Прощение.
Это было ужасно. Такое яркое чувство отчаяния ещё никогда не давило на меня, никогда я не ощущала такое, никогда не задумывалась над этим. Это буквально стянуло грудь, словно что-то тяжёлое положило. От него болел живот, хотелось метаться и одновременно не двигаться, а ещё я внезапно — какая случайность! — осознала, как мне сильно не хватает
Данте Дана и его насмешливой и иногда нежной, слегка грустной улыбки, его хриплого голоса, его чёртовых и таких ранее нелюбимых объятий. Не хватало этих странных, сжимающих душу и возбуждающих случайных неловких ситуаций, не хватало лёгкого стёба и долгих мучительных разговоров о видении мира. Поверьте, Залия, девушка-даст-по-морде-за-объятия, как прозвали в Синдикате, сейчас очень многое бы отдала за то, чтобы обхватить руками торс гота и прижаться лицом ему в плечо. Может, сыграли гормоны, может, ещё что-то, странный психологический фактор, когда многие ненавистники ласки так нуждаются в ней в далеко не самый лучший момент. Да, было хреново. Да, что-то заставило сжаться в маленький комочек и сложить руки на груди. Одеяло не накидывала — слишком тепло было в комнате. Жарко. Не хватало воздуха, свежести не было вообще. Но сколько бы я не уговаривала себя встать и открыть окно, так и осталась лежать. Да, сейчас я так сильно нуждалась в том, кого потеряла. Но это же не значит, что я должна раскисать, правда?..
Нет.
Передо мной лежал плеер. Чёрный, он блестел от лёгкого света луны в темноте. Я потянулась к нему и решила послушать что-то, чтобы отвлечься.
Самая последняя песня — Дана.
Ну просто отлично.
Я всё же не стала переключать. Оставила эту. Немного подвижная и — кто бы мог подумать — о любви. Я просто закрыла глаза и снова сжалась в комочек, на этот раз крепко сжимая вещь в руках. Песня началась прямо с припева.
Могу я свою душу продать,
Лишь бы о тебе вечно мечтать?
Могу я людям зло всё прощать,
Лишь бы о тебе вечно мечтать?
Фу. Сопли.
Я перещёлкнула на следующую.
Сразу пожалела об этом.
Она была грустная. И вроде бы о любви, но нет, там столько переживаний личных, о мире. Песня о смерти, нежели об отношениях. И акустическая гитара так и навевает мысли о крыше...
Что я должен сделать, чтобы ты простила?
Что я должна сделать, чтобы ты простил?
Каждая нота, каждое слово, каждая фраза вызывали непонятные, неизведанные ощущения. Закончилось это тем, что к последнему припеву я резко содрогнулась и закрыла рот руками, сильно, болезненно простонав. Зачем — не знаю. Просто было хреново. Ломило по полной, не хотелось почти ничего, только одного.
До этого я пыталась звонить Ридеру, но, увы и ах, он не ответил, как и Клаус. Словно сговорились. Я перезванивала каждому по несколько раз, а в ответ: «Абонент вне зоны действия сети». Сволочи. Когда им что-то надо, так в пять утра позвонят, но до них самих хрен дозвонишься! Поэтому я оставила эту идею и вот тогда уже начала лежать, свернувшись калачиком, и думать обо всём хорошем и плохом.
Долго продолжаться это не могло. По крайней мере, мне так казалось. Я должна была поспать. Поэтому, всё же вынув наушники, положив плеер и подвинувшись, я забралась под одеяло, заметив, что оно необычно мягкое и тёплое, и закрыла глаза. Нет. Слишком уютно. И не хватает чего-то. Непонятно. Я ворочалась долго, пыталась уснуть, но нет, чёрта с два мне, а не сон. Одновременно в голове теснились мысли, на которые я старалась не обращать внимания. Не подпускала их слишком близко. Не хотела, не могла.
Но. Опять же.
Долго это продолжаться не могло.
Поэтому в третьем часу я расслабилась. С трудом, но отпустила самые сокровенные и развратные мысли на свободу.
И заснула только тогда, когда представила, что в объятиях Дана.
Чуть ли не буквально ощутила, как тонкие пальцы коснулись плеча, осторожно приспустили кофту с плеча и коснулись шеи. Я выдохнула в подушку, чувствуя как внизу живота снова что-то приятно стягивает, тянет. Возбуждение тягуче скапливалось, я непроизвольно попыталась сжать ноги. Кто-то резко сжал меня за бёдра, и я резко дёрнулась, открывая глаза. В комнате был полумрак, горела лампа на прикроватной тумбочке. Перевернувшись на бок, я едва не вскрикнула: рядом со мной лежал Дан. Без рубашки.
Кажется, я свихнулась.
Полуголый. Дан. В моей. Постели.
Что происходит не так с моей жизнью?
— Что ты тут делаешь? — испуганно прошипела я, слегка отстраняясь. О, как глупо! Действительно, мой полуголый друг лежит у меня в кровати, а я ещё интересуюсь, что он делает! Может, ещё цель тогда надо уточнить, раз так непонятно? Действительно, зачем же он сюда пришёл?! Обсудить мировую экономику и политическую обстановку, никак иначе!
Пока я в шоке жалась — ну или хотя бы пыталась это сделать — к стене, Дан положил руку мне на подбородок и сжал его.
— А ты догадайся. — Шёпот, от которого мурашки по коже.
Нет, мы не поцеловались, хотя меня и притянули ближе к мужскому телу и крепко обняли, сильно сжимая и доставляя неприятные ощущения. Вот чёрт. Я хотела помириться — но таким образом?
Нет.
Но я не пикнула, не сказала ничего, не отодвинулась, когда руки проникли под майку и попытались стянуть её. У меня не было ни сил, ни желания возразить что-либо. Я не могла ничего поделать. Словно парализовало.
Я уже не помню, как так оказалось, что мы стояли посреди комнаты. Всё происходило против моего желания и одновременно вместе с ним. Всё было словно в тумане. Единственное, что помню — возбуждение, такое яркое, острое, но при этом сладкое и тягучее. Как расплавленная карамель. Помню объятия, лёгкие поцелуи на плечах, шее и лбу, помню тёплые прикосновения на обнажённой спине, звук расстёгивающейся молнии на джинсах...
Горячие мужские руки обхватили талию и аккуратными уверенными движениями сняли шорты. Я не знала, что делать. Стояла столбом, чувствуя, как хочется сжаться от неожиданного, почти нереального возбуждения, от которого был туман в голове. О, Господи, неужели это правда? Я всё же невольно поддалась вперёд и тоже слегка коснулась губами его щеки. Хотелось большего, намного. И при этом — чтобы всё закончилось быстрее.
В комнате стало слишком душно.
— Ты боишься? — слегка отстранённо спросил Дан. Словно не был причастен к тому.
Нет, я просто так тут трясусь! Холодно слишком, дышать нечем!
Меня снова обняли. И так крепко, как никогда раньше. Сжали со всей силы.
— Страсть разукрашивает всё: то, что я люблю, то, о чём пою, — пропел он мне на ухо. Так в тему...
Прошу, перестань!
Хватит меня мучить!
— Наглый самовлюблённый засранец, — как в дешёвых сопливых романах саркастично произнесла я и подтолкнула его к кровати. Что ж, упали мы вместе.
Кажется, это последнее, что я помню.
Дальше — туман. Картинка менялась так быстро и стремительно, что я не пыталась за ней уследить. Но я точно помню эту нежность. Слишком хорошо.
Мне вспомнилась цитата из книги "Я, мои друзья и героин": «Мамочка, он так ласкал меня, ты не представляешь!»
Мамочка, он так ласкал меня, ты не представляешь!
Всё было так приторно-слащаво, нереально...
Нереальнее это стало тогда, когда вместо худого мужского тела передо мной внезапно возникли стены и потолок, а вместо полумрака — полная ночь. Первые пять минут я пыталась понять, что не так. Никто больше не гладил меня по бёдрам, не целовал больше в шею, не не пытался обнять. Я просто не осознавала, что это было. Всё было так ощутимо, реально...
...и желанно?
Постепенно, медленно до меня всё же дошёл смысл. Это был сон? Такое живое, испытывающее — и сон?! Я чувствовала, как слегка заторможенно ещё и приходит стыд. Нет, я всё понимаю, пятнадцать лет, свои мечты-фантазии, но с лучшим другом! С лучшим, мать его, другом!
Конечно, я не могла контролировать всё это в себе. Не могла заставить видеть другой сон. Но он — отражение наших мыслей. В снах мы узнаем о себе довольно много. Видим знакомых людей, раскрываем все свои страхи и желания.
Меня бы ещё потрясло, если бы не середина ночи. Хотя было стыдно, хотя я почему-то ругала себя, всё же невольно голова упала на подушку. Глаза сами собой закрылись, и я провалилась в сон.
Ад не продолжился.
Проснулась от судорог в ноге на рассвете. Сильно болели плечи, икры надо было растирать, они тоже онемели. Чёрт его знает, почему. Резкая боль пронзила правую стопу, и я, тихо выругавшись, принялась щипать её, чтобы судорога прошла. Это подействовало — скоро я почувствовала, как на смену адской боли приходит тепло и расслабление. Даже будто бы кровь побежала по венам с новой силой. Не знаю. Может, так и было.
Я снова откинулась на подушку и почувствовала, что опять засыпаю. Словно сознание хотело уберечь от реальности, знало, что ничего хорошего не будет, никто меня е ожидает, нервы потерпят крах. Поэтому ещё несколько раз я ворочалась, засыпала ненадолго, потом просыпалась, меняла позу и через три минуты опять была в другом мире. Это спасало. Хоть от этого и накапливалась усталость, из меня словно выкачали все силы, я не хотела вставать. Перед глазами было что-то вроде тумана, дымки, не хотелось существовать в этой реальности. Я была здесь чужой. Сны, пусть и путанные, пусть и бредовые, были моим единственным спасением.
И когда я проснулась и подошла к зеркалу, то сначала даже не особо узнала себя: неестественно бледная кожа, она словно прилипшая на лицо, обтягивающая череп, синяки под глазами, они сами без выражения, холодные, пустые. Раньше это было не особо заметно, но что-то неуловимое было в них, какое-то чувство, а сейчас — ничего. Две стекляшки. И внутри я чувствовала себя такой же. Пустой. Ни единого яркого ощущения, только мёртвая тишина. Адское спокойствие, настораживающее, нежели успокаивающее. Как мертвец. Вообще ничего, ни единого потрясения, ни радости. Словно это было когда-то давно. Словно я никогда ничего не ощущала.
Это состояние осталось надолго. Дня так на три. Я делала всё на автомате, не выходила на улицу, не отвечала на звонки. Клаус с Ридером, наверное, волновались, но мне было достаточно сильно плевать на них — ведь и они когда-то вымотали мне все нервы. Ела я мало, хотя точно не могу утверждать, какие порции: всё это осталось как за плёнкой. Я была в коконе, в своём мире, отходила непонятно от чего и не желала возвращаться в реальность. Курила, иногда пеплом посыпая себе руки, а потом отмывала их. Когда пила воду или молоко, постоянно проливала на себя. Это выходило почти случайно, на режиме. Против воли, если она и была. Днём и утром было легче — пусть я и возненавидела солнечный свет, но он хотя бы напоминал, что я ещё жива. С наступлением вечера приходили размышления, в сумерках я сидела напротив окна, сложа руки, и думала. Тогда я делала это много. Все эти мысли не оставались особо в памяти, с наступлением рассвета стирались словно ластиком. Ночью было хуже всего — если получалось засыпать, я это делала. Если нет, то я лежала на кресле, свернувшись калачиком и уставившись в стену. И я снова была далеко отсюда: то ли дремала, то ли мечтала. Но в моих мечтах было всё по-другому: я смогла сделать так, что Дан не узнал. Что сейчас я не находилась тут, а мы сидели на крыше и слушали гитару. Или — о, это тоже было мечтой — я наконец-то нормально спала, а сон прибавлял мне силы. Сейчас он только отнимал. В эти минуты лежания я сильнее ощущала свою беспомощность и слабость — как можно так зависеть от друга, одного единственного человека, чтобы так убиваться? Чтобы забыть обо всём? Разве о друзьях так думают?! Нет. Никогда. И всё же я чувствовала, как изредка в те ночи по моим щекам скользили одна-две слезинки, остальные стояли в глазах. И я была пустая. Абсолютно. Порой даже не ощущала собственного тела и удивлялась, как ещё живу. И, кажется, тогда я вроде бы хотела умереть.
Жаль, ничего не вышло.
На четвёртый день стало лучше.
Я пересмотрела все звонки, дозвонилась до Клауса с Ридером и уверила их, что всё в порядке. Они поверили. Оба. И от этого хотелось выть — они поверили вранью. И не потому что я так хорошо лгу, а потому что на самом деле им было плевать, они цеплялись за любую хорошую деталь, лишь бы не вступать в переговоры и успокаивать. А толк? Это бесполезно. И я знала об этом. И врала. Просто чтобы закрыться от них и самой себя. Не была готова принять какое-то решение. Нет, не сейчас.
Прошла ещё неделя. Весь этот срок я ничего не делала, так как ходила с температурой около тридцати девяти, постоянно тряслась от холода и жара одновременно, всё время спала под одеялом и пледами, практически не ела, но вылечилась без лекарств. Ни кашля, ни ангины, только насморк. Поэтому сном и горячим чаем я вылечилась быстро. Когда вышла на улицу, едва не задохнулась от свежего воздуха и ветра. Очень странное ощущение. Гуляла весь день, к вечеру стала чувствовать себя лучше. Пыталась пробраться на крышу своего дома, но там на альтанте был романтический ужин двух супругов, соседей по подъезду. Пришлось уйти, толком даже не добравшись до нужного места.
После болезни я всё же попыталась договориться с Даном — хотя бы только по тому, чтобы он не заявил в полицию. Это было бы невыгодно. Конечно, Клаус бы вытащил меня, да и я бы смогла сбежать, но авторитет в Организации был бы подорван. Из всех бед этого хотелось меньше всего. Как так — дочка, пусть и приёмная, почти загремела за решётку! И её хотели назвать лучшей. Да как теперь мне доверять-то можно?!
В любом случае, на звонки он не отвечал, а когда я пришла к нему домой, дверь никто не открывал. Подумав, что Вейл на работе, я пошла обратно домой. Конечно — стоило только отойти и обернуться, в окне я увидела гота, он смотрел в упор на меня. Но я хорошо понимала — надо идти к себе, меня сейчас никто не пустит.
Той ночью я спала спокойно. Можно сказать, впервые за несколько дней.
Итак, первая попытка провалилась.
Во второй раз, до этого больше двух часов пытавшись дозвониться до Дана, я просто снова нагло припёрлась к нему. Стоя перед дверью, крепко сжимала рукава летнего недо-свитера, который ещё и служил туникой. Открыла девушка Дана, Маргарита, что ли...
Я стояла, кусала губы и просто спросила, где Вейл и что с ним, а она, по её виду, уже успела представить нас в разных позах и местах. Что ж, до такого не дошло даже у меня во сне. Она тогда слегка натянутым голосом сообщила, что гота нет дома, если я его найду, то пусть уговорю вернуться — она беспокоится за него. Это меня покоробило. Беспокоится и не ищет?! Действительно, почему бы и нет?!
В принципе, от неё я узнала, что Дан рано утром не пошёл на работу, сидел дома и на всё её вопросы только усмехался и смотрел в экран телевизора, не обращая внимания ни на что. А потом посреди дня, нет, ближе к вечеру ему долго и настойчиво кто-то звонил — упс, — а он каждый раз злобно смотрел на экран и не отвечал. Но потом с кем-то поговорил и как с цепи сорвался — побежал мгновенно одеваться, делал всё резко, даже оттолкнул её, бедную-несчастную, а потом и не видел, не слышал, не замечал её. На этом моменте мне захотелось ударить эту девушку. Её любимый человек хрен знает где, а она спокойно жалуется на него и пытается делать вид, что волнуется?! Да чёрт ей! Сама пойду гота искать, нахрен только нервы потратила.
Когда дверь захлопнулась, я, не поднимая рук, показала исчезнувшей страдалице фак и потом пошла вниз по лестнице. На последней ступеньке споткнулась и полетела вперёд. Вовремя подставила ладони и едва удержала вес, так что голову не повредила. Колени саднило, пальцы тоже, скорее всего, на животе одна маленькая царапинка, но не больше. Больше испуга, нежели ран. Я встала с холодного пола и осмотрела ноги и руки: на чёрных от грязи коленях ссадины, скорее всего, синяк и пару ран, содрала кожу, ладони в пыли, слегка побаливают, около пупка на животе тоже что-то болит, не хочу смотреть, что. Но самое худшее — запачканный и порванный внизу свитер. Это падение сорвало все планы. Пришлось идти домой переодеваться, умываться, дезинфицировать ссадины. Когда спирт обжёг кожу, я почему-то резко увидела неестественно белые стены. Словно всё вокруг поменяло свой цвет. Это промелькнуло и очень быстро исчезло. Я резко дёрнулась и снова принялась дезинфицировать раны.
Когда все раны были обработаны, а свитер лежал в корзине для белья, я присела на край ванны. Что могло быть такого, что Дан так резко психанул? Да, я волновалась за него. Пока ему не грозила опасность, но зато — надо признать — она грозила мне. А я зависела от него. Вот так-то. Можно сказать, моя жизнь в его руках была. Сдаст в полицию — бежать, только бежать. Не получится — умереть. И тоже пытаться бежать. Иначе — конец. Нет, я сделаю всё, но мне нужно с ним поговорить.
И я сделала.
Сам тот факт, что его местоположение показывало на больницу, был слегка странным. Что он там забыл? А я чувствовала, где он был. Примерно ощущала даже короткую дорогу к тому месту. Ничего необычного — одно из запретных заклинаний, которому научил Клаус. Используешь — видишь нужного человека и место. И потом в голове точный путь, сразу знаешь, куда идти, даже если в незнакомом месте. Хотя в Венеции я и так отлично ориентируюсь. За это время, проведённое здесь, я выучила чуть ли не каждую тропинку, каждый дом. Если этим летом я плохо знала это, то за месяц обошла все возможные кварталы. Делала осознанно — запоминала. Пригодилось. И, возможно, пригодится в будущем.
Я ещё долго уговаривала себя выйти из комнаты. Не видела логики и смысла идти. Или не хотела видеть. А всё же пришлось. Это было точно — пока Дан один, я обязана была с ним поговорить!
Конечно, это было глупо. Глупо вот так приходить в людное место. Но выбора не было. Когда ещё выпадет такой шанс? Поэтому я всё же шла. Шла к цели. Шла для прощения.
И, знаете, я ожидала чего угодного: злости, ненависти, желания оттолкнуть и наорать, но уж точно не грустного взгляда и почти обречённого облика. Вейл не шелохнулся, когда я подошла к нему — он сидел в коридоре, сцепив руки и уставившись в пол. Он просто посмотрел на меня и поник ещё больше.
— Привет, — первой начала я, присев рядом с ним, но не касаясь его.
— Привет. — Голос тоже был грустным, хриплым, низким, тихим.
— Что делаешь? — О, чёрт, ну как можно так тупануть?!
— Сижу, — вздохнул он, — жду. Ты что тут забыла?
— Я пришла к тебе. — Он горько усмехнулся.
— Жертву ищешь? Или новое задание получила? — Это должно было морально ранить, но я не почувствовала ничего. Слишком вымученно звучал голос, хотелось только помочь.
— Дан, я...
— Что "Дан"?! Что "я"?! Ты вообще осознаёшь свои поступки и действия? Мне кажется, нет. Ты в своём уме? — Его прорвало, он повернулся ко мне. Резкая смена настроения была понятна — шок и неверие. Никогда не веришь самому плохому. Хочешь лжи, лишь бы всё было наоборот. Уж я-то об этом хорошо наслышана. — Ты понимаешь,
что ты сделала? Тебе вообще повезло, что я решил не заявлять в полицию! Просто повезло!
Он замолчал, снова возник несчастный вид. Вздохнув, Дан продолжил:
— Семья в аварию попала. И мать, и отец, и Аличе. Сейчас вроде в реанимации, я в шоке был, ничего не помню. И ты после этого смеешь убивать? Да я не могу даже думать о том, что кто-то умрёт! Это же страшно. Ты это осознаёшь или нет?!
— Осознаю.
— Осознаёт она... Зачем припёрлась? Умолять о полиции? Успокойся, мне плевать. Не хочу тратить время на это.
Я даже не знала, что сказать. Внезапно я поняла, что что-то в моей жизни было неправильно. Пока у Дана семья была на грани жизни и смерти, сколько таких же убила я? Сколько таких же, как мой друг, сидели в коридоре, ожидая приговора? Сколько таких же обычных людей слышали, что их любимых отравили? Сколько таких же потеряло надежду и смысл дальше жить? Сколько таких же рыдали над могилами своих близких? Сколько таких же мечтали отомстить мне, хотя даже не знали меня в лицо, встречая на улице, не думали, что именно я — причина их страданий? Сколько таких же сходило с ума? Сколько таких же совершило суицид после этой печальной новости?
Сколько таких же убила я?
Нет. Это было неверно. Меня учили другому. А сейчас я ощущала, как резко меняется мир передо мной. Клаус больше не был добрым отцом, заставляющим меня убивать ради моей же воли. Нет. Он делал это ради себя. Я устраняла его конкурентов, даже не их, а самое дорогое у них. Все эти мелкие вещи — титаны, визитки были лишь предлогом. И я ведь это знала! Просто не замечала.
Или не хотела замечать?
И сейчас я снова ощутила, как мне нужен кто-то близкий. Рядом со мной был такой же страдалец. Возможно, было неправильно играть на его чувствах, но почему бы не поддержать друг друга, раз мы чувствуем одно и то же?
— Дан, — тихо позвала его я и придвинулась ближе, осторожно коснулась его запястья, поглаживая его. Вейл сразу поднял голову. В глазах был немой вопрос и остатки той мимолётной злости.
И тут я решилась.
— Что ты делаешь? — Он не особо сопротивлялся, но голос был упёртый, хоть и уставший.
— Просто заткнись.
Преодолевая всю нелюбовь к объятиям, идя против своих прихотей и мыслей, я всё же осторожно притянула его к себе, чувствуя, как в животе что-то скручивается, тянет, приобняла за плечи и положила его голову себе на плечо. Через пару секунд его руки сомкнулись за моей спиной, а он тяжело выдохнул и закрыл глаза. Поза была неудобная, поэтому мы просто развернулись друг к другу. И снова меня пронзило уже привычное желание поцеловать его. Но сейчас, вместо этого, мы просто обнялись. Пока молча. Слова не нужны, они бы в данный момент всё испортили.
Но при этом я не могла молчать. Чувствовала осуждение.
— Я знаю, что так нельзя, — запинаясь и волнуясь, начала я, — знаю, что... что это неправильно, что так не д-д-должно быть. Я... прости меня. Я не могла тебе сказать, понимаешь? Извини меня.
Он уткнулся мне в плечо лицом. Сначала медленно, глубоко вздохнул, а потом я ощутила, что он трясётся. И с удивлением поняла, что он плачет. Впервые видела его таким. Позитивный экстраверт, умеющий держать себя в руках, плакал на плече подруги! Офигеть. Я знала, что людей прошибает на эмоции, но от того, что это был Дан, становилось как-то неудобно. Я буквально инстинктивно поглаживала его по спине, пока он вместе со слезами расслаблялся и приходил в себя. Я это знала. Я это видела. Я это чувствовала.
Впервые я ощутила себя кому-то нужной. Впервые мне показали искренние глубокие чувства. Я это понимала сейчас — всё прошлое казалось ледяной маской, все притворялись, не открывали душу. Но сейчас было что-то другое. Меня простили. И я это знала.
Конечно, мы были просто друзьями.
Но в эту секунду ближе Дана у меня не было никого.
