Широяша: История Белого Демона

– Эй, Такасуги. – Чего? – Тебе не надоело прятаться за женщиной? Тишина. Только шелест листвы. – С ума сошёл? Гинтоки оборачивается и смотрит на пламя факела, пляшущее в тёмных глазах. И под скорлупой гнева в них замечает проклюнувшееся недоумение. И сомнение. Да, Такасуги никогда ему не доверял. Но такое отношение вполне привычно и понятно – в отличии от странной и ненормальной заботы Кацуры. Кстати, Кацура… уже убирает ногу с позвоночника своего пленника. Длинные волосы вновь падают на бледное лицо – он тут же откидывает их за спину и повторяет: – Мы пришли не драться. Со стороны Такасуги раздаётся скрежет зубов. Но разрезанная веревка уже падает к ногам Анзу, и девушка бросается… нет, не к обожаемому родственнику, она бежит назад, к повозке. А Гинтоки вновь поворачивается к «деду»: – Сначала позаботьтесь о вашем раненном. А нам нужен дом и ужин. Затянутые непроницаемой дымкой глаза на молодом лице не выражают ничего, кроме легкой задумчивости. А вот беспокойно поглядывающие на него крестьяне явно на грани паники. И их можно понять. Наконец, старик с нестарческим телом поднимает руку – и перешёптывание смолкает. – Хорошо, мы устроим вас на ночлег. Следуйте за мной. – Староста! – доносится возмущенный выкрик от ворот. – Я так сказал. Несмотря на скрип, голос старосты силен. И возражать не смеет больше никто. Гинтоки смотрит на расходящихся в стороны людей, их взгляды опущены к земле, движения суетливы, в руках – у кого-то мотыга, у кого-то нож. Но те, кто одеты и вооружены как воины – один за другим опускают клинки. Кацура возникает по левую руку. Собранный и напряженный. – Пошли. Сзади раздаётся скрежет катаны, убираемой в ножны, и ухо обдает сдерживаемое дыхание: – Какого черта ты творишь? Шипение громкое. Вползающее в вены и вызывающее зуд по всему телу. Гинтоки встряхивает головой и делает шаг вперед, оставляя Такасуги позади. Воздух за спиной раскаляется. Вот-вот последует взрыв. Но неожиданно ощущение пропадает и раздается хруст песка под подошвами. Ворота. Первый раз Гинтоки видит такие высокие и крепкие в какой-то деревушке. И тянущийся в обе стороны забор – тоже высокий, из бревен толщиной в торс взрослого мужчины. Явно для защиты не от зверя. От человека? Но что за сокровища он охраняет? А ещё эти непролазные леса, узкая дорога… отправленные в город и, наверняка, в ближайшие деревни воины, чья единственная задача – защитить секрет деревни. Столько усилий… И всё же, вряд ли кроме них никто и никогда сюда не добирался. Ночь, но улица ярко освещена – горят огни в окнах домов, горят фонари у ворот. Среди собравшихся нет немощных старух и стариков, нет ни одного одетого в тряпьё. При свете дня эта деревня наверняка выглядит цветущей, с зелёными полями и жирной живностью. Может, староста и не соврал – всё дело в чудесном озере, питающем округу и превращающем жизнь её обитателей в сказку... Но тогда откуда это странное ощущение? Дело даже не во враждебности к ним, вторгшимся не звано – ведь желание защитить свой дом вполне естественно – но эта деревня словно укутана в полог тревоги. Не паники, охватившей внезапно и заставшей врасплох, а застарелого страха – скопившегося, осевшего на земле, крепких заборах, пологих крышах и душах людей. Дом старосты ничем не выделяется среди других. Проходя следом за ним во двор, Гинтоки замечает жмущихся к забору крестьян. И злость начинает подкатывать к горлу. Хотя, какое ему дело?.. Но он повидал много мест, разрушенных, почти покинутых – но даже там можно было увидеть улыбки на лицах – хоть пусть и редкие, и блёклые, как отцветшие лепестки... здесь же люди выглядят как животные, затравленные собственным страхом. – Прошу, располагайтесь. Я распоряжусь… насчет ужина. Взгляд старосты убегает, как и взгляды двух девушек, вышедших им навстречу. Гинтоки кивает. И их ведут в большую, в шесть татами комнату. Здесь чисто и приятно пахнет. На пол опускается фонарь с ярко горящей внутри свёчой и дверь закрывается без стука. Заплечный мешок Кацуры падает с плеч. – И? Гинтоки останавливается у противоположеных дверей, ведущих в сад. Почему-то хочется сбежать. – Язык проглотил? – присоединяется к Кацуре Такасуги. – А сами-то? Повернувшись, Гинтоки садится. Спина прямая, ноги напряжены, но он уже начинает привыкать сохранять равновесие без помощи рук. А эти двое остаются стоять. – Мне просто интересно, промолчи я, что бы вы делали дальше? Кацура смотрит пристально, Такасуги прищуривает глаза. – Ты про лучников? Надо же, заметил, значит? Чешется голова, спина зудит. А не почесать. О чём он вообще думал, позволяя им притащить себя сюда? Хотел проучить? Щёлкнуть по носу? Прошло всего несколько месяцев, как эти двое покинули дом, а уже решили, что всё знают и всегда смогут выкрутиться как-нибудь. Самоуверенность и наивность – так это называется? Или просто «глупость»? Тогда он ничем не лучше. Такой же дурак. – О чём ты собрался с ними говорить? – голос Кацуры не выражает ничего. – И что значит, что они должны знать, кто ты? Гинтоки пожимает плечами. Точнее – одним плечом. – Понятия не имею… Но должен же я был что-то сказать? И выдавливает из себя улыбку. Голова Такасуги склонятся набок, сжатые бледные губы раздвигаются. И раздается смешок. Но почти тут же лицо черствеет и сам он оказывается на полу, прямо напротив. Сгребает ткань юкаты вместе с хаори на груди Гинтоки и дёргает на себя, вынуждая наклониться. – Думаешь я в это поверю? Шипение щекочет подбородок. Гинтоки прикрывает глаза на пару мгновений. А потом бьёт снизу по локтю Такасуги. Левой рукой. Хватка слабеет. И приходится упереться в пол, чтобы не рухнуть. Боль проникает в кости, бежит по жилам, рука дрожит, но он не спешит перенести с неё вес и сесть обратно – боль отрезвляет, помогает собраться с мыслями. Как же он всё-таки размяк… Совсем забыл, что расслабляться нельзя. Никогда. Как и надеяться на кого-то. Но почему-то… хочется. Просто иначе… всё, что говорил и делал Шоё – не более, чем наивная глупость. Скажи ему кто-нибудь два года назад, что он отправится в путь, чтобы спасти кого-то… Да и ещё будет терпеть присутствие всяких избалованных детишек, зовущих себя самураями… Посоветовал бы этому «кому-нибудь» пойти проспаться. Но Шоё сделал с ним что-то странное. Он и эта его школа. Заставила не только расслабиться, но и перестать думать своей головой. Ведь всегда есть кто-то, кто подумает за тебя. А раз спасать учителя отправилась целая толпа, то что может быть проще, чем плыть по течению? И… вы только посмотрите, куда это завело. Каждый долбанный день он думал о том, что мог бы отправится на поиски один. Но каждый раз находил причины остаться. К тому же, тогда... Шоё отчетливо попросил его позаботиться обо всех. А вместо этого… – Эй! Уснул? Голос, возвращающий в реальность, принадлежит Такасуги. Трудно поверить, но на его лице отчетливо видна тень беспокойства. И чего уставился? Что-то стекает по подбородку. Слюна? Гинтоки распрямляется и проводит повязкой, обмотавшей левую руку, по лицу. Кровь. Прикусил губу и даже не заметил. Косится на правую. Плечо по-прежнему мертво. Совершенно не чувствуется. – Гинтоки-кун, могу я сделать предположение? Кацура опускается на пол и аккуратно кладёт рядом с собой снятое с пояса оружие. Смотрит вопросительно. Но прежде, чем Гинтоки решается кивнуть, Такасуги бряцает своими ножнами. И, уложив локоть на согнутое колено, отвечает за него: – Излагай уже. – Хорошо. Итак... На днях я случайно оказался свидетелем разговора Сакамото с нашим пленником, и из услышанного… получается, что он знает о корабле, который упоминался в найденных Мизуки бумагах. И что этот корабль как раз скрыт в защищаемой им и его товарищами деревне. Можно предположить, что ценность корабля именно в лечебном эффекте… Поэтому его и ищут аманто. Гинтоки моргает. Потом ещё раз. – Гинтоки-кун, когда тебя… держали там… и допрашивали… ты ничего об этом не слышал? Довольно унизительно, на самом деле. Да ещё этот испытывающий взгляд Такасуги – вот-вот прожжёт в нём дыру. – Зура, ты в курсе, что подслушивание – не самое достойное для самурая занятие? – вместо ответа. – Я не подслушивал! Я случайно оказался свид… – О… кстати, - перебивает его Такасуги. – Гинтоки, поделись с классом, о какой такой тайне говорил Сакамото там, в пещере? «Понятия не имею» – такой ответ они, скорее всего, не примут. Гинтоки смотрит на потемневший рисунок на бумаге фонаря, подсвеченный горящей свечой. Странно, но сейчас, после услышанного, кажется, что вот-вот и что-то родится в голове, всплывёт из омута памяти… Что-то важное. Но… не появляется ничего. Кроме воспоминаний о всепоглощающем голоде и отчаянье. О которых хочется забыть. Тем более, что в этих воспоминаниях нет ровным счетом ничего значимого для него сегодняшнего. Наверное, нет. Тряхнув головой, Гинтоки поднимает взгляд. – Чёрт его знает, как всё это связано. Я ничего об этом не знаю. Я просто заставил их отложить мысли о нашем убийстве. Отпустив пленников, мы продемонстрировали своё превосходство. А если учесть, что меня… частенько принимают за аманто… – Пф! – Такасуги откидывается назад, упёршись обоими руками в пол. – Ты заставил их занервничать. Одобрение в его возгласе заставляет скривиться. И обратить внимание на задумчивый взгляд Кацуры, устремленный на собственные колени. – Зура? – Не Зура, Кацура… Мне вот интересно, чего они так боятся? Что придут аманто и заберут свой корабль? – А вместе с ним их здоровую и сытую жизнь, – поддакивает Такасуги. – Вы видели этого «деда»? Интересно, сколько ему лет? Это их озеро случайно не источник бессмертия? – Всё равно, долго это не продлится… Гинтоки не сразу замечает, что произнес это вслух. Такасуги косится на него. Отводит взгляд. А Кацура вздыхает: – Удивительно, как им до сих пор удавалось хранить тайну. Должно быть, корабль упал не так давно… Обернувшись к двери, он вздыхает снова. И поворачивается к Такасуги. – Шинске, отведи Гинтоки к озеру. А я пока попробую с ними поговорить. – С ума сошёл?! – Всё равно надо будет как-то выбираться отсюда. - Пф! – Такасуги рывком садится прямо, пальцы сжимают ножны. – Подумаешь, велика проблема... – Я так не могу, Шинске. Я должен попробовать. – Скажи хоть ты ему! Гинтоки смотрит на резко повернувшегося к нему Такасуги и уводит взгляд в сторону. Поднимает на Кацуру. – Зура… Я до сих пор не думаю, что всё это – хорошая идея… чёрт его знает, что это за источник. Вдруг я младенцем стану? Может, ну его, а?..