Широяша: История Белого Демона

***

– Значит, Канагава… Исида чешет макушку, Кори подкидывает в костёр сухую, длинную ветку, Саниро молча пялится на огонь. Все они прекрасно понимают, что нужно что-то решать, что дальше так продолжаться не может. И Уэда понимает это тоже. – Надо было уходить с Кирино, – уже который раз за последние дни повторяет Саниро с таким видом, словно это не он предложил тогда остаться. Потому что, мол, «переться через половину страны слишком опасно». Исида отворачивается в сторону, он в том возрасте, когда детишки уже начинают звать «стариком», а старики ещё продолжают «мальчишкой». Уэда и Кори младше его лет на десять, поэтому почтительно молчат и ждут, что решит старший. А Саниро – заносчивый юнец, ещё не доживший и до двадцати, сын то ли портного, то ли кожевенника – ведёт себя так, словно слушать надо именно его. – Что с тем молодым воином? Уэда встречает взгляд Исиды и мотает головой. – Дурень решил, что лучше подохнуть. – Я бы на его месте бы так же поступил! – Саниро резко сдвигает ногу и край костра засыпает землей. – И вообще, я… – Заткнись. Уэда уже на ногах, обходит огонь и останавливается, глядя на выскочку сверху вниз. Вообще-то этот малявка, коли его отмыть, да причесать, вряд ли уступит в привлекательности тому глупому самураю, что уже три дня сидит в сарае... Подбросить что ли озверевшим в конец самураям идею? А то уже совершенно достали – то воды им нагрей, то мяса на ужин найди, то бельё постирай… А так и они на время отвлекутся, и с Саниро немного гонор спадёт. Только вот, нет в нём чего-то такого, чем за версту несёт от Кацуры Котаро. Вроде и личико у парнишки смазливое, и плечи пока ещё узкие, не раздались, а взглянешь – и не чувствуешь ничего, а тот самурай, хоть и держит себя с достоинством, но даже в самом простом движении его видна какая-то особенная мягкость. Смотришь на него, понимаешь: нет, не баба, но и не мужик. И начинаешь думать о странных вещах. Типа, действительно ли у него такая приятная на ощупь кожа, как кажется на первый взгляд? И как может выгнуться его гибкое тело, если схватить за волосы и… Уэда вздыхает, прогоняя наваждение. А Саниро продолжает пялиться на огонь. – Мы там погибнем, – наконец заключает Исида. – Раз Кудзё не собирается дожидаться возвращения Кирино или другой подмоги, оставаться с ним – самоубийство. – Значит, ночью уходим? – уточняет на всякий случай Уэда, хотя и так всё понятно. – А самурай? – Если возьмём с собой, тот чванливый ублюдок может броситься в погоню. И не поспоришь. Если долго и пристально смотреть на луну, начинает казаться, что она становится всё больше, приближается и вот-вот упадёт. Хотя на самом деле остаётся далёкой и недостижимой... Костёр уже догорел. Уэда ежится от холода и косится на дверь в сарай – Кудзё только что ушёл, можно навестить пленника и накормить обещанной кашей. Но идти к нему сейчас... только для того, чтобы увидеть в последний раз? Исида прав, брать его с собой опасно, а оставить – значит обречь на смерть. Или на что-то похуже. Из подслушанного разговора ясно, что Кудзё собирается оставить Кацуру навсегда в том сарае, если он его не вспомнит… Но только этот человек не из тех, кто просто так откажется от своих желаний и своей добычи. Перед тем, как покинуть деревню, он вполне может позволить всем своим подчинённым поиграться с телом пленника, а уже потом оставить подыхать. А может это только воображение Уэды. Пальцы ещё помнят прикосновения к его коже, к его губам. Кацура Котаро – невыносимо прекрасное и гордое существо, им нельзя не восхититься. Как и его глупостью. Ибо гордые, да упрямые долго не живут. Если только кто-нибудь их не защищает всё время. А друзья Кацуры бросили его… или это он бросил их сам? Крупный ворон слетает с ветки дерева и садится на край колодца. Уэдо кажется, что глаза у птицы красные и светятся в темноте, но рассмотреть как следует не удаётся – из дома с покосившейся крышей как раз выглядывает вечно молчаливый Кори. Вертит головой по сторонам. Уэда поднимается с кучи хвороста, заготовленного для костра, но так и не пущенного в дело, поднимает руку. И тот исчезает обратно в проёме двери, но уже через минуту появляется вновь, за ним выходит Исида. Последним дом покидает Саниро, мешок за его спиной самый большой и даже в темноте видно сведённые брови на недовольном лице. А луна в эту ночь необычно ярка... Полнолуние. Уэда принимает от Кори свой мешок и бросает последний взгляд на сарай. До рассвета ещё часа четыре, за это время они успеют уйти достаточно далеко, но вряд ли в предосторожностях есть какая-то необходимость – ведь Кудзё точно будет только рад избавиться от их «неблагородного» присутствия. Лес смыкается за спиной, а перед глазами встаёт хрупкая фигурка упрямого юного самурая. Осунувшееся, но всё равно красивое лицо. Поникшие плечи. Решимость во взгляде. И чем дальше остаётся деревня – тем ярче становится образ, и тем невыносимее тянет в груди, словно крюк за ребро зацепился... – Исида-сан. Идите дальше без меня. Старик, чье лицо только-только тронули морщины, останавливается и оборачивается, отставляя в сторону посох. – Решил вернуться? – Просто хочу кое в чём убедиться… Я догоню вас в Намбу. – Только не приведите с собой никого, – бросает недовольно Саниро. Это он о Кацуре? Или о погоне? Не ответив, Уэда разворачивается и пускается в обратный путь. А небо начинает желтеть. Чтобы следить за деревней, не обязательно приближаться к ней слишком близко. Достаточно залезть на дерево повыше. Правда, годы уже не те, да и вес не детский, так что тонкие ветки его не выдержат, но самая макушка ему и не нужна. Рассвет. Один за другим по двору с колодцем пробегают, прижимая к бёдрам мечи, самураи. Ну и что в них такого? Уэда не первый раз наблюдает за ними и всё никак не может понять, чем отличаются те, кто пашет землю, от тех, кто машет катаной. Люди как люди. Есть с подлянкой, есть дурачьё… А честь, о которой они столько талдычат, что это такое? Чем она пахнет? Как её вообще ощутить? Отряд явно собирается покинуть деревню, и их попытки собрать добытые в ней вещи довольно смешны. Вон один пытается увязать котел в тряпку, неужели собирается потащить на себе? Носильщиков и поваров-то нет больше. О, Кудзё. Направляется к сараю. Не рано?.. Уэда заставляет себя дышать ровно. Он ничем не сможет ему помешать, что бы тот не задумал… Снова ворон. Садится на соседнюю ветку и тоже смотрит прямо и вниз. Порыв ветра закидывает листья и мелкие ветки за шиворот. Наконец-то хлопает дверь. Появляется Кудзё. Один. Командует. Его громкий и раздражённый голос доносится даже до Уэды. Самураи повинуются без особой охоты, но выбор у них небольшой, хоть и повстанцы, а приучены к дисциплине. Но волнение Уэды нарастает сильней. Неужели, просто уйдут? Неужели, просто бросят своего? Вроде бы люди, не звери… Но вот, группка из пяти человек отделяется от остальных, прячется за забором, пока те проходят мимо. Нет, такого Уэда не ожидал. Спина покрывается липким потом, но пальцы уже цепляются за толстую шершавую кору, и ствол обдирает оголившийся живот. Оказавшись внизу, Уэда поправляет одежду. А ноги уже несут его в сторону деревни. Почему-то сразу чувствуется, что здесь никого больше нет, только из-за распахнутой двери доносится шум. Не крики, но голоса и возня. Твари. В голове не остаётся ни единой здравой мысли, тело движется само: скинув с плеч мешок и подхватив с земли брошенный котёл, Уэда приближается к сараю. Видит спины. И мелькнувшее в просвет белесое бедро. – А-А-А!!! На рёв оборачиваются сразу трое. Протолкнув в дверной проём взятый за дно котёл, Уэда бросается вперёд всем своим весом. Скрежет о жесть. Значит, кто-то успел выхватить меч. Но двоих он сумел впечатать в стену. Хруст, крик. Кто-то приближается сзади. Уэда знает, что не успеет, готовится к боли… но прежде бьёт кулаком поверх котла, прямо в нос сначала одному обездвиженному самураю, и тут же второму. И вдруг слышит за спиной шлепок и новую ругань. Но прежде, чем обернуться, навешивает двум своим жертвам удар за ударом, ещё и ещё. Если удастся избавиться хотя бы от них… Шелест соломы за спиной, новый вскрик. Отпустив котёл, наконец, Уэда бросает взгляд назад. И видит Кацуру, зажавшего во всё ещё связанных руках чужую катану. Её бывший владелец в спущенных до колен хакама валяется на земле. И тут же Уэда чувствует, как обжигает бок – лезвие втыкается в ребро, соскакивает и разрезает одежду. Бьёт кулаком. Особо не целясь. От себя и в сторону. Лишь бы оттолкнуть. Но самурая отбрасывает ко входу вместе с катаной. Глянув на последнего, застывшего перед Кацурой, Уэда в два шага подлетает к упавшему. Тот тыкает в него снизу катаной, но Уэда уже почувствовал её вкус, уже ощутил его остроту, поэтому хватается за лезвие без страха. Пока ещё остались силы. Пока ещё шум в голове недостаточно громок. Не отпуская катаны, падает сверху, седлает, и кулак правой руки снова и снова опускается вниз, пока лежащий не отпускает своё оружие, пытаясь закрыться. Но поздно. Уже слишком поздно. Эта гнида заплатит за всё. В боку горячо, левую руку жжёт, кажется, пара пальцев болтаются только на коже, так что сжать ею кулак Уэда уже не способен, но чувствует, что сил ещё много. И он бьёт вновь и новь. Пока кости раскроенного черепа не врезаются в кулак. Лязг за спиной смолкает. Беззвучно падает чьё-то тело. Слышно тяжёлое дыхание. И падение второго. Вытащив кулак из кровавого месива, Уэда заставляет себя подняться на ноги. И только потом оглянуться. Кацура Котаро стоит на коленях, опираясь на воткнутый перед собой меч. – Я должен… – самурай еле дышит, – сказать тебе… спасибо? Боль в руке всё острее. Но оторвав собственный рукав, Уэда подходит к спасённому гордецу. И бросает тряпицу ему на рану чуть выше локтя. Она глубока. Но перевязать её одной рукой он не сможет. Дыхание вырывается с хрипом. Вкус крови во рту. Вдруг взгляд поднятых на него глаз застывает, смещается в сторону. Уэда слышит скрежещущий звук. Но уже в следующее мгновение раскалённая сталь вгрызается в спину. Проходит насквозь. И вырывается из груди. Но прежде, чем упасть, Уэда видит, как Кацура вырывает катану из земли – и над головой проносится резкий, гулкий звук. Словно лопается толстая, натянутая жила. Сразу за ним – хрип. И сверху брызгает кровь. – Ты… Уэда, зачем?.. Дышать не получается от слова «совсем». Холод заставляет онеметь руки и ноги. Он даже не почувствовал, как упал, просто прямо напротив вдруг вынырнул потолок. Но зато боль становится чуточку меньше. – Намба… Мои друзья… ушли туда… ты... вы тоже… Глаза на склонившимся над ним лице огромны и прекрасны. Кацура разлепляет шелушащиеся губы, но Уэда не слышит ни звука... Неужели, оглох? Но нет, со второй попытки у самурая получается задать вопрос: – Где Кудзё? Зачем он ему? Хочет отомстить?.. – Кана… – язык еле ворочается во рту, – гава… – Благодарю тебя. Благодарит он… Если подумать, как глупо… ну поимели бы его, спасти можно было бы и потом… Но как же хорошо, что удалось помешать этим тварям… А теперь кажется, что солнечный свет становится всё тусклее. Вот она – смерть. Наверное, то же самое чувствовал его брат, провисевший на кресте двое суток и проткнутый из милости стражником. И его жена, покончившая с собой после того, как над ней надругались... Ничего, это всё ничего... скоро он встретит их вновь. – Не… раз…брасывайтесь… своей жизнью… Кацура...-сан… Услышал ли его самурай? Ответил ли? Тишина заползает в уши, Уэда больше не видит его лица. И ничего больше не видит. *** На губах Уэды пузырится кровь, однако, кажется, что мужчина пытается улыбнуться. Но тут его тело пронзает судорога, словно все мышцы напрягаются разом. Но вот уже расслабляются... Руки Котаро всё ещё связаны, но он всё равно опускает ладонь на устремлённые в пустоту глаза. И опускает Уэдо веки. В груди образуется пустота. Его спасли. Но почему? Уэда был знаком с ним всего ничего… Да это даже знакомством-то назвать сложно. Что-то ловит сердце в петлю, тянет вниз, к животу и желудку. Котаро чувствует подступающую к горлу тошноту. Опять кто-то погиб из-за него. Этого не должно было случиться! Но вот он, Уэда, лежит сейчас на земляном полу и уже не дышит. А его широкие плечи почему-то кажутся ещё шире. Это всё потому, что Котаро не сдался? Потому, что не слушал его? Чёрт подери, он даже не спросил откуда Уэда, есть ли у него семья… И теперь не сможет ничего им сообщить. Один, два, три, четыре... пять тел. Это те же самые люди, что пытались поиметь его с самого начала. Нужно было убить их ещё тогда. А потом, выйдя наружу, не опускать оружие и не колебаться. И почему он не пошёл тогда с Гинтоки? Почему решил остаться? Потому что Шинске решил уйти. Потому что Котаро устал чувствовать себя зависимым и слабым. А ещё потому, что хотел побыть среди других людей... Тех, кто его не знает. И о том позоре. Среди самураев. Нет, надо было вспомнить слова учителя, а теперь они подтвердились самым поганым образом: право рождения ничего не решает, как и подаренный кем-то статус. Если душа черна, о бусидо не может идти даже речи. Хочется лечь и закрыть глаза. Игнорируя холод и голод. Но Уэда прав – бросаться жизнью не стоит. И Котаро заставляет себя поднять руки и, прижав их верёвкой к лезвию воткнутой в землю катаны, провести с нажимом вниз. Катана кренится, грозя упасть, но лезвие острое. И запястья уже свободны. Взгляд падает на тряпку – оторванный рукав Уэды. Подняв и обвязав им предплечье, Котаро встаёт, глубже вогнав в землю меч, и добирается до дверного проёма. Солнце режет глаза, ноги дрожат, затылок залит чугуном, но чем дольше он стоит на месте, тем хуже. Ему нужно к колодцу. Земля холодит, а мусор колет босые ноги, ветер забирается под порванное кимоно, волосы липнут к шее и лицу, и пальцы всё время мажут, пытаясь подцепить и убрать их. Только с пятого раза Котаро наконец-то стаскивает закрывшую правый глаз прядь. И видит у колодца мешок с пришитыми петлями, чтобы носить за спиной. Кто-то забыл? Нет, сначала вода. Ведро летит вниз мучительно долго, а чтобы поднять его наверх, приходится потратить почти полчаса – ржавая ручка поворачивается тяжело, а если тянуть за верёвку, та то и дело выскальзывает из пальцев. Выпить слишком много Котаро себе не позволяет. Поднять ведро над головой сил просто нет, поэтому выплёскивает остатки на грудь. Замирает, прислушиваясь к холодящему кожу ветру... и уговаривает себя, что осталось совсем чуть-чуть – лишь добраться до мешка. Два, три шага. И земля уходит из под ног, бьёт по коленям и выставленным перед собой рукам. А узел на мешке тугой, но внутри точно есть что-то съедобное. Котаро вгрызается в него зубами, пытаясь уже не столько развязать, сколько разорвать. И ткань наконец-то трещит. И на сухую траву у колен вываливается несколько печёных картофелин, кремень, тщательно свёрнутая ткань, обмотанная верёвкой. Расправившись с едой, Котаро подкладывает этот узел под голову и засыпает прямо на месте. Будит его холод – он идёт от земли, окутывает тело. Зубы стучат, сердце гулко бьётся в груди, пальцы, кажется, не разогнуть. Шея затекла, глаза слиплись. Но в целом – это лучшее пробуждение в его жизни. Правда, снова хочется пить и есть. Еды нет, но колодец-то рядом... Однако, на этот раз Котаро сначала разводит костёр. Кто-то заботливо приготовил целую кучу хвороста, заметь он её раньше, дополз бы до того, как заснуть. Сил пока ещё немного, но, когда Котаро идёт обратно в сарай, его почти не шатает. И когда кидает горящую ветку на холм сырой соломы внутри. И когда подбирает котёл и достаёт из земли катану, и когда выходит наружу, а следом за ним в вечерний воздух врывается едкий дым. Из-за влаги солома горит неохотно, трещит и нещадно чадит. Но от этих звуков становится почему-то легче дышать. Правда, ровно до того момента, как воздух наполняет запах горящего мяса. Стараясь не смотреть на пылающий сарай, Котаро подвешивает котёл над костром, выливает в него воды из ведра. Приносит ещё. И когда та закипает, сливает часть в новое ведро с холодной водой, и, раздевшись догола, начинает тщательно мыться. И чувствует, как тело постепенно возвращается в норму. Даже голова перестаёт кружиться от наклонов и резких движений. Целый час Котаро сидит у костра и смотрит на огонь, попивая горячую воду и дожидаясь, пока высохнут волосы, а тело прогреется так, чтобы изгнать поселившуюся во время сна внутри промозглую сырость. Но сарай ещё ярко пылает, когда он заливает костёр остатками воды и когда присматривается к следам во дворе. И когда выходит из деревни. – Значит, Канагава…