Россия - мать

Они спустились обедать только спустя полчаса. За это время Родерих успел выпить чай, попробовать салат и полистать найденный не понятно где томик романа «Война и мир». Он был спокоен, так спокоен, что даже перестал обращать внимание на взвинченного Гилберта. Тот на нервной почве грыз воблу, приготовленную специально для Ивана. Действуя аналогично Брагинскому, он вырывал кусочки зубами и причмокивал при этом, про себя отмечая, что эта штука в самом деле успокаивает.  — Мне иногда кажется, — сказал он, не оборачиваясь к Родериху. — Что это я беременный, а не Ванька. Тот лишь усмехнулся и захлопнул книгу.  — Мне тоже так кажется. Хотя я не понимаю, почему ты нервничаешь. Что тут плохого? Байльшмидт положил на стол обглоданную воблу.  — Не то, чтобы это плохо. Просто фигня какая-то выходит… Отложив книгу в сторону, Австрия поднялся на ноги и подошёл к сидевшему за столом любовнику.  — Ты ведь сам хотел этого.  — Я-то хотел, не спорю, — кивнул Калининград. — Но хочет ли этого сам Ванька?  — Уверен, он даже в таком состоянии не позволит никому себя принуждать. Так что, что бы у них там не произошло, это наверняка было по обоюдному согласию.  — Но ведь… Родерих уверенно закрыл рот Гилберта ладонью.  — Не накручивай себя. Случись что, ты узнаешь об этом первым. Ведь Россия доверяет тебе больше, чем кому-либо. Эти слова прозвучали более чем убедительно, но альбинос всё равно никак не мог успокоиться. Убрав чужую руку с лица, он посмотрел на Австрию снизу вверх.  — Но что если Запад узнает? Он ведь сегодня пытался у меня узнать.  — Я так полагаю, не узнал? Байльшмидт аж возмутился:  — Конечно, нет! Я умею тайны хранить.  — Вот и хорошо, — Родерих кивнул. — Постараемся даже не упоминать Голландию в этом доме, дабы он не узнал. Уверен, Людвиг не будет в восторге. Калининград невесело усмехнулся.  — Конечно не будет. С его-то помешанностью на генетике и прочей бурде. Особенно, если он намерен участвовать в воспитании малыша…  — А я думаю, он был бы недоволен, даже если бы Холл не увлекался всякими веществами. Хотя я согласен с Людвигом, все эти препараты, на которых зависает Голландия, вполне могут навредить ребёнку. Гилберт вздрогнул и махнул на любовника рукой.  — Ну хоть ты не напоминай. Я вообще не понимаю, как Ванька мог с ним связаться? По старой дружбе, что ли? Австрия пожал плечами:  — Кто знает… В любом случае, это был его выбор.  — Знаю-знаю. Но вдруг это и правда как-то скажется на генетике? — искренне стушевался Байльшмидт. — Вдруг мой племянник станет наркоманом из-за этого Холла? На это Эдельштайн лишь хмыкнул:  — Ему совсем не обязательно становиться наркоманом. В конце концов, куда важнее воспитание и домашний очаг. И с каких это пор ты ребёнка племянником окрестил?  — А вот как узнал, что Ванька залетел, так и окрестил. Вот увидишь, я ещё его крёстным папой стану.  — Ты ему, небось, уже всю жизнь распланировал? На сей раз Калининград широко улыбнулся:  — Конечно! Он же должен как минимум стать великой империей!  — Русской? Или прусской? — на всякий случай уточнил Родерих.  — Не важно, главное, чтобы величие было неоспоримо. Гилберт так горделиво нахохлился, словно этот самый ребёнок уже стал великой империей. Причём, стал именно благодаря Байльшмидту. Не прошло и нескольких секунд, как за порогом послышалась возня, а после на кухне нарисовался Брагинский собственной персоной. Он просто сиял от счастья, вопреки ожиданиям Калининграда и Австрии. Даже как-то странно. Одетый в до невозможности милую рубашку с чебурашками (где он вообще её взял?) и льняные брюки, он приглаживал на ходу пепельные волосы, которые в последнее время постоянно стояли торчком.  — Родя, привет! — воскликнул он, подозрительно обрадованный присутствием гостя.  — Привет, Ваня. Мало того, что Эдельштайн не возмутился его фамильярностью, так ещё и улыбнулся в ответ. Подумать только, даже Австрия проникся симпатией к беременному России. Следом за Иваном на кухне оказался Германия. Он, в отличие от своего новоявленного любовника, выглядел несколько смущённым. В смысле, что был красный, как рак, и то и дело опускал взгляд.  — Рад тебя видеть, — буркнул он, обращаясь к Эдельштайну. Тот лишь кивнул, пряча издевательскую ухмылку. Вообще, смущённый Германия — зрелище не для слабонервных. Возможно, если бы Родерих был не в курсе его странных взаимоотношений с Россией, он бы точно забил тревогу. А так… Можно и посмеяться от души.  — Как ты себя чувствуешь? — спросил австриец Брагинского. Тот всё так же улыбался.  — Отлично. Только очень есть хочу.  — Садись за стол, всё давно готово. Я правда не очень уверен, что это самый удачный набор продуктов, но Гилберт твердит, что это самое то. Ему ведь виднее. Тем временем Гилберт сидел за столом, как и прежде, малость прифигев от того, каким заботливым (неожиданно!) стал его возлюбленный по отношению к его сожителю. Приревновать, что ли? Хотя нет, не стоит. И без того нервишки шалят.  — Ура! Салатик! Иван, словно маленький ребёнок, просился за стол. Он выглядел настолько умилительно, что Байльшмидт сразу забил на все свои тревоги. В самом деле, может это и хорошо, что он теперь с Германией. Гилберт ведь доверяет младшему брату и до сих пор считает, что Людвиг подходит Ивану. Тем более, что он так хорошо на него влияет. И спокоен рядом с ним, и улыбается постоянно, истерик не устраивает. Вообще поразительно уравновешенным становится. Бросив на брата мимолётный взгляд, Гилберт еле заметно кивнул. Пусть знает, что Калининград не против их отношений, если таковые будут. Возможно, из них даже семья получится. Ребёнку ведь нужен отец, правда? Самое главное, как уже сказал Родерих, даже не упоминать имени Нидерландов. Что лишнее, то лишнее. Да и Людвигу не обязательно всё знать. Его ведь всё устраивает. Парень с девушкой вышли из машины. Таксист бросил недоумённый взгляд на большой особняк, но промолчал. Взяв оплату у Сербии, он уехал, всё так же подозрительно оглядываясь.  — И всё-таки ты у меня просто гений, — заговорил Драган. — Такую месть Америка никогда не забудет.  — Да ладно тебе. Венгрия кокетливо покраснела и взяла парня за руку. Они направились к огромным парадным дверям дома России.  — Как думаешь, он уже смирился со своей участью?  — Может, и не смирился, — захихикала Элизабет. — Но я уверена в том, что Феликс проявит настойчивость. Никуда Америка от него не денется. Кстати, а что там с камерой? Милошевич лукаво улыбнулся:  — Стоит наша камера на самом хорошем месте и всё записывает. Так что по возвращению домой нас ждёт ещё один захватывающий фильм со связанным Америкой.  — Класс! — Венгрия даже подпрыгнула от восторга и захлопала в ладоши. — Здорово, что Феликс на это согласился.  — Похоже, ему это нравится, — кивнул Сербия. — Не удивлюсь, если он захочет сделать из видео фильм и распространить его по всему миру. Тем временем они дошли до порога дома.  — Надо обязательно рассказать об этом Гилу. Уверена, он обрадуется. К слову, Венгрия и Сербия стали далеко не единственными гостями России в тот день. Не стоило и удивляться, многие страны заметно зачастили к Брагинскому в последнее время. А тем временем в доме Венгрии разворачивалось куда более пикантное действо. Связанный и полностью обнажённый Америка лежал на кровати. Как он там оказался и когда его так крепко связали, блондин совершенно не помнил. Хотя помнил нечто другое. Все события, что произошли в доме Брагинского в памятный день мировой пьянки, теперь стояли пред глазами. Он помнил, что так и не добрался до России, хотя пытался. Тот предпочёл кататься с немцами и Хедервари на роликах. По дому, да. Альфред тогда очень обиделся и позвонил Польше. Почему именно ему? А чёрт его знает… Просто американец вспомнил, что Лукашевич уж больно рьяно поддерживал его откровенно антироссийскую политику, вот и решил позвать его. Англия в тот момент лежал лицом на столе, неприлично пьяный, и сообщником быть уже не мог. Хотя сам Америка был не трезвее. Да, он сам начал приставать к Польше. И да, он был в восторге от этой его игры в хозяина и раба. И да, ему очень понравилось быть снизу. Жуть, конечно, но себе-то ведь нужно признаться. При мысли об этом странном любителе розового цвета и женских шмоток, у Джонса разливалось приятно тепло по низу живота. Это ещё большая жуть, но это правда.  — Ты ведь будешь послушным мальчиком? Америка сглотнул и поднял взгляд на Лукашевича. Тот возвышался над ним, сжимая в руках чёрный хлыст. На нём были только розовые стринги. Не те, что в тот день, но тоже вызывающе розовые. Если учитывать то, что его ноги находились на уровне плеч Джонса, последнему открывался шикарный вид на самое интересное. Альфред снова сглотнул:  — Да.  — Не слышу!  — Я буду послушным мальчиком! — куда громче заверещал Америка, отчаянно краснея.  — Вот и молодец. Джонс стыдливо отвернулся, а потому не заметил, как Феликс обернулся чуть в сторону и с улыбкой подмигнул. Ведь в отличие от своего «раба», Польша знал о том, что их снимает скрытая камера.