Россия - мать

— Эй, неудачник! Англия хмуро оторвался от изучения каких-то деловых бумаг и уставился на брата, как обычно весьма беспардонно ворвавшегося в его рабочий кабинет.  — Скотт… Шотландия, который выглядел куда веселее, чем обычно, без лишних церемоний прошёл в кабинет, сел на стул и демонстративно закинул ноги на столешницу. Артур недовольно поморщился.  — Сядь нормально.  — А ты мне не указывай, — огрызнулся тот. Причитать на его манеры, вернее, на отсутствие таковых, было просто бессмысленно, и Керкленд прекрасно это понимал.  — Ты находишься в моём кабинете.  — Да заткнись ты, — усмехнулся Скотт. — Расскажи лучше, кто тот смертник, что умудрился Россию обрюхатить? Англия застыл. Вопрос оказался слишком неожиданным.  — Тебе-то что?  — Как что? Так ведь весь мир жужжит, словно улей. Страны с президентами едва ли не кипятком писают. Керкленд вновь поморщился. Умеет же брат подбирать отвратительные эпитеты. К слову, он в последнее время вообще осмелел дальше некуда. Думает небось, что этот жалкий референдум позволит ему стать независимым. Как будто Артур допустит распад Великобритании. Главное, чтобы мир не пронюхал, что никуда Англия Шотландию не отпустит.  — Давай обойдёмся без таких подробностей. Россия всего лишь неважно себя чувствует. Скотт снова усмехнулся.  — Ещё бы! Как будто беременный мужик может чувствовать себя нормально. Я бы ещё понял, забеременей наша Уэльс, она-то хоть женщина. Англия невольно кивнул. А ведь и правда, как может чувствовать себя беременный мужчина? Особенно если это непредсказуемый Россия.  — А с чего ты взял, что я что-то об этом знаю? У Шотландии даже улыбка погасла. Керкленду даже стало немного не по себе от его взгляда. Раньше, когда они были детьми, Скотт начинал бить младшего брата сразу после того, как одаривал именно этим взглядом. Каких бы высот не добился Англия, каким бы сильным и самодовольным снобом он ни был, а брата старшего он всё так же побаивался. Это стало привычкой, наверное.  — А разве не ты в большой восьмёрке тусуешься? — грубоватым тоном сказал Шотландия. — Ты же с этими хмырями пересекаешься постоянно. И вообще, я не поверю в то, что ты всё ещё не сунул в это дело свой не в меру длинный нос. Артур промолчал. Он-то прекрасно знал, от кого там забеременел Россия. Знал, но не собирался никому говорить. Вообще никому. Зачем давать кому-то возможность шантажировать себя?  — Можешь не верить, но я и правда не лез в это дело. Разумеется, Скотт не поверил.  — Ага, конечно. Чтобы ты сидел молча в своей конуре в компании бумажек, в то время как с Россией такая фигня происходит? Да кто в это вообще поверит? Пропустив его слова мимо ушей, Англия уставился на бордовые обои с золотистым узором. Шотландия выжидал от него хоть какой-то реакции, а Артур отчего-то задумался над тем, что эти дурацкие обои совсем не сочетаются с пурпурными шторами. А сами шторы напоминают о глазах Брагинского. Откуда у него эти шторы вообще? Он же не любит этот цвет. Возможно, Франция прав? Если так, то у Керкленда полный сдвиг по фазе. В том смысле, что проклятый лягушатник не раз твердил ему, что его неприязнь по отношению к России — это скрытая страсть вкупе с вожделением или типа того. Вроде как диагноз по Фрейду, будь он не ладен.  — Ау! Ты что, оглох?  — А? Блондин встрепенулся и уставился на брата. Интересно, он просто по привычке задирает Артура или в самом деле догадывается о чём-то?  — Я вообще-то с тобой разговариваю, — недовольно заметил Шотландия. — Ты вообще здесь? Пусть и с большим трудом, но Англия смог взять себя в руки.  — Чего ты ко мне привязался? Не видишь, я работаю? — с привычной желчью в голосе сказал он. — Сам ни черта не делаешь, и меня ещё отвлекаешь. Иди лучше носки свои постирай. Таким он был куда привычнее. Определённо, амплуа мизантропа — самая лучшая из всех его масок.  — С фига ли ты так разорался? — вновь усмехнулся рыжий. — Как будто сам России отпрыска заделал, а теперь от алиментов пытаешься откосить. После этих слов вся хвалённая выдержка Англии растворилась, словно пыль. Он покраснел до кончиков волос и уставился на брата округлившимися глазами. Увидев такую его реакцию, Шотландия засмеялся в голос.  — Я что, угадал, что ли?  — Заткнись! Вскочив с места, Керкленд поспешил отвернуться. Лишь бы брат не видел его лица. Отойдя к окну, он опёрся руками о подоконник. Вопреки обыкновению, моросящий дождь за окном не успокаивал, а напротив раздражал ещё сильнее. Наверняка Шотландия просто издевается. Он ведь тугодум! Он не может догадаться! Это просто его глупые шутки. Тем временем Скотт с очень самодовольным выражением лица избавил стол от своих ног и принял более удобную позу, расставив их в стороны.  — Ты чего это покраснел? Подумать только, какие мы скромные. Я-то думал, что это Байльшмидт постарался, а оно вот как.  — Не неси ерунды, Скотт. Я тут не при чём.  — Ну да, конечно. Артур выдохнул. Похоже, оправдываться бессмысленно.  — Иди и займись делами. Ты, кажется, должен готовиться к референдуму? У Шотландии аж глаза просияли от радости.  — Как всё, наверное, печально, если ты про референдум вспомнил. Однако, он всё же поднялся на ноги и ушёл, не прекращая усмехаться. Едва лишь за его спиной закрылась дверь, Англия выдохнул с облегчением. Пусть думает, что хочет, лишь бы не болтал. Брагинский его убьёт, если кто-нибудь узнает их общий секрет… Гилберт закончил накрывать на стол. С помощью Родериха он быстро разобрался с салатами и сладкими десертами, и теперь был весьма собой доволен. И придраться не к чему. Ваня будет доволен. Если учитывать то, что ему хочется то солёного, то сладкого. Вроде бы они всё учли.  — Ты уверен, что это не слишком? — на всякий случай уточнил Австрия, с сомнением осматривая нетипичный набор продуктов.  — А ты сомневаешься? Родерих поджал губы. Солёные огурцы, морковный салат, сушёная вобла, венский пирог, ореховый торт, бисквит и мороженое — и всё это на одном столе.  — Такое ощущение, что ты кидаешься из крайности в крайность. Гилберт невесело усмехнулся.  — Это не я, это всё Ванька. Это его постоянно кидает из крайности в крайность. Австрия спорить не стал. Ему, Калининграду, виднее, куда там Россию кидает.  — Ну, а вобла-то зачем? Не будет же он пиво пить с ней? В представлениях Эдельштайна, эта полностью обезвоженная тушка рыбы могла быть употреблена в пищу только как солёный придаток к немецкому пиву. Это ведь даже не еда, а просто издевательство над бедной рыбой.  — Пусть только попробует, — грозно отозвался Байльшмидт. — Я ему такое устрою, если с бутылкой увижу. Родерих лишь нахмурился. Почесав затылок, альбинос продолжил:  — Хотя он и не пьёт. Дико нервничает, на стенку иногда лезет, но пить не пьёт. Знает, что может ребёнку навредить.  — Ну, а вобла-то зачем?  — Ну так грызёт он её. От этого ответа у Австрии взметнулись вверх брови.  — Грызёт?  — Ага. Я его вчера ночью поймал с этой фигнёй в руках. Сидит себе такой счастливый возле холодильника и грызёт. Отрывает кусочек, высасывает из него всю соль и выплёвывает. Это уже диагноз. Родерих сразу поверил в то, что Россию и правда кидает из крайности в крайность.  — Ладно, иди и позови их. А я пока кофе заварю.  — Лучше чай. Ваню от запаха кофе иногда подташнивает, — сказал Гилберт прежде, чем уйти. Австрия лишь пожал плечами и стал искать заварку. Перескакивая через ступеньки, Калининград добрался до комнаты Вани, но не обнаружил там хозяина. Это его весьма удивило. Куда он мог деться? Не найдя сожителя на втором этаже, парень впопыхах спустился, дабы поднять шум в связи с пропажей Брагинского, но всё же догадался перед этим посмотреть в гостиной. К его великому облегчению, Россия нашёлся. Но не успел Гилберт этому порадоваться, как пришлось возмутиться тем, что Иван мирно спал в объятиях Людвига. Это выглядело слишком интимно. Голова Брагинского покоилась на плече немца. Тот в свою очередь крепко прижимал его к себе, уткнувшись лицом в пепельную шевелюру. Однако если Людвиг и был одет, то халат русского еле-еле прикрывал его обнажённое тело. Увидев брата, Германия в спешке запахнул халат, умудрившись не разбудить этим Ивана.  — И как это понимать? Не то, чтобы Байльшмидт был как-то против, но ведь есть несколько моментов, которые вроде как должны были стать преградой в их отношениях. Именно в любовных отношениях.  — Не сейчас.  — Хмм… Если Людвиг всё ещё не против замутить с Россией, Калининград его только поддержит. Но как к этому отнесётся сам Брагинский?  — Обед готов, если что. Байльшмидт просто покинул гостиную, не сказав более ни слова. Он ещё успеет разобраться с младшим братиком, которого очевидно не смущает то, что должно было бы смущать…