Широяша: История Белого Демона

Не в правилах Кацуры Котаро было бить людей, тем более безоружных и привязанных к столбу. Но, вот странность, с каждым ударом он чувствовал себя лучше. И одновременно – хуже. Словно противная серая жижа сомнений наконец-то начала расщепляться на белое и черное. – Кто вас послал? Человек, назвавший себя Шо, пришёл перед рассветом. И попросил забрать Гинтоки. Но на вопрос, что тому мешает вернуться самостоятельно, отвечать отказался... Правда, ровно до тех пор, пока не оказался на заднем дворе, в тёмном сарае, привязанным к позорному столбу. Кто-то вызвался пойти с Сакамото, кого-то он выбрал сам, а вот Котаро остался с Шо. Быть может, потому, что с ним отправился Такасуги. А, быть может, потому, что Котаро захотелось пообщаться с похитителем. Кто бы знал, как ему осточертело чувствовать себя бесполезной тряпкой. Когда Шинске и Гинтоки пропали – места себе не находил, но, попытавшись что-то сделать, только прибавил всем неприятностей. И, да, он мог бы винить Кадзуму до седьмого пота, но правда в том, что просто оказался слишком слаб. – Кто вам платит? Какой у вас приказ? Гинтоки не мог вернуться сам. Он ранен. И Котаро бил Шо широкой, как лопата, доской и требовал ответы, и уговаривал себя, что не испытывает ни малейшей жалости. Как не испытывал бы и к какому-нибудь аманто. Но Шо молчал. А в Котаро росло отвращение к себе. Потому что на месте пленника то и дело представлялся Гинтоки. Такой же привязанный, истекающий кровью, но упорно молчащий. О чём его спрашивали? Зачем похитили? Почему решили вернуть? «Он взял в заложники одного из моих товарищей» – подлое оправдание, заставляющее поверить, что и у всяких ничтожеств может быть понятие верности. – Возвращаются! Возвращаются! Любопытный нос Морио исчез за ставнями и Котаро отложил доску. Отряхнул руки. Пленника в сидячем положении теперь удерживали только веревки, тело его стало одним сплошным кровоподтеком, но гнев, сжигающий Котаро изнутри, ещё не вышел весь. Ещё остался внутри. Но Сакамото на подходе. С Гинтоки. А в сарае уже слишком грязно. Гинтоки привели… Или, точнее, притащили. Но только когда уложили в комнате на пол, Котаро понял, что торчащая из его плеча стрела – ещё не самое худшее. Одежда пропиталась кровью вся. А лохмотья, намотанные на левую руку от запястья до локтя, практические почернели. Они не прилипли, не засохли, разматывались легко, но только потому, что кровь в глубоком порезе и не думала сворачиваться. Или просто не успевала, выталкиваемая наружу всё новыми и новыми порциями. «Но это левая. Всего лишь левая», – повторял про себя словно заклятье, но не чувствовал облегчения. Ведь Гинтоки владел обоими руками даже лучше Такасуги. И потеря одной из них… Нет, дома Котаро вдоволь насмотрелся в пустые глаза воинов, утративших способность держать оружие в руках, и участи такой не желал никому. Лучше уж смерть. – Кацура-сан, позвольте мне. Уступая место Матсу, вдруг вспомнил отца. Что-то тот говорил о продольных и поперечных ранах, только вот что? Но Матсу тоже врач, она должна знать. – Его рука?.. Женщина в ответ лишь поджала губы. И Котаро испытал сильное желание кого-нибудь убить, прямо сейчас и всё равно кого именно. Но на глаза попался только Такасуги. И то, как он смотрел на Гинтоки… Так смотрят на небо. Или на текущую воду. Котаро срочно потребовалось выйти. Из комнаты. Из гостиницы… Злость повела к сараю, к пленнику. Но у самого входа он остановился, узнав голос Сакамото. – Только не говори, что это случайность. Сквозь щель в разболтавшихся ставнях было видно только его спину. Что ответил пленник, разобрать не удалось, но сам факт, что Шо перестал играть в молчанку именно с ним, почему-то возмутил до глубины души. – Просто признайся, что вы тоже ищите корабль. Корабль? – Видишь ли, мне уже порядком надоела вся эта суета и непонятности. А нашего демонёнка ведь не в первый раз ловят, между прочим. То он аманто нужен, то вам. Скажешь, совпадение? Или вас всех так прёт от цвета его волос? Демонёнка? Это он про Гинтоки? Пленник промычал в ответ что-то, что заставило Сакамото вцепиться в собственные отросшие волосы. Надо сказать, волосы эти у него без должного ухода вились немилосердно и не очень-то гармонировали с образом самурая. Хотя и сам он, весь погрязший в счетах и планах, уже не особо ему соответствовал. – Тц… Слушай, приятель, я тебе кем хочешь поклянусь – старыми богами или новыми – нам этот ваш корабль без надобности. Как и вы сами. Но вы серьёзно ранили нашего друга, и если я не услышу достойного оправдания… то разрешу подслушивающему нас добропорядочному самураю продолжить твоё превращение в мешок с костями. Потому как у него ну очень много неудовлетворенной обиды скопилось. Верно, Зура? – Моя фамилия – Кацура, – толкнув ставню от себя, Котаро впустил в сарай солнечный свет. – Запомни, будь другом, Сакамото Тацума. – Тогда почему все зовут тебя «Зура»? – Все – это ты и ещё два придурка? Сначала они услышали условный свист. Замерли. Но уже в следующий момент бросились к гостинице, оставив сарай и пленника. С заднего двора можно было бы сразу попасть в короткий и прямой коридор, ведущий к главному входу со стороны улицы, но именно в нём Сакамото вдруг почему-то остановился. – Вам надо будет остаться. Мы уведём стражу, а вы с Такасуги охраняйте Гинтоки и ждите вестей от наших шпионов. – Кто сказал, что нас не попытаются схватить? – Я договорился с хозяином. Это он их и позвал... Всё равно кто-нибудь бы это сделал сегодня. Слишком уж мы примелькались... Так что, если скажет, что вы не с нами – ему поверят. – А если нет? – Посмотрим. Золото у нас ещё пока есть. И Сакамото бросился к своим людям, перегородившим входные двери в гостиницу. И почему-то именно в этот момент Котаро почувствовал четкую границу между «людьми Сакамото» и собой. Одни уходят, другие остаются. И вроде ничего странного в этом нет, но… Ведь нет же? Стражников вытеснили наружу, и шум, удаляясь, начал стихать. Котаро стоял в коридоре до тех пор, пока часть стражников не вернулась. Но, как Сакамото и обещал, хозяин их не выдал. И так он остался в гостинице. С Гинтоки. И с Такасуги. Хотя, Шинске куда-то пропал до самого вечера. И весь день Котаро провёл в комнате, прижимая к себе меч и пытаясь медитировать. Получалось не очень. Во-первых, раненый лежал так тихо, что иногда казался мёртвым. Во-вторых, с улицы то и дело доносился то топот, то свист, то крики. Но больше всего раздражал хозяин, то и дело лично заглядывающий к ним и интересующийся, чем может быть полезен. За всю неделю Котаро видел его меньше раз, чем за один только этот день. А тут он даже обед и ужин принес в комнату лично. Хотя, Котаро старался много не пить. Но, несмотря на это, уже после полудня еле сидел на месте. А этот идиот Такасуги всё ещё где-то шлялся. Но отлучаться было нельзя, особенно после подслушанного. Гинтоки кому-то нужен? Кажется, Сакамото и там, в пещере, о чём-то таком упоминал… Только вот Котаро тогда больше заботила собственная способность стоять на ногах и держать оружие. И если он и запомнил что из случившегося в пещере, то не его речь точно. Когда мочевой пузырь уже начал трещать по швам, а сам Котаро – ходить по комнате, всерьёз задумавшись о том, чтобы поднять татами и… то совершенно случайно заметил мелькнувший за окном силуэт. И совершенно точно это был не просто прохожий – кто-то прямо сейчас заглянул к ним и спрятался. Котаро подошёл к решётке. Поднялся на цыпочки. И тут же выругался про себя. – Если тебе настолько неприятно моё общество, мог бы сразу сказать. А не прятаться весь день. Притаившийся в сумерках силуэт пошевелился – пахнуло кровью и чем-то горелым – и тут же исчез. А через некоторое время дверь скрипнула, и Такасуги переступил порог, его взгляд скользнул по полу, приклеился к Гинтоки, прошёлся по бинтам на плече и замер на руке. – Ты тоже. – Что? – Ты тоже скажи сразу, если моё общество тебе неприятно. И, так и не взглянув на него, Такасуги уселся у двери, обняв катану. Заметив запекшуюся на ножнах кровь, Котаро порылся в своих вещах и, выходя из комнаты, бросил ему под ноги мешочек с принадлежностями для чистки лезвия. А когда вернулся, уже стемнело. Кто-то принёс и зажёг лучины, так что удалось даже не споткнуться о сбившееся у порога одеяло. Котаро вопросительно уставился на Гинтоки. Интересно, как тот сумел всего за несколько минут сползти вниз, да ещё и скинуть с себя покрывало? Поднял, набросил сверху, услышал за спиной хмыканье. Обернулся. – Что? Это был не первый раз, когда они остались наедине за последние две недели. И не первый, когда они пытались поговорить. – Какова вероятность… Шинске поднял взгляд и осёкся. Котаро готов был поспорить, что сейчас с его языка сорвётся что-то язвительное и обидное – уже привык к внезапным переменам – но тот отвёл глаза. Бумага, зажатая в пальцах и скользящая по лезвию, побурела. Отбросив лист, Шинске взял новый. – Где ты был? Бумага скрипнула – то ли на лезвии попался песок, то ли порвалась. – Скажи, если бы там… тогда… если бы это был Саката, а не я… Он так и не договорил. А Котаро стоял и смотрел. Хотел ещё раз взглянуть в глаза, но Шинске целиком сосредоточился на своей катане. Запахло камелией. Наблюдая за легкими прикосновениями хлопковой подушечки с маслом к лезвию, Котаро вспоминал полумрак чулана, охватившее его безумие, жар прикосновений и слова – как сказанные, так и оставшиеся не произнесенными. – Мне жаль. Рука Шинске замерла. А Котаро продолжил: – Мне действительно жаль, что тебе пришлось сделать это. Но я благодарен тебе. Ты помог мне не сойти с ума… не окажись тебя рядом… даже не представляю, что бы случилось. Позади зашуршало, Котаро оглянулся. И снова наклонился, поправляя одеяло. – И ещё я рад, что это был именно ты. А не Гинтоки. Сел на край футона, обнял колени. Так было лучше видно лицо Шинске – сосредоточенное, с отсутствующим взглядом. – Почему? Что чувствует дерево, когда топор врезается в его плоть? Что чувствует червяк, насаженный на крючок и срываемый голодной рыбой? Или жук, попавший под колесо телеги? Наверное, ничего. Вот и Котаро казалось, что он ничего не чувствует. – Потому что… вряд ли бы он захотел сделать это. – А я, значит, хотел?!. Хлопковая подушечка запорхала над лезвием в ускоренном темпе, уже сухая. Не дождавшись ответа, Шинске дёрнулся, задел глиняную бутылочку с маслом, и та опрокинулась. И запах камелий стал оглушающим. Взгляд его полыхнул злостью. Но та быстро затухла, оставив после себя лишь растерянность. – Так ты знал? Как давно? Теперь настала очередь Котаро прятать глаза. Подняв и заткнув бутылочку, спрятал в мешок. Промокнул тёмное пятно на татами грязной салфеткой. За запястье схватили, дёрнули, вынудили поднять голову. – Как давно? – Не знаю! Получилось громче, чем он хотел. Обернулся – только Гинтоки разбудить и не хватало… Но тот продолжал сопеть, ни капельки не изменившись в лице. Возможно и в правду проспит два дня, как Мацу и обещала? Толкнули. Под голову попало что-то жёсткое, вроде чужого колена. Раненый дёрнулся, пробурчал что-то, и колено пропало. Вместо этого прилетело пяткой по макушке. А всё потому, что Шинске надавил на плечи, не давая подняться. – Скажи, – вырвалось сдавленное из Шинске, словно это его сейчас прижали к полу. – Это весело? – Что ты несёшь? Рука с одного плеча пропала, но почти тут же к шее прижалось свежесмазанное маслом лезвие. – Это ты мне скажи! Что ты… Зачем ты?.. Почему? – Почему «что»?! – Почему молчал, если знал?!! Катана отлетела к стене, глухо звякнув. На грудь навалилась тяжесть. Подол юкаты задрали, пальцы впились в бедро. – Прекрати. – Прекратить «что»?! Котаро отвернулся, уставился на дверь. Его или не слышат, или не хотят услышать. Подол задрался выше, фундоши врезались в пах, пальцы обхватили член, сжали. – Скажи это ещё раз. Скажи, что хочешь, чтобы я прекратил. – Неужели… – горло сжало, но он всё же смог протолкнуть наружу слова. – Неужели тебе обязательно делать это «так»?.. Послышался вздох. Рука вынырнула из фундоши, шелковистые волосы прошлись по подбородку и попали в рот. Выплюнув их, Котаро уставился на потолок. Подумал немного. И обнял.