Pieces of a... dream?

Изменения.

Когда мы встретились в очередной раз — третий или четвёртый — за неделю, уже приближалось начало сентября, наступала осень и учёба, а у меня — депрессия. Обычно это бывало редко, но теперь я постоянно без причины грустила, иногда ночью плакала без особой цели, чувствовала себя одинокой в толпе и счастливой в пустой квартире, хотя иногда казалось, что меня все бросили, я никому не нужна. Всё валилось из рук, ничего не получалось, я бросала начатое, даже не дойдя до середины. Хотя еды это не касалось, а то бы я тут с голоду померла. Или... Вряд ли. Я и так тощая, не ем ради этого процесса, но если выпадает возможность, поедаю всё со скоростью саранчи. Несмотря на то, что будильника у меня не было, а просыпалась я в девять-десять, ощущение постоянного недосыпа преследовало. Словно туман какой-то. Было ещё одно: порой у меня начиналась сильная тоска, в основном ночью, хотелось, чтобы кто-то пришёл и обнял. Вот такое дикое желание и неприятное чувство в груди, когда такого не происходило, а я была одна в пустоте. Комнаты всегда были тёмные из-за недостатка света, окна были завешены чёрными плотными занавесками. Было довольно тепло, но не жарко, ночью слегка прохладно, поскольку я открывала форточку, чтобы дул холодный освежающий ветерок. Под одеялом было уютно. Иногда оно мне заменяло того человека, которого я бы хотела увидеть. И, что странно, от этого я стала писать больше Ридеру. Он вроде бы был рад, говорил, что скучает, но в правдивость его слов я не верила. Какое-то шестое чувство подсказывало мне, что он, может, счастлив от моего внимания, но в то же самое время оно причиняло ему дикую боль. Не знаю, почему, но так казалось. Может, я его достаточно хорошо знаю, а, может, просто интуиция включилась. В любом случае, ему, как и мне, надо было разобраться в себе. Я не должна была ему мешать, но... Но результат и так видно. А в целом мои мысли о совсем другом человеке. Когда мы встретились в очередной раз, он широко-широко и счастливо-счастливо улыбался, всю дорогу чуть ли не пританцовывал, да и вообще — много шутил, смеялся, а не подолгу смотрел в одну точку, как это бывало раньше. Он просто оглянул меня с ног до головы, а потом резко и сильно сжал в объятиях и стал покачивать из стороны в сторону, повторяя моё имя с уменьшительно-ласкательном суффиксом. Он стиснул меня так крепко, что я даже не особо могла глубоко вдохнуть, это было довольно тяжело. Впервые я поняла смысл фразы «задушить в объятиях». И, чёрт побери, сердце стучало так, словно я бежала три километра за пять минут без остановки. Но я тогда лишь неуверенно приобняла его в ответ — чисто ради вежливости — и уткнулась носом в плечо. И тогда я заметила. Была одна странная вещь. Он пахнул мятой. Такой, какой называют острой. Но это не так. Она не была острой, она была... Горькой. Горькая мята. Этот запах я запомню надолго. Он так ясно отпечатается в моей памяти, что я смогу его вспомнить в любой ситуации. Необычный. Но это точно был не одеколон — слишком натуральный. Честно, я впервые встречаю человека с таким природным запахом. Данте всегда был необычный. Пора бы уже и привыкнуть. Когда мы встретились в очередной раз, он взял с собой гитару и что-то пел мне, отрывок из новой песни, которую они тоже в скором времени будут записывать. Пригласил меня, сказал, что я понравилась ребятам. Что-то мне подсказывало, что он был этому не особо рад. Играл он безупречно, ничего видно не было, но шестое чувство включилось на полную. Я не знаю, почему он так. Мы всего лишь друзья. Один друг не хочет поцеловать другого. Тот случай заставил меня ещё больше замкнуться в себе. Это яркое желание, причём не мимолётное и основанное на гормонах, а длительное и вполне зрелое. Я не знаю, почему так было. Почему меня так влекло к этому человеку. Но все мои мысли были в основном о нём, я не могла объяснить своё поведение. Когда мы встретились в очередной раз, он признался, что снова влюблён. Для меня это было небольшим ударом. В груди словно возникло то щемящее чувство, от которого я неделю назад плакала. Только сейчас оно не было таким сильным. Чёрт его знает, что это было. Данте выглядел счастливее, мне казалось, что изнутри него шла радость, обволакивающая каждого, кто приближался ближе двухсот метров. Словно светлая аура окружила его. И она была ещё тёплой, нежной. Я чувствовала его тепло, сидя рядом. В тот день он таскал меня по всему городу, часто хватал за локоть и руку, чем вызывал дикое недовольство с моей стороны. Я не была настроена на общение, часто дулась и просто была обижена. Мне не хотелось никого видеть, но я не могла ему отказать во встрече. Это было моим исцеляющим средством... Наркотиком, причиняющим сильную боль. Я вернулась в приличную для себя колею: нервная, но сдерживающая эмоции, немного грубая и даже злая, вечно грустная и с острыми фразами. И если раньше было удобнее, то теперь — нет. Хотелось разобраться в себе, что-то изменить. Я стала больше ругать себя за всякие проступки, лишние слова. Но вместе с тем я и делала неожиданное для себя: я очень много писала стихов. Не знаю, почему, но душа требовала, а руки почти всегда сжимали шариковую ручку. Данте, узнав — опять-таки случайно — об этом, сразу предложил помощь, и я без зазрения совести отдала всё написанное. Я никогда не забуду выражение его лица. — Неплохо для начинающего, но почему так мрачно? — Грустно-удивлённо спросил он, переводя взгляд с бумаги на меня. В глазах была ясно видно некоторое сожаление. Пальцы крепко сжимали листки. — Что тебя сделало такой в пятнадцать лет? Я открыла рот. И закрыла. Я не готова была сказать ему об этом. Когда мы встретились в очередной раз, о стихах он даже и не вспомнил. Он был слишком опьянён своим счастьем. В хорошем смысле этого слова. Он — как было сказано выше — водил меня по всему городу, покупал что-то вкусное с фразой на моё удивлённое выражение лица: «Ты слишком худая, тебя откормить надо». На вопрос, на кой чёрт ему это сдалось, отшутился, сказав, что меня так ветер унесёт, а ему без меня скучно будет. Комплимент или нет, не знаю. Либо я шут гороховый, либо какая-то дура. Но всё же цели он своей достиг: накормил. Мороженое даже купил. Лимоновое, кислое, любимое. Мы ходили по парку, находящемся на другом конце Венеции, и много разговаривали о каких-то мелочах. Не знаю, зачем это было нужно, но только так мне становилось легче, спокойнее. Темы были самые необычные: музыка, стихи, творчество, красота. Знаете, наверное Данте был единственным парнем из всех ранних мне встречавшихся, кто сказал мне, легко и мимолётно, что я красивая. По какой-то непонятной мне причине я смутилась. Нечасто мне такое говорят, уж поверьте на слово. Хотя... Нет, мне нельзя верить. За это я и была виновата перед... другом. Ну почему же мне тяжело его так называть?! Когда мы встретились в очередной раз, он, пытаясь отвлечь меня от грустных мыслей (видимо, заметил, что со мной происходит), осторожно погладил меня по плечу и приблизился чуть ближе. После каждого прикосновения у меня сводило живот, словно что-то затягивалось внутри него. Не знаю, покраснела я или нет, но смутилась точно. Чёрт его знает, почему. Вечером я пришла домой в крайнем возбуждении и волнении. Ноги ощутимо дрожали — то ли от долгой ходьбы, то ли ещё от чего, — руки тоже потряхивало. Я долго не могла уснуть, вставала и ходила по комнате. Где-то внутри что-то менялось, тянуло, мучило. Только под утро мне приснилась какая-то не менее тревожащая путаница. Понятное дело, я не выспалась и чувствовала себя просто паршиво. Весь день потом не вылезала из квартиры, пооткрывала все окна, чтобы не было духоты, сидела и смотрела телевизор, тяжёлые психологические фильмы. Много ела, в основном — бутерброды, иногда включала музыку на радио. Компьютера, чтобы найти группу Данте, у меня не было, поэтому ограничивалась приёмником. Вот так весь день и провела. На следующий день даже стало лучше. Как уже стало понятно, университет я пока не искала. Не чувствовала себя готовой. Хотелось просто пойти наугад, чтобы взяли. Откатить от высшей школы? Могу, умею, практикую. Клаус не высказывал свои пожелания насчёт высшего образования, я могу идти, куда хочу. Какая отцу разница? Да и вообще, какого хрена он должен решать за меня? Кем хочу, тем и буду. В общем, проблема с высшим заведением решена не была. Да и я волновалась не особо. Сказать честно, вообще на это плюнула. Это нужно не мне, а отцу. Я же всё равно в Синдикате буду. Ой, да пошло всё к чёрту. С Данте теперь я встречалась каждый день. Подача была с его стороны. Не знаю, почему ему хотелось видеть меня так часто... И не хочу. Произошедшее выбило меня из колеи. Один раз, ища на кухонных полках что-нибудь поесть, краем глаза я зацепилась за знакомое слово. Пригляделась, потом вспомнила, что за слово, и почему-то резко упала на пол, словно меня кто-то толкнул насильно, заставил опуститься. Из-за резкого падения я выбила воздух из лёгких, слегка повредила спину. Силы оставили меня. Я не знаю, почему. Но тот секундный дикий ужас, охвативший меня всего на миг, я запомню навсегда. По телу словно разряд мощнейшего тока пустили, я не могла нормально дышать, сердце стучало, как бешеное, так, что пульсация отдавалась в горле. Адреналин огнём прошёлся по венам, по ощущениям, кровь потекла быстрее. Дикий холод охватил тело, по спине и правому бедру прошлась дрожь. Словно резко кто-то лёд на только что нагретую вещь положил. Сознание сконцентрировалось в одной точке. Яркая, молниеносная мысль... Кошмар. Я не потеряла сознание. Не стала рыдать. Желание было дикое. Не попыталась встать. Я закричала. Визг, как нож, рассёк тишину на тысячи осколков. И тогда страх ушёл, ужас оставил, в ту же секунды стало прохладно, и я смогла встать и пойти в другую комнату, забыв про еду начисто. Я сидела долго на кровати, пытаясь перевести дух. Через час или два мне это удалось. Весь оставшийся день и половину ночи я провела словно в тумане. К трём часам утра я опомнилась. Мне надо было уснуть, если я хотела правды, но сначала я не могла этого сделать, а потом приснился бред. И следом — кошмар. Гниющие тела. Засохшее мясо — человеческое. Цепи на запястьях. Бледная кожа. Глаза моей первой жертвы. После того, как я проснулась в то утро, больше такого ничего не повторялось. Но меня встряхнуло током. Дало пощёчину. Толкнул с мёртвой точки. Я даже знаю, кто. Вит. Больше таких случаев не повторялось. Жизнь вернулась в нормальное русло. Снова возобновились встречи с Данте. Постепенно этот инцидент забывался, другие эмоции, словно ластиком, стирали его из памяти. Когда мы встретились в очередной раз, я рассказала об этом случае. Вейл только задумчиво провёл рукой по моим волосам и пожал плечами: — Прости, не знаю, как тебе помочь. На этом обсуждение и закончилось. В тот раз мне не хотелось уходить. Мы гуляли до вечера, потом уселись на каменное побережье (я даже не знаю, как это назвать), с которого отлично было видно Лидо и заходящее солнце, смотрели закат, после ходили до самой ночи, часов до одиннадцати. Я люблю ночь. Она загадочная. Она привлекательная. В темноте город становится красивее, включаются искусственные огни, большинство площадей красиво освещаются. Звёзды видны. Я не романтик, но люблю смотреть на небо. Когда настало время прощаться, я даже была немного огорчена. Хотелось продлить этот миг. Эту ночь. А ещё я увлеклась музыкой. Слушала её запоями. Везде. Наушники купила. Плеер. Данте по просьбе накачал разных исполнителей. Ходить с закрытыми ушами было легче — никто не донимал. Второй странный случай произошёл в тот момент, когда я как раз вышла погулять в парк (в тот же самый на другом конце города), а на середине пути поняла, что захотелось чего-то тяжёлого. Песни в плеере меня больше не привлекали. Хотелось чего-то более грубого. Хотелось голоса на грани срыва, звучания электро- и соло-гитары, ритма, под которого хочется беситься и быть от этого счастливее. Мне захотелось рока.