретил возле кафе. Это самая длинная словесная конструкция Тайлера, обращенная к Дилану, за последние три недели. Дилан будет думать над ней следующие три недели. Сейчас он поворачивается, поднимаясь на локте, и говорит: - Ты так ни хуя и не понял, да? Тайлер скашивает на него взгляд и приподнимает брови. - Понял, - успокаивает он, - любовь, не любовь - в один день ты уйдешь и не вернешься. Если не ты, то я. Так все устроено. Больше всего на свете Дилану хочется взять Тайлера за волосы и ударить о стену. Сломать ему нос, выбить зуб или глаз. Тогда на него, возможно, никто не позарится. Потом Дилан сделает то же самое с собой. Просто из солидарности. Чтобы Тайлер знал, что Дилану он нужен любым. Всегда. В любое время суток, в любом виде и состоянии. Тайлер говорит ему спать и выключает свет. Дилан выжидает полчаса, пока Тайлер засыпает, и уходит на балкон. Он не может спать - его мучает бессонница. Дилан не пьет таблетки, почему-то он боится не проснуться.

***