Непредсказуем наш путь

Прошлое, что скрыто пеленой времени, я приоткрою тебе его картины.

      — Я не хочу, чтобы мои дети оказались в том же положении, что и я! — надрывно кричала молодая девушка. Её длинные волосы цвета молочного шоколада лёгкими волнами спускались до самых лопаток, короткие пряди обрамляли круглое личико. Карие глаза блестели в свете дня от невыплаканных, застывших слёз. Она сжимала кулачки, теребя край нежно-голубого платья.       — Я ничего не могу поделать с этим, Нана, — спокойным тоном, восседая за широким дубовым столом, говорил ей мужчина. Седые волосы собраны в небольшой низкий хвост. Он сидел в пол-оборота, не смотря на собственную дочь, и держал в руке резную трость. — Ты родилась в этом мире, и твои дети тоже будут рождены в этом же мире, — его властный голос заставлял девушку вздрагивать.       — В таком случае я отрекаюсь от этого мира, — спокойно и с полной решимостью в голосе произнесла она, резко развернулась и вышла из комнаты, хлопнув дверью. Она слышала, как зовёт её по имени отец. Нана выбежала из дома, садясь в свою машину. Руки тряслись, но это не помешало ей провернуть ключ и завести автомобиль. Быстро нажав на газ, она выехала с территории поместья, желая поскорее избавиться от тех мыслей, что донимали её.       Хорошая погода никак не сочеталась с её настроением. Хотелось рыдать во весь голос, кричать, словно завывающая сирена, но сил почти не оставалось. «Как я устала от всего этого!» — резко выпалила шатенка, сворачивая с узкой улочки на трассу. Она закусила губу, с силой сжав руль. Нана, не раздумывая долго, направилась в аэропорт. Купив билет на ближайший рейс до Японии, стала ждать. Каждая минута для неё была словно изощрённая пытка в каком-нибудь лагере вражеской семьи. «Нет! Я не хочу больше жить в этом кошмаре!» — кричала она про себя, сжимая в пальцах пряди волос.       Она наложила на себя иллюзию, чтобы как можно дольше оставаться незамеченной для людей отца. Радости не было предела, когда искажённый голос из громкоговорителя произнёс долгожданные слова, объявив нужный рейс. Без багажа, лишь с необходимой суммой денег да парой кредитных карточек в небольшой сумочке, она села на самолёт. Долгий полёт теперь казался спасением от когтистых лап мафии. Но внутренний голос подсказывал, что всё не будет так просто, как хотелось бы. Сбежать из мира полного лжи и иллюзий, страха и отчаяния нелегко: день изо дня будут искать тебя пронырливые ищейки, копая везде, где только останется малейший запах твоего присутствия.       Большой мегаполис встретил её непрекращающимся гомоном. Множество людей сновали из стороны в сторону, спеша по своим незаконченным делам. Совсем не так, как в Италии... «Я слишком привыкла к той обстановке», — подумала про себя шатенка, тяжело вздыхая, но с радостью представляя будущую жизнь в мире и спокойствии.       Первые месяцы были неизмеримо тяжёлыми для такой, как она. Девушка, не знавшая до этих пор тяжёлого бесконечного труда, вкушала моменты своего горя и разочарования. Не имея большой суммы в руках, боясь где-либо попасться, она не могла позволить себе былую жизнь в роскоши и без ежедневных забот.       «Боже, как я счастлива!» — думала она, возвращаясь тёплым осенним вечером с работы. Пышные локоны теребил лёгкий ветерок, ласково поглаживая румяные щёки. В глазах искрились лучи заходящего солнца, а губы озаряла радостная улыбка. Её тёмно-синее платьице с белой оборкой нежно раздувалось под потоками воздуха. Идя по тихим тропинкам парка, полыхающего оранжевым светом, Нана мечтала о том, чтобы в скором времени, наконец, выйти замуж. «Интересно, а кого бы хотел Рен-кун: мальчика или девочку?» — задумчиво приложив пальчик к губам, вопрошала она про себя.       — Простите! — окликнули её позади. Нана медленно повернулась, не снимая с губ радушной улыбки.       — Я чем-то могу помочь? — спросила она, когда мужчина подбежал к ней. Загорелая кожа и пшеничного цвета волосы, красивая, тёплая улыбка на устах. На нём были самые обычные брюки синеватого оттенка и слегка сероватая футболка без рисунка.       — Девушка, как Вас зовут? — добродушно спросил мужчина. Нана слегка удивилась, на мгновение растерявшись, а потом тихонько рассмеялась.       — А Вы хотите познакомиться? — с улыбкой спросила она.       — Да! — широко улыбаясь, ответил ей он. — Меня зовут Савада Ёмицу, а Вас? — спросил он, протягивая небольшой букет из космеи. Нана неторопливо приняла подарок.       — Ёсикава Нана*.       — Очень приятно, — улыбчиво ответил Ёмицу. — Не хотите прогуляться?       — Почему бы и нет.       Он казался таким беззаботным и добродушным, что невозможно было не смеяться над, казалось бы, какими-то глупыми шутками. Его слегка расхлябанная походка и громкий смех только притягивали. И даже эти грубоватые черты лица неизменно привлекали своей теплотой и простой мимикой. Я помню эти дни, как будто они были ещё совсем недавно. То, сколько времени они проводили вместе, нельзя было назвать простым флиртом, короткой интригой. Нечто большее разгоралось в душе каждого, стоило им увидеть друг друга. Нана по-настоящему любила его: красивое сильное тело, слегка жестковатые на ощупь пшеничного цвета волосы, которые так нелепо смотрелись под шапкой зимним вечером, чуть грубоватые пальцы, которые с нежностью касались её кожи. Она любила каждый изгиб этого желанного тела, каждая прихоть была словно манна небесная. Я была так очарована, что вмиг позабыла и о своём возлюбленном, и о том, что моя жизнь всё ещё привязана к тому миру. Никогда она ещё не испытывала ничего подобного. Рядом с этим мужчиной она забывалась, как влюблённая старшеклассница, полностью отдаваясь нахлынувшим эмоциям. А порой Ёмицу казалось, что перед ним стоит подобие ангела — чистого и невинного, который улыбается ему и только ему.       — К сожалению, это продолжалось не так долго, как мне бы хотелось, — с горькой улыбкой на устах произнесла Нана, покрутив на среднем пальце левой руки кольцо с камнем цвета пламени тумана.       Одним зимним утром по дому разнеслась трель телефонного звонка. Нана и Ёмицу в это время находились в спальне, наслаждаясь сладкими минутами покоя в объятиях друг друга. Он сказал, что сам ответит и, спешно поднявшись с кровати, вышел из комнаты. Совсем рядом на небольшой тумбочке стоял аппарат, разрываясь противной мелодией. Он коснулся пальцами трубки, поднимая.       — Какого чёрта ты делаешь в Японии?! — раздался звонкий мужской голос, говорящий на итальянском.       — Живу, — грубо произнёс Ёмицу, вздыхая и потирая переносицу.       — Немедленно возвращайся в Италию, — уже спокойно. Нана выглянула из спальни, встревоженно сжав в тонких пальцах мягкую шаль.       — С какой стати?       — Моя сестра беременна, — с некой пародией на досаду в голосе произнёс мужчина на том конце. Ёмицу опешил.       — Хорошо, — после небольшой паузы ответил он. Положив трубку, Ёмицу обернулся, увидев прислонившуюся к стене Нану.       — Ты уезжаешь, да? — с грустью спросила она, вымученно улыбаясь.       — Да, — он отвёл взгляд в сторону.       — У меня есть жена, — чуть выждав, произнёс мужчина, — и она беременна, — он зарылся рукой в волосах. Сейчас уже сложно сказать, сожалел ли он действительно о том, что уезжает, или же это был пустой трёп. Осенний роман в Японии был окончен для замужнего мафиози Савады Ёмицу. Сколь скоротечна осень — столь скоротечны отношения.

***

      — Всё, что я смогла сделать в тот день, это собрать вещи и вернуться в свою съёмную квартирку, — произнесла Нана, посмотрев куда-то в потолок.       — Ты ведь уже тогда знала, что там я, — тихо и с короткими паузами проговорил Тсуна, словно читая мысли матери. «Временами твоя догадливость меня пугает, Тсу-кун,» — подумала женщина, вскользь глянув на сына.       — Да. Он оставил мне немного денег и я, добавив то, что скопила за те два года одинокой жизни, купила маленький домик в том городке, где мы с тобой жили размеренной жизнью. И в скором времени на свет появился ты. Мне показалось, словно на небе в ту ночь загорелась звезда — яркая и кажущаяся невероятно тёплой, — продолжала она. Черты её лица смягчились, ощутив на себе влияние приятных воспоминаний, отголоском прошлого прошедших в сознании.       — Ясно, — как бы в ответ сказал Тсуна. — Дальше я знаю, — добавил он после короткой паузы.       — Тсу-кун, прости меня, — сказала мама, сжав пальцы в кулаки.       — Тебе не за что извиняться, — тут же ответил Тсуна, поднимаясь. Он подошёл к матери со спины и обнял, а она позволила себе проронить несколько слезинок. — Я очень тебя люблю, — тихо, но чётко, маленькая пауза, — мама, — столько тепла и нежности в одном слове.       — Я тоже тебя очень-очень люблю, сынок, — сказала она. По щеке скатилась хрустальная капелька. — Иди спать, Тсу-кун, уже поздно, а тебе завтра в школу, — шмыгнув носом, сказала она. На губах была улыбка, но брови чуть скатились друг к другу. Он лишь безмолвно кивнул, уходя к себе.       Смогу ли я сейчас уснуть? Навряд ли... Что вообще должен чувствовать нормальный человек в подобной ситуации, когда узнает такие вещи? Имею ли я теперь право ненавидеть этого человека и ту семью, к которой он принадлежит, когда и сам кровно являюсь её частью? Но они ведь ничего не знают сами... Для них я сын Акиры Джессо. Я не имею ничего против этого, мои чувства к человеку, которого я без стеснения зову отцом, полны искреннего, тёплого чувства, называемого обычно любовью.       Лёжа на своей кровати, ворочаюсь уже полчаса, если не больше, но сон не идёт. Не могу вспомнить, когда последний раз мне снились обычные, немного детские сны, где нет обжигающего пламени и криков боли; лишь смех и чистое, искристое небо. Но нет, не хочу видеть вообще ничего! Зачем оно мне? В этом нет никакой пользы. А сейчас я боюсь засыпать, боюсь увидеть образ этого мужчины, что приходится мне кровным отцом, боюсь представить его лицо, что ясно было описано мне матерью. Я всегда считал, что семья это святое и нет ничего дороже её. Нельзя покинуть, нельзя позволить ей страдать по твоей вине... Но что выходит? Всё просто фальшь!       Стоит на мгновение задуматься о большем, и к горлу подступает комок из неясных мне сейчас чувств. Проходит мгновение, и чувствую на языке привкус собственной ненависти, смешанный с горечью потери и глупой радостью находки, испытываемой ребёнком над красивым камушком. Ощущая вкус собственной, гниющей медленно души — хочется блевать. Я так ясно осознаю свои пороки, но ничего не могу с ними поделать… Когда они успели стать такой неотъемлемой частью меня?.. Неужели в тот день, когда от моих рук погибло больше десятка людей, съедаемых пламенем неба? Ха, отчего-то все считают небо мирной стихией, мне же теперь так совсем не кажется.       Я боюсь и в то же время необъяснимо желаю сгореть в этом неистовом ярко-оранжевом пламени, зажжённым моими же собственными руками...       Пожелать ли мне того же своим врагам?..       «А есть ли они у тебя?» — вопрошал чей-то голос в непроглядной тьме.       Утро, снедаемое хмурыми облаками, окружившими горячий жёлтый диск. «И кто сказал, что скоро лето?!» — возмущался про себя Рио, натягивая рубашку перед зеркалом. В эту ночь ему снились кошмары, смысла которых он понять не в силах, ровным счётом как и не в силах вспомнить, о чём они. Лишь грубый осадок донимал его вместе с холодными порывами ветра, проходившими в комнату через открытую створку окна. Рио повернулся в сторону одного, когда послышался звук развивающейся ткани и лёгкий скрип.       — Окно на ночь закрывать не учили? — донёсся саркастический голос Реборна, стоящего у двери.       — Когда ты..? — мальчик лишь вздохнул, понимая, что ответа не получит.       — Живо спускайся вниз, сегодня поедешь раньше, — поправляя полы шляпы, проговорил Реборн. Леон переместился с одного плеча хозяина на другое, шевеля хвостом.       — А как же завтрак? — спокойно спросил брюнет, даже не протестуя.       — Сегодня без него, — они вышли из комнаты и спустились на кухню, чтобы встретить домочадцев. Тоа по обычаю сидел на ушах у Алдо, который в последнее время стал куда снисходительнее к таким выходкам товарища. Бьянки со скучающим видом сидела за столом, закинув одну ногу на другую, а её брат, недовольно насупившись, примостился рядом. Опершись о рабочую столешницу, встал Ямамото.       — О, — только и смог проговорить брюнет, узрев толпу народу перед собой.       — Простите, ребята, — виновато улыбаясь, проговорила вошедшая на кухню Нана. — Я проспала.       — Ничего страшного, Нана-сан, — радушно улыбаясь, произнёс Такеши. — А где Тсуна?       — Да! Где босс? — оживился Гокудера. Шатенка сначала не поняла, почему её сына назвали боссом, — материнское сердце дрогнуло.       — Тсу-кун...       — Дома сидит, как хомяк в норе, — недовольно пробурчал шатен, показываясь из-за спины матери и не давая ей договорить.       — Тсу-кун, ты ещё не оправился после ранения, — как можно строже попыталась сказать шатенка, угрожающе подняв указательный палец. Она поправила слегка съехавшую шаль, закинув пару прядей за ухо. — Я же беспокоюсь, — сказала она негромко. Щёки мальчика порозовели, и он отвёл взгляд в сторону, краем глаза уловив изменившиеся эмоции на лице Хаято.       — Всё нормально, — неожиданно для всех улыбнулся Тсуна. Сколько сил должно быть в этом ребёнке?.. Эта улыбка казалась такой искренней и нежной, не той, что появляется на лице человека через силу. Но внутри Тсуна понимал, что этот красивый изгиб линии губ — всего-навсего фальшь и притворство, инструмент, заставляющий других испытывать иллюзию спокойствия. Пожалуй, лишь двух людей нельзя было сейчас обмануть, но и они готовы всецело утонуть в этой улыбке. Она притягивала к себе, подобно самому мощному магниту. Тсуна резко развернулся и ушёл из кухни, направляясь к себе в комнату.       — Кхе, — кашлянул тактично в кулак Реборн, — пора ехать, — все мигом засобирались, оживились. Уже через полчаса ребята сидели в своих классах, выслушивая занудство учителей, называемое уроком. В своём классе Гокудера позволил себе задремать, закинув вальяжно ноги на парту; Рио же заснул за своей родимой партой. Тоа, проигнорировав всякие правила, спокойно вышел из класса посредине урока и пошёл слоняться по коридорам. Поднимаясь наверх, на крышу, он пересёкся с главой Дисциплинарного Комитета. Чёрные брови как всегда нахмурены, а серые глаза блестят платиновым оттенком. Рубашка идеально выглажена, равно как и смоляной костюм.       — Нарушаешь правила, травоядное? — с присущей ему долей угрозы в голосе произнёс Хибари.       — Что ты, что ты! — приторно улыбаясь, проговорил Тоа. — Я просто прогуливался до туалета, — он поднял руки как бы в знак примирения.       — Туалет на втором этаже, а ты на третьем, травоядное, — Кёя вытащил из-за пазухи свои тонфа, принимая угрожающую стойку. Та тёмная аура, распространявшаяся вокруг него, была подобна мрачной материи, обволакивающей тело Танатоса. Во взгляде было столько презрения, что Тоа передёрнул нервно плечами. «Да уж, надо бы поскорее ретироваться», — подумал про себя блондин, шустро разворачиваясь на пятках и давая ходу. Увидев, что противник уходит, Хибари раздосадовано рыкнул и направился к себе в кабинет.       В это время Бьякуран вместе с отцом возвращались домой, молча сидя в своей машине. Они редко разговаривали друг с другом в такой обстановке, да и вообще, редко. Бьякуран никогда не жаловался на подобное отношение отца, потому что в глубине души был полностью уверен — тот его любит. «Даже не знаю, что бы делал, если бы в моей жизни тогда не появился Тсунаёши», — нередко повторял про себя эту мысль юноша. Нана никогда не относилась к мальчику, как к чужому, но он сам не желал подпускать женщину к себе. Дикое сравнение, но его влечение к маленькому, запуганному ребёнку, чьи стеклянные глаза напоминали красивые, блестящие, драгоценные камни в изящной оправе, было подобно влечению маньяка к его жертве. Каждый день пытаться вызвать интерес в этих стекляшках, увидеть хоть каплю эмоций, присущих маленьким детям. Каждый день пытаться покорить новую, кажущуюся недосягаемой, вершину.       «Мы так близки с тобой, но почему-то ты кажешься мне порой таким далёким», — проскользнула скорая мысль, когда они подъезжали к дому. Вон то окно, где за шторой таится мир, принадлежащий одному маленькому человечку, который не может показать свои истинные чувства кому-то за пределами своего кукольного домика, не желая становится бременем чьих-то забот.       «Проснись, Тсунаёши-кун, он идёт!»