Pieces of a... dream?

Человек, который не умеет молчать, не умеет говорить.

— Залия Мун, — я в ответ протянула свою ладонь. Мой собеседник внезапно поцеловал её тыльную сторону, но это было похоже на вежливый жест, нежели на знак внимания. Хотя я заметила маленькую, буквально незаметную улыбку, державшуюся секунду на лице Данте. Вежливых парней я никогда не видела. Даже в Организации всегда были какие-то грубые, невоспитанные, злые, словно их никто не учил манерам. Правда, их и так никто не обучал. В Синдикате у нас были "отбросы общества" — подростки, сбежавшие от родителей. Воспитала их улица, а затем и Профессор, Клаус и Рассимов. Затем они стали обучать других, а те — последующих. Вот такой вот замкнутый круг. Я была первой сиротой. Никто до меня не жил на улице всю свою жизнь, никого не удочеряли. И поэтому я была изгоем. Сказать, что меня презирали и ненавидели — ничего не сказать. Данте отвлёк меня от грустных мыслей. — Красивое имя, — зачем-то он наклонил голову и посмотрел мне в глаза. Затем взял меня под локоть и повёл дальше. — Больше не смей без меня тут ходить. Иначе эти придурки устроят тут оргию... — Я вздрогнула. — Куда мы идём?! Почему я не могу ходить без тебя? Откуда они тебя знают? — Я припоминала злые лица, слова этих мерзких ублюдков в его сторону. Видимо, он был им знаком. Но почему? Парень вроде нормальный, а они нет... — Пойдём в безопасное место, расскажу. Где ты живёшь? — Недалеко отсюда. Хочешь провести меня домой? — Мне просто не хочется, чтобы ты опять с м... придурками встречалась. А они обязательно захотят выполнить свой план до конца. Мне даже жалко тех несчастных, которых они успели изнасиловать. Травма, наверное, на всю жизнь, — дальше он замолчал и слегка опустил голову. Пришлось тянуть его в нужную мне сторону. Данте просто пошёл за мной, всё ещё погружённый в свои мысли. Парень, на самом деле, был и не такой уж злой, как мне показалось сначала. Просто немного язвительный, вот и всё. А я уже сделала неправильные выводы... Некоторое время шли мы в полной тишине: ветер перестал дуть на пару минут, а потом, видимо, решил, что так нельзя, и начался с удвоенной силой. Поэтому к звуку медленных шагов скоро добавился шелест листвы и шум воды. Облака стали ещё темней, но дождя не было. Пока не было. Чувствуется мне, скоро начнётся... И будет продолжаться день-два. Это закономерность. Нет, ну а что? Мы уже привыкли, не сломаемся под гнётом холодных капель. А, может, даже и не совсем холодных? Начало марта ведь, холод противопоказан погоде. Хотя, я бы не отказалась сейчас от снега. Белого, мерзкого, противного снега. Так хочется кому-нибудь в рожу кинуть снежок. — Сколько тебе лет? — неожиданно спросил мой новый знакомый. Признаться, я даже вздрогнула: вопрос звучал так обречённо, словно Данте прощался с жизнью. Выглядел он точно также. Мы завернули на какую-то площадь. Сначала я испугалась, когда он отпустил меня и сел на какую-то скамейку, положив руку на сидение, приглашая присоединиться к нему, но потом лишь опустилась рядом и закрыла глаза руками. — Ты так и не ответила на мой вопрос. — Пятнадцать скоро будет, — буквально простонала я. — Молодая ещё. Молодость — это хорошо, — философски заметил гот. В четырнадцать лет я даже не курил — думал, что вредно. Мамы боялся. — Короткий смех. — Она всегда пыталась вразумить меня и поставить на путь истинный. А я, дрянь такая, первый раз в пятнадцать лет любовью занялся. Она переживала. — Мне это не интересно. — Да, я соврала. Но мне было неприятно слушать такие откровения от незнакомого человека. Я его толком не знаю даже! — Ты не такая, как все. Эта фраза удивила меня настолько сильно, что я даже руки от лица отняла. — В смысле? — После этих слов каждая девушка просит, чтобы я с ней переспал, — я расхохоталась. Хоть мой новый знакомый и симпатичен, даже красив, но я не представляла, как так можно, — и мне было трудно отказать. Обычно же красотки всякие просят. Самые уверенные в себе. Ты первая, кто заставил меня прекратить говорить другой фразой. — Мне всего четырнадцать. — У похоти нет возраста, — слегка улыбнулся Данте. И я поняла, почему все девушки предлагали ему такое... Потому что, когда он улыбнулся, он действительно изменился. Он и так был хорош, а стал ещё прекраснее. И что изменилось — непонятно. Пожалуйста, Мадонна, пусть это не отразится у меня на лице. Сама я ненавидела красивых. Как он сказал, красивые всегда уверены в себе. Порой даже слишком. Это перерастает в жуткую самоуверенность, а затем в порок — гордыню. И эти красотки и красавцы ходят такие гордые, девушки перед всеми раздеваются, лишь бы доказать, что они самые крутые. Круто, что сказать. Только пусть меня оскорблять перестанут. А Данте был не такой. Пусть он и был красивый, был немного заносчивый, пусть он мне не очень нравился... Но не улыбнуться я не могла. От парня исходил такой внутренний свет, такая доброта... Что хотелось вместе с ним улыбаться миру, жить с радостью и понимать — всё хорошо! Нет. Всё плохо. Я абсолютно серьёзно говорю. Стоило мне подумать о моей жертве, убитой месяц назад, и мурашки появились у меня на руках. Может, он тоже когда-то кого-то спас? Или должен быть? Может, кто-то умер из-за того, потому что я убила чьего-то спасителя? Убийца... Убийца... А ведь ничего не предвещало беды: он просто закашлялся, сказал, что в горле щиплет. Яд действует не сразу, нужно, чтобы желудок его принял. Или отверг. В любом случае, это занимает полчаса, в крайнем случае — час. Ничего не предвещало беды. Он даже и не думал, что это сделала я. А потом к кашлю добавилась кровь, парень вышел на улицу, подышать воздухом... Там же и упал. Упал... Я не подала ему руку, я ему не помогла... Я до сих пор вижу, как он корчится, пытается закричать, смотрит на меня умоляюще. Я перестану страдать. Смерть — это не страшно. Ложь. Впервые в жизни я ощутила сомнение насчёт Клауса. В первый раз в жизни я подумала о том, что зря он меня тогда нашёл. — Ты чего такая грустная? — спросил неожиданно мягко меня Вейл и положил руку мне на плечо. — Улыбалась же. — Я сама по себе меланхолик, чаще грущу. — Врёшь. — Это было сказано так, словно он знал меня всю жизнь. — А ты откуда знаешь? — А я вижу тебя насквозь. Ты не такая, — достал он пачку сигарет и зажигалку. — Тебе не предлагаю, ещё рано. — А можешь предложить? — Удивился он сильно, конечно. — Куришь, оказывается? Меня потом посадят же. Хотя... Бери. Вздох, касание, дрожь, затяжка. Что-то необычное ощущаю в прикосновении, смущаюсь и пытаюсь спрятать лицо. — У тебя пальцы холодные. — А у тебя красивые. Он говорит эту фразу, прислоняя сигарету ко рту. И чувство неопределённости пропадает, появляется удовлетворённость. Почему-то мне кажется, что всё так и должно быть. Дождь начался более, чем внезапно, даже немного напугал. А мы продолжали сидеть на лавочке, под ливнем, и наслаждались курением. Я краем глаза замечала, что парень смотрит на меня, словно изучает. — Тебя проводить? — Реплика была сказано обычно, спокойно, словно он каждый день меня об этом спрашивал. — Давай, — кивнула я в ответ, стряхивая пепел. Он действительно проводил, даже до квартиры. Обещал, что завтра зайдёт в восемь. — И да, кстати, я действительно гот, — сказал он последнее перед тем, как закрылась дверь.

***

— Я говорила, что у тебя красивые волосы, Залия? — она намотала прядь на руку. — Прямо такие шёлковые и тонкие. Никогда не видела. — Даже если я слышала, то не слушала тебя в этот момент, или не помню. — Что же ты такая грубая? На тебя уже парни мои жаловались. Говорили, что ты их оскорбила своим поведением. Она говорила, не замечая того, что у меня трясутся руки. — И чем же я их оскорбила? — только не бояться ни в коем случае. — Тем, что ты не дала им поразвлечься, — это прозвучало спокойно и обыденно. В глазах потемнело. — Что ты сделала, дрянь?! — до меня дошло, что вчерашние мрази действовали с её подачи. — Заткнись, шлюха! — заорала она во всю мощь своего голоса. Я проморщилась, — мне плевать, приятно тебе или нет! Ты будешь жрать землю на кладбище, если я захочу! Ты меня бесишь, дрянь! — Мне не нравится, когда на меня орут тупоголовые. Это было огромной ошибкой. Стена, удар, боль, что-то тёплое на висках — всё смешалось. Но было неприятно. Меня спас человек, зашедший в комнату. — Отпусти её. Я узнала этот голос. — Ой, Данте, — запищала блондинка, — что ты тут делаешь? — Отпусти её, — повторил он, — зачем ты это сделала? Ей ведь больно. — А шлюхам не бывает больно, не волнуйся, — презрительно скривилась она, но отпустила меня. Только для того, чтобы поцеловать Данте. Но он почему-то оттолкнул её. — Мы расстаёмся. Мне надоело любить проститутку. — Что ты сказал? Мразь! — она влепила ему пощёчину, а он прижал её к стенке. Я лишь молчала и держалась за голову. — Ещё раз её тронешь — сама землю на кладбище жрать будешь. Вместе со своими парнями. — Отпусти меня, придурок! — Идём, Залия. Не бойся, я тебе плохого не сделаю. — Он протянул мне руку, и я взяла её. — Идём, тебе в медпункт нужно. Анна рыдала сзади, я прижалась к Данте. — Я тебя второй раз за сутки спасаю. И, знаешь, ты изменила мою жизнь: я впервые опоздал на работу, расстался с девушкой из-за незнакомого человека. С тобой весело, чёрт возьми! Я тяжело вздохнула. — Просто заткнись.