Россия - мать

Россия сидел на диване перед телевизором в банном халате и методично поедал арбуз. Сегодня ему захотелось именно арбуза. Германии пришлось очень постараться отыскать самый сочный и спелый до тех пор, пока он не передумает. В любом случае, это обеспечило полное спокойствие прочим обитателям дома на вполне приличный срок. Сейчас, когда Иван пересматривал фильм «Операция Ы», Гилберт смог-таки заняться своими делами и отдохнуть, Людвиг успел смотаться в Берлин и Франкфурт, встретиться с канцлером и разрешить много накопившихся в его отсутствие дел. Был один момент, которого братья-немцы заметно побаивались. Скоро саммит, на котором Россия в любом случае должен присутствовать. Однако они не могли даже представить себе, как его можно отпустить в таком положении на подобное мероприятие. Он ведь не держит себя в руках, что уж говорить о перепадах настроения и постоянной тошноте. Да и потом, на этих международных встречах сплошные нервы… Можно ли так рисковать? Когда фильм закончился, Гилберт тихонько присел рядом с Брагинским. Тот выглядел до безобразного счастливым. Должно быть, ему поднимают настроение советские фильмы. Стоит взять на заметку.  — Вань? Тот как раз покончил с очередным куском арбуза.  — Ась?  — Как ты себя чувствуешь?  — Уфф… — Россия откинулся спиной на мягкую обивку. — Отлично. Я просто объелся. «Наконец-то…» — подумал Байльшмидт.  — Ты ведь помнишь про саммит? Брагинский тут же помрачнел.  — Ну, помню.  — Ты пойдёшь?  — Хмм… Россия окинул себя критическим взглядом. Остановившись на заметно округлившимся животе, он нахмурился, что-то обдумывая.  — Возможно. Калининград едва не взвыл.  — Может не стоит?  — Стоит, — Россия почесал затылок. — Давненько я перед очами остальных не появлялся. Пойду теперь посмотрю, как у них дела. Он мило заулыбался, давая понять, что решение уже принято. Гилберта несколько передёрнуло, едва он представил, чем подобное может обернуться. Пошёл уже шестой месяц беременности. У Ивана вполне себе ощутимо выделяется круглый живот, и это недавно стало причиной очередной истерики. На него просто не налезала его одежда. И если бесформенные кофты можно было натянуть, то о любимых рубашках пришлось на время забыть. Если не считать этого, то всё было относительно спокойно. Брагинский практически не реагировал на известия о том, что те или иные страны в который уже раз пытались выяснить, кто же отец его ребёнка. На некоторые версии он и вовсе обхохатывался, держась за живот и утирая слезинки. Странно, но вся эта фигня ему даже как-то настроение поднимала.  — Ванька. Байльшмидту эта игра в угадалки давно уже наскучила. В самом деле, помучил мир, и хватит на этом. Чего стоил один только мандраж в Европе, когда Нидерланды, кстати, по просьбе самого Брагинского, пустил слух о том, что он якобы от Америки залетел. Как потом выразился Холл, «кипятком записали все». Голландец остался доволен этой шуткой и произведённым эффектом.  — Чего ещё?  — Когда ты уже расскажешь всем, от кого ребёнок? Россия потянулся, разминая затёкшие мышцы.  — Всему своё время, Гилушка.  — Тебе ещё не надоело? Обернувшись к нему, Иван мило улыбнулся:  — Вот этот, — он провёл рукой по животу. — вылезет, я все документы оформлю, со всякими там формальностями разберусь, а там и скажем всем. Но никак не раньше. Пруссак хмыкнул.  — Да что они вообще могут тебе сделать?  — Я просто не хочу рисковать, Гил. Гилберт какое-то время помолчал, вглядываясь в фиалковые глаза друга.  — Ладно, как знаешь. Но на саммит я бы тебе не советовал соваться, а то мало ли…  — Ты ведь будешь со мной, правда? Всё будет нормально, вот увидишь. Как ты и сам сказал, кто и что посмеет сделать. А то, что я иногда не в себе бываю… Ну, опять же, ты знаешь, как мне мозги вправлять. Прозвучало весьма убедительно. В любом случае, Калининград был намерен взять большую часть работы на себя, чтобы не рисковать. Пока пруссак раздумывал о том, с чего бы ему лучше начать, Россия поднялся на ноги. Надевать халат вместо кофты он начал сравнительно недавно. Объясняя это тем, что так проще и теплее, он теперь только и носил этот самый халат и спортивные брюки. Огромной разницы ведь не было, но всё равно дальше собственного сада никуда не ходил. Подойдя к окну, он окинул серый пейзаж немного грустным взором.  — А снег всё ещё не выпал. Жалко… Едва ли поняв, о чём он, Гилберт резко обернулся.  — Какой ещё снег? Осень на дворе. Брагинский вздохнул.  — Какая долгая осень… Байльшмидт понимал, почему вдруг всегда любивший тепло и лето Иван вдруг начал тосковать по зиме. Если их расчёты верны, то роды должны начаться зимой, в январе. России уже порядком надоело это его «интересное» положение, не проходящий токсикоз, головокружение, собственные перепады настроения и растущий словно на дрожжах живот. Опять же, его нельзя было не понять.  — Осень скоро закончится, — воодушевлённо заметил Гилберт. — Месяца через два снег пойдёт, станет совсем холодно… Когда Ваня резко обернулся и едва не прожёг его взглядом, альбинос понял, что ляпнул лишнее. Да уж, перегнул малость палку.  — Я до сих пор не представляю… — тихо шепнул Брагинский. — Как это будет. Ну, в смысле… Его рука вновь легла на живот. Калининград только и мог, что кивнуть. Он и сам не представлял себе, как должны пройти роды. Если совсем откровенно — и представить боялся. Ну, в смысле что… Не анально же, в самом деле! Подойдя к другу, пруссак осторожно приобнял его плечи, прижавшись грудью к его спине.  — Да не волнуйся ты так, все будет хорошо.  — Надеюсь. Они ещё ни разу об этом не говорили. То ли повода не было, а то ли нарочно избегали эту тему. Просто она была для них слишком сложной и слишком непонятной. В самом деле, а как оно будет? Чёрт его знает…  — А где Людвиг? Гилберт не стал задаваться вопросом, на самом ли деле Ваню это интересует, или он просто тему решил перевести. Какая вообще разница?  — На кухне, — отозвался он.  — Он что, вернулся из Берлина?  — Да, где-то минут десять как. Германия, кстати, едва переступив порог, хотел немедленно побежать к Брагинскому, да только Гилберт не пустил. Велел сначала поесть и передохнуть, и не отрывать пока Ивана от столь важных дел, как просмотр советского фильма и поедание арбуза. К слову, он вскоре нарисовался в комнате и первым делом прожёг старшего брата ревнивым взглядом. Стоит отметить, что ему приходилось довольно сложно, при учёте того, что сам он был жутким собственником, а Россия не терпел никаких попыток командовать им и в чём-то себя ограничивать. А если ещё учитывать то, что Брагинский на мнение возлюбленного клал с пробором… Проще говоря, приходилось Людвигу и правда сложновато.  — А вот и Запад пришёл. Гилберт с трудом сдерживал ухмылку. Вот ведь, до чего они дожили! Младший брат ревнует к нему Россию. Ещё лет восемьдесят назад это звучало бы, как бред умалишённого. В спешке отлипнув от Брагинского, Гилберт отошёл на приличное расстояние.  — Привет, Люд, — улыбнулся Брагинский. — Как там дела в Берлине?  — Спасибо, всё хорошо.  — Так ладно, я пойду, — усмехнулся Калининград. — А то у меня ещё столько дел разных… Не утруждая себя дальнейшими объяснениями, он поспешил ретироваться, всё так же хихикая и сияя глазками. Едва лишь он ушёл, Германия поспешил сократить расстояние между ним и его возлюбленным. Подойдя к нему, он тут же обнял его, совершенно не смущаясь выпирающего живота, и уверенно поцеловал в губы. Тот с готовностью ответил и обнял его в ответ, наслаждаясь близостью. Эта близость, запах России, тепло его тела — всё это сводило Германию с ума. Однако он никогда не забывал о том, что надо держать себя в руках. Сейчас есть вещи куда важнее. Например, малыш.  — Я скучал, — сказал он, чуть отстранившись. Россия лишь улыбнулся.  — Мы не виделись несколько часов, это совсем не много.  — Возможно, но я всё равно истосковался. Иван еле слышно засмеялся и запустил ладонь в его волосы. Людвиг понял, зачем. Должно быть, Брагинского раздражала его причёска. Он тут же растрепал его идеально уложенные волосы, заставив чёлку упасть на лоб. В какой-то момент Россия вздрогнул всем телом. Германия не успел даже испугаться, что что-то не так, как Иван снова улыбнулся.  — Дай-ка руку! Притянув его ладонь к своему животу, он спросил:  — Чувствуешь? Людвиг прижал обе ладони к животу и просиял.  — Чувствую. Словно в унисон ему, ребёнок толкнулся ещё раз.