Россия - мать

Германия даже немного умилился, глядя на то, как Брагинский со зверским аппетитом поглощает солёные огурцы. Этот взрослый мужчина, который был значительно старше Людвига, напоминал ему маленького, прехорошенького ребёнка. В нём и раньше было что-то детское, но на сей раз это не раздражало, а казалось невероятно правильным и уместным.  — Вкуснятина, — отметил Иван. Людвиг улыбнулся ему, отмечая, что старший брат выдохнул с облегчением.  — Наконец-то ты хоть немного пришёл в себя. Гилберт был занят тем, что очищал паркет от следов недавнего уничтожения чайника и чашек. Предложение брата о помощи он отклонил, заметив, что Германия как-то очень благоприятно влияет на Россию. Собрав мусор в ведёрко и закончив с мытьём полов, альбинос поспешил избавится от уборочного инвентаря.  — Гил? Брагинский уже покончил с огурцами и теперь доедал последний кусок чёрного хлеба.  — Чего?  — У нас есть мороженое? Калининград так и замер. — Мороженое? Россия невинно захлопал глазками и кивнул.  — Ага. Байльшмидт с очень большим трудом сдержал в себе порыв возмутиться, накричать на чёртового русского, швырнуть в него пропахшую заваркой тряпку и сказать, чтобы он уже сам разбирался со своими проблемами. Но вот он сделал глубокий вздох, успокоился и выдавил улыбку.  — Нету, Ванечка. А что? Нельзя давать волю эмоциям. Ведь Гилберт совсем не хочет как-то навредить малышу. Да и будущей матери тоже.  — А ты можешь купить?  — А может, ты лучше молочка попьёшь?  — Ну, пожалуйста… Брагинский состроил такую трогательную моську, что Гилберт едва слезу не пустил от умиления. Интересно, на русского так беременность влияет? Или что это за явление такое?  — Хорошо, Ванечка, как скажешь. Я прямо сейчас пойду и куплю тебе мороженое.  — Спасибо, Гил. Иван благодарно улыбнулся, а Байльшмидт поспешил ретироваться из кабинета, умоляя Бога даровать ему как можно больше терпения. Только бы не сорваться, не сказать чего лишнего и не обидеть Россию. А то ещё малышу навредят… В общем, Калининград поспешил в магазин, оставив Брагинского наедине с младшим братом, всё так же не сводившим взгляда с хозяина дома. Едва лишь он ушёл, Германия заговорил:  — Тебе лучше?  — Определённо. Россия буквально согнулся в позе эмбриона, подтянув колени к груди.  — Ваня, можно спросить?  — Ты уже спросил, — усмехнулся Иван. — А вообще: да, спрашивай, что хочешь. Людвиг сперва перевёл дух.  — А Гил знает, кто отец ребёнка?  — Конечно. Он всё обо мне знает, — Брагинский немного нервно хохотнул. — Почти всё. Но это знает. Людвиг кивнул.  — Я понял. Он ухаживает за тобой.  — Сам небось в шоке от того, каким он может быть внимательным и чутким, если хоть немного захочет. Иван блаженно откинулся на спинку дивана.  — Он и со мной не проявлял столько чуткости, — признался Германия. Немец всё так же не сводил взгляда с России. Казалось бы, что тут такого? Рослый мужчина в потрёпанной одежке, с лохматыми волосами и чёрными кругами под глазами. Что тут вообще может зацепить? Однако, Людвиг, который уже давно начал неровно дышать в сторону Брагинского, всё ловил себя на мысли, что он и не подозревал, какой Иван на самом деле… соблазнительный. Если раньше его чувства были исключительно платоническими, но на сей раз… От собственных желаний становилось не по себе. А мысли о беременности этого мужчины почему-то только сильнее возбуждали.  — Думаю, он просто повзрослел. Мы ведь с ним уже давно как родные. Хотя я уверен, что терпит он меня только из-за своего племянника, — Иван вновь хохотнул. — Представляешь, так и заявил мне вчера — если бы не племянничек, убил бы. Германия тоже улыбнулся. Он-то знал: каким бы легкомысленным придурком не казался Гилберт, детей он любил. В воспитание самого Людвига этот вояка вложил всю душу, став ему и отцом, и братом, и другом. Вот теперь он возьмётся за малыша России, будет ему нянькой. Это даже как-то мило…  — Племянник, значит?  — Хорошо хоть дядя, а не ещё один папаша. Ладонь Ивана вновь скользнула к животу. В этом простом жесте было столько нежности, что немец невольно замер.  — Главное, что он рядом.  — Да уж. Без него я бы не справился с этим, — признался Россия. Германия, переборов себя, решился таки протянуть руку и положить её поверх ладони Ивана. Тот вздрогнул, но никак не показал своего недовольства.  — Ваня? Россия спокойно обернулся к нему.  — Что?  — А можно… Людвиг невольно запнулся. Кончики его пальцев коснулись мягкой ткани футболки, под которой теплилась новая жизнь, такая эфемерная и совсем ещё непонятная. Брагинский всё так же улыбался.  — Что можно? Он явно был добрее и милее, чем ещё минут десять назад. Пришёл в себя и стал прежним. Интересно, это от огурцов он такой? Или с утра был злым от голода?  — Можно мне тоже быть рядом с тобой? Хотя бы иногда. Иван спокойно кивнул.  — Конечно, если ты хочешь. Мне очень спокойно, когда ты рядом.  — Я рад это слышать. С души словно тяжкий груз упал. Людвиг облегчённо выдохнул и позволил себе подсесть к России поближе. Стало так хорошо и тепло. Через какое-то время вернулся Гилберт. То, что его брат сидел в такой компрометирующей близости к Ване и держал его за руку, Байльшмидта совсем не удивило. Или он просто решил как бы не обращать на это внимание?  — Я купил твой любимый пломбир! — сообщил он. В его руках был целлофановый пакет, битком набитый вафельными стаканчиками с мороженным. Брагинский посмотрел на эти самые стаканчики и как-то странно нахмурился.  — Хм…  — Что? Гилберт сразу понял, что-то не так. Уж он-то умел читать эмоции России по выражению лица.  — Гил, я это…  — Ты хотел другое? Но ты же пломбир любишь. Или, может, ты хотел весовой?  — Нет, я просто больше не хочу мороженого, — честно признался Иван. — У нас ещё остались пирожные? Может, чаю попьём? Послышался скрежет зубов Калининграда. Его красноватые глаза расширились, а на лице заиграла воистину дьявольская улыбка. Совсем не весёлая улыбка. Не успел Германия испугаться того, что брат сейчас не выдержит и ляпнет чего лишнего, как Байльшмидт вполне себе миролюбиво произнёс:  — Конечно, Ванечка. Какие вообще проблемы — хочешь чай с пирожными, будет тебе самый свежезаваренный чай с самыми вкусными пирожными. Пока племянничка носишь, конечно. Прекрасно понимая, что долго скрывать раздражение не выйдет, Калининград поспешил вновь удалиться.  — Я пойду, помогу ему, — сказал Людвиг, нехотя убирая свою ладонь с ладони Брагинского.  — Ага, — кивнул тот. — Я переоденусь и тоже спущусь. Когда Германия пришёл на кухню, он застал застывшего рядом с плитой брата, который напевал себе под нос нечто вроде:  — О боже, дай мне сил, что задумано успеть, ни о чём не сожалеть…  — Восток?  — И терпенья одолжи против зависти и лжи… Да, Запад?  — Ты в порядке?  — В полном. В следующий раз я дам ему солёные огурцы в творожном креме. Чтоб наверняка, так сказать.  — Что?  — Расслабься, шучу, — мрачно выдал Байльшмидт. — Садись за стол, чай будем пить. Однако Людвиг хотел задать очень важный вопрос, пока ещё Брагинский не спустился.  — Восток, мне необходимо спросить у тебя кое-что очень важное. Тот лишь чуть насмешливо хмыкнул.  — Я даже знаю, что именно. Отвечу сразу — нет.  — Нет? — не понял немец.  — Нет, в смысле не скажу, хоть ты лопни, хоть ты тресни.  — Не скажешь? Как он вообще понял, о чём хочет спросить младший брат? Даже не удостоив его взглядом, альбинос преспокойно подошёл к холодильнику, открыл дверцу и достал пластиковый контейнер с пирожными.  — Не скажу, — повторил он. — Извини, Запад, но это не моя тайна.  — Но мне важно знать. Гилберт мотнул головой.  — Я не буду выдавать тайну Ваньки. Если захочет, он сам тебе скажет. Германия понял, что спорить или уговаривать смысла нет. Что ни говори, а тайны хранить Калининград умел.