Сломанный панцирь

Святое дело. Бардак на запойной тяпнице начался с невинного вопроса. - А зачем Куроцучи-тайчо маска? – не подумав, поинтересовался новенький из одиннадцатого. Услышавшие вопрос приутихли, а потом Хисаги, спрятав коварную ухмылку, подал голос. - Хочешь знать? – вкрадчивым тоном спросил он, - Ты правда это хочешь знать? - А.. а что? – новенький, запинаясь, спал с лица, - Это какой-то секрет? - Это жуткая реальность о наших капитанах! – страшным шепотом поддержал разговор Абарай. - Вашего и моего? - Нет! Твоего и Куроцучи-тайчо. Так ты правда хочешь знать? Новенький замялся, но в его отряде храбрость чествовалась на втором месте после силы, поэтому отказываться было не понтово. - Да! – вызывающе глянул он на красноволосого лейтенанта, и даже держал взгляд аж две секунды, прежде чем скромно опустить к земле и добавить почтительно, - Сенпай. - Напросился сам, так и запишем, - бодро отозвался Хисаги, заставляя снова вздрогнуть. - Г-где записать? - В некрологе. Или в больничной папке, это как повезет. - Внимай же, - громко начал Абарай повествование, - История эта произошла еще на заре.. - Человечества? - Не перебивай! – рявкнул Абарай, - На заре появления Кенпачи-тайчо. В те времена Куроцучи-тайчо не носил еще маску, а капитан самого сильного отряда искал достойных соперников. Он вызывал на бой всех капитанов и лейтенантов, по одному и всех скопом. Кто-то соглашался.. - И где они теперь? – потусторонним тоном спросил незаметно сидящий до поры Кира в горлышко пустой бутылки. - .. кто-то вежливо отказывался, но был среди них один, который посмел высмеять вызов Кенпачи-тайчо! Новенький онемел от священного ужаса. Высмеять вызов? Кенпачи-тайчо?! Да какой самоубийца.. - И это был Куроцучи-тайчо! – зловещим голосом сказал Абарай, сверкнув для пущей эффектности глазами. У новенького по спине заструился холодный пот. Довольный, Абарай еще сильнее понизил децибелы, уже практически шепча. - Кенпачи-тайчо выслушал оскорбления, и молвил: «Раз не хочешь ты сражаться как воин, получишь ты, как вшивая собака!». - И избил того, - закончил за рассказчика Хисаги, плоско закончив душераздирающий рассказ. Новенький хлопнул глазами. Потом еще раз. - Эмм.. и все? – робко спросил он. - Ты не понял, - добро улыбнулся Кира, - Кенпачи-тайчо так избил Куроцучи, что выбил ему все кости из лица! - А в одиннадцатом отряде появился слух, что если разозлить капитана, то он сделает это снова, уже с тобой. И будешь с нарисованными зубами ходить, как капитан двенадцатого. - Поэтому одиннадцатые из кожи вон лезут, но от драк не отказываются, - добавил Кира, - Никогда. - И тебе не советуем, - забрал наконец эстафету обратно Абарай, - Это я тебе как бывший кенпачевский говорю. - Куроцучи-тайчо себе, по слухам, все тело переделал после произошедшего. Только лицо уже не мог, поэтому и ходит в маске. И с Кенпачи-тайчо грызется до сих пор за поруганную, - Кира запнулся, - часть тела. - Тост! – оживился Хисаги, - За хороший мордобой! - Канпай!!! Троица оставила запуганного духа в покое с чувством выполненного долга и вернулась к выпивке. Поиздеваться над новичками было святое дело, с ностальгией подумал Ренджи, которого когда-то тоже охотно потчевали отрядными страшилками. Впрочем, кто знает? В каждой шутке есть доля правды. Но когда эта доля касается Куроцучи, лучше эту правду не ворошить, напомнил себе мысленно Ренджи и осушил чашку. Забытый новенький стучал зубами, пока они еще есть, и думал о том, может ли Кенпачи-тайчо избить так, что шинигами станет медузой весь. Почему-то с легкостью верилось, что может. - А почему тогда у Комамуры-тайчо.. - новенький сам себе захлопнул рот, огляделся по сторонам заполошенно, и выдохнул. Не услышали. И сочувственно посмотрел на Ибу-фукутайчо, храпящего в недрах закуски. Решимость. Ренджи знал, что шансов у него не больше, чем если бы на его месте было самая настоящая обезьяна. Он даже представлял себе собственный занпакто вместо себя перед своим наваждением: представлял, как наваждение ровно отказывает, не меняясь в лице, как приподнимает тонкую бровь в едва заметном удивлении и равнодушно отворачивается, как столь же равнодушно приказывает слугам убрать недоразумение, ибо оно не стоит того, чтоб самому мараться, как.. да меносы подери, было столько вариантов! Наиболее удачным он считал тот, где его в ответ убивали – искренний ответ с хоть какой-то толикой эмоций. Сука надежда обещала нечто большее. Поэтому подтачиваемая нерешительность сдавала последние позиции. Он давно к этому шел. Летел, как летел вместе с сорванной дверью академии в день выпуска. Пёр напролом, не скрывая цели. О да, его наглость будет оценена в очередной раз. Он сделает это завтра. Когда протрезвеет и приведет себя в порядок перед см.. признанием. А пока.. В баре, отделенная секция. - А как вы сами? – уже очень хороший, спросил лейтенант шестого отряда у собутыльника, вылив предварительно на него все свои мысли, домыслы и непомерные амбиции. Хороший попался ему собутыльник. Слушающий. А по виду и не скажешь. Впрочем, здесь свои тараканы бегают, и по слухам, очень похожие на его собственные, так что, может, нашлись два одиночества, подумал Ренджи. Ни стыда, ни раскаяния в пьяной исповеди он не чувствовал, и это или симпатия к схожей ситуации, или вино. - Я не очень хороший пример для подражания, Абарай-кун, - ответил тем временем капитан восьмого отряда, отрешенно глядя в глубины плескавшейся жидкости. - Но разве вы с Укитаке-тайчо не.. - Ренджи замял рвущееся слово, - ну, не вместе? - Это только слухи. - Да ладно! Видно же, как вы вместе и как вы смотрите на него, да и он тоже.. Инстинкт самосохранения у Ренджи был, несмотря на разуверения в обратном. Но учитывая завтрашний день.. видимо, помер заранее. Кёраку перестал раскачивать бутылку, и вместо ответа присосался к открытому горлышку. Ренджи с уважением следил за быстро исчезающей жидкостью. Кёраку допил, стукнул звонко бутыль о поверхность стола донышком, заказал веселым похабным тоном у официантки продолжение пьянки и, когда продолжение принесли, зазвал Ренджи на «брудерштраф». - Боюсь, у меня ситуация не намного лучше твоей. Осоловело взглянув после четвертого «штрафа» на собутыльника, Ренджи включил на секунду автопамять. Собственный вопрос прозвучал в голове, напоминая, какого меноса несет его собутыльник, и Ренджи в ответ пьяно загоготал. - Да ладно! – почти внятно неверяще воскликнул он. Кёраку не повелся. - Вот почему ты Бьякуе не признаешься в своих чувствах к нему? – перевел он стрелки. Ренджи задумался, снова включая автопамять. - Убьет, - заключил он после паузы, - Или еще хуже, окатит презрением и откажется от моих услуг как лейтенанта. - То есть ты боишься последствий. - Ничего я не боюсь! – ощетинился Ренджи, и, помолчав, добавил, - А вы что, тоже чего-то опасаетесь? Я бы точно признался, будь я не я, а он не он. А вот как я, и с ним, это же совсем другое! - Сомневаюсь. - Ха! – горько хмыкнул Ренджи, даже слегка трезвея от воспоминаний, - С одной стороны аристократ, благородный клан. С другой босяк руконгаец непонятного происхождения. Пройдет и не заметит. Исчезну если, то всего лишь пришлет запрос на нового лейтенанта. А я же его люблю. Понимаешь? Я люблю, а он не знает. А когда узнает.. ну, ты понимаешь? - Ты не представляешь, насколько, - нехарактерно мрачно отозвался Кёраку, наливая по шестому «штрафу». Уже почти готовый, Ренджи пошевелил языком, с трудом рождая слова. - Но Укитаке-то тя любит. - Любит. Как друга. Ренджи замахал головой так, что алый хвост окончательно потерял резинку. - Нее, - промычал он противоречаще, прежде чем бухнуться лбом о поверхность стола, не в силах больше держать голову. Сквозь туман он договорил. «Сильнее. Вас друг без друга не представить. А он меня пошлет, точно пошлет... ну и плевать, что пошлет! Я все равно добьюсь!» Кёраку не слышал мысленно договоренную поддержку своего готового собутыльника. Он посмотрел на храпящее тело, последние две бутылки, и решительно присосался к первой. Не оставлять же! Тем временем, Джууширо отмер, и неуверенно оглянулся на спутника. Кучики Бьякуя невидящим взглядом прожигал пространство. Джууширо положил ладонь ему на плечо, и Бьякуя, вздрогнув, скинул руку, и быстрым шагом пошел. Джууширо прикрыл так до конца и не открытую дверь, и направился следом вместо того, чтобы зайти в комнату к двум алкоголикам, как он собирался вначале. То, что он случайно подслушал, не могло быть правдой. Если бы это не говорил Шунсуй. Жестокость в воспитании аристократов. Много-много лет назад, когда он был самоуверенным юнцом, была совершена ошибка – он поверил, что сможет жить, как ему хочется. Смеялся при упоминании правил, которые были по его мнению устаревшими и ненужными. Смеялся над наставниками, которые пытались учить его «неправильно». Его, будущего главу клана, ныне наследника! Да, самоуверие разливалось, как всё подливаемый чай из переполненной кружки. Он думал, что нарушение «глупых» правил сойдет ему с рук. Мечтал, как изменит все эти глупости сразу, как станет главой. А потом он встретил ее. Женился на ней, опять вопреки всем правилам. И опять мысленно смеялся над глупыми наставниками и закостеневшим в глупостях дедом. Он снова доказал, что их правила не для него, снова выиграл! А потом она заболела. Ей становилось то лучше, то хуже. Он стал заботиться о ней. Сначала, как долг мужа перед женой. Но потом он познал беспокойство. Познал привязанность, которая подверглась угрозе. Познал не только ответственность, но и нечто большее. Ее болезнь их сблизила. Они все чаще проводили время вместе, все ближе узнавали друг друга. В какой-то момент он понял, что дело было уже не в первой влюбленности во внешность, и не в нарушении правил. Он полюбил ее, и начал стараться добиться ее любовь в ответ. Стало недостаточно, что она видела в нем господина и мужа. Он хотел быть любимым. А потом она умерла, и мир исчез. Лекари говорили, что проблема оказалась в разнице силы рейацу, но он надеялся это преодолеть. Он хотел реже быть рядом, но она впервые ему возразила. Она хотела, чтоб они были вместе, несмотря на опасность. И он научился прятать свое рейацу, контролировать вспышки. Казалось, что это стало помогать, и здоровье пошло на поправку. А потом всего за сутки... Это была его вина. ОН ее увидел. И этим приговорил. Пять лет он винил себя. Пока на смертном одре дед не рассказал правду. А правда была в том, что никому не понравилось, что у будущего главы великого клана женой оказалась простолюдинка. И это исправили. Сначала ему стало смешно. Но засмеяться почему-то не получилось. Он не мог поверить, что они сделали. Что сделал дед. Что ОН так и не заметил, как их терпение ЛОПНУЛО. Ее смерть действительно была его виной. Виной гораздо глубже, чернее и холоднее, чем попытки преодолеть несовместимость. Она умерла из-за его самоуверенности. Умерла, будучи в глазах окружающих неподходящей игрушкой заигравшегося в своевольность юнца. Который верил, что нарушение правил никогда его не заденет. Его и не задело. Вместо этого умерла она. И он поклялся, что никогда больше не станет причиной еще одной смерти. Никогда больше. Став главой клана, он не изменил ни одного правила. Опасаясь ошибиться, он нашел выход в следовании тому, что раньше не терпел. Дед добился своего – он стал идеальным главой. Время не принесло облегчения. Когда появилась Рукия, ее еду проверяли, даже несмотря на то, что он вышиб из поместья всех, в ком был не уверен. Но он все равно старался не дразнить судьбу. Кто знает, как повели бы себя ОНИ, если бы посчитали, что введение в клан еще одной простолюдинки не является лишь формальным выполнение клятвы. Она была так похожа! Совершенно другой, но пустота отзывалась болью. Нет. Никогда больше. Никто не станет мишенью его глупости. Чуждые чувства Кучики Бьякуя зря надеялся, что его лейтенант никогда не соберется с духом признаться. А стоило бы задуматься, знал же, что шинигами, сам захотевший служить у него лейтенантом, должен иметь не только крепкую нервную систему, но и отменную волевую решительность привести свои мечты в реальность. И не помешает этому ни карьерные стены, ни безэмоциональная маска начальства. Когда он обдумывал вероятность признания, то собирался в этом случае ответить отказом. Собирался. Почему же сейчас медлит? Глаза Бьякуи слегка сузились в сомнениях. Он сомневался. А Абарай Ренджи, стоявший перед ним по струнке, ожидал приговор. Утром накануне. - Не знал, что ты и чай пьешь, - удивленным тоном произнес Хисаги. Сидевший за столом Ренджи со стуком поставил чашку. - А что, мне только саке к лицу? – вызверился он, - Или может вообще я обязан один самогон хлебать на завтрак, обед и ужин? - Эй, эй, полегче, какая муха тебя укусила? - Не твое дело, - Ренджи снова взял в руку чашку, но делать глоток не спешил, - Откуда такое мнение, что раз из трущоб, то безнадежно тупой и обезьяна? А я может только выгляжу так, а сам хокку составлять люблю, и.. – споткнулся он на слове, - и всякое такое. - И чай пить вместо водк.. воды, - кивнул Хисаги, решивший не спорить, когда унюхал жуткий запах перегара. - И чай, - кивнул Ренжи, - Цветочный. - Потому что раскрывшиеся бутоны выглядят эстетично? – сделал попытку попасть пальцем в небо Хисаги. - Потому что цветочный можно не только выпить, но и сожрать, - ответил Ренджи, задумчиво глядя на дно чашки. - Ясно.. - смысла Хисаги тоже решил больше не искать. - Ничего тебе не ясно, - Ренджи снова поставил чашку, и с неожиданной болью в глазах посмотрел на него в упор, - Это не ты по самое не хочу запал на аристократа, у которого в крови презрение ко всему простяцкому. Я все: и забыть пытался, и из кожи лез, чтоб выслужиться, а он – ноль внимания, тонну презрения. Изредка хвалит, как зверушку, но хоть раз посмотрел бы. Но нет – наши глазки на всякую гадость руконгайскую не смотрят, отвалиться могут! Хисаги взял чашку и понюхал. Да нет, чай. Неужели еще не отпустило? Или чай.. фирменный? С цветочками, с грибочками, как любили делать еще до Академии и бытия шинигами? - А с кем ты тут пил? - С Кёраку-тайчо. Ситуация слегка прояснилась. В голове до этого не укладывалось, что такой батареей можно опохмеляться, а потом и чаек хлебать. Но если после Кёраку-тайчо, то Абараю еще повезло проснуться не под капельницей. - Пойду и прямо сейчас!.. – со звоном чашек и бутылок подскочил Абарай. - Прямо сейчас тебе надо проспаться, - поймал того Хисаги за шиворот, - Лучше завтра. - Какое завтра, ты сдурел, мне на службу через час, - с ужасом посмотрело кренящееся тело на Хисаги. - Это ты сдурел, - понял Хисаги всю глубину и толщину проблемы. Помолчал, занятый усаживанием тела обратно. - Тогда готовься к нашему, особому, - объявил он, - Сейчас сварганю. - Не надо особого, я уже пробле.. протрезвел, - попытался отнекаться еще более испуганный Абарай. - Надо, - сурово произнес Хисаги, - Если хочешь дожить до признания. Обратно. Бьякуя мог не опасаться повторения трагедии, тем более что-то глубоко внутри вопило «Соглашайся!». Но теперь он был связан больше, чем наследничеством. Ответственность, ответственность и еще раз ответственность. Как будут смотреть на главу клана, у которого вот такое вот – вторая половинка? Позор. Приодеть и обучить? Но в женщину не переделать. Оставив Рукию в клане, он может ожидать наследника от нее, но приличия.. А если убрать все эти «если»? Почему он хочет согласиться? Этот бесхитростный паренек сам не знает, какую роет себе могилу, а он еще и думает согласиться? Отказать. Ренджи напьется, проспится и поблагодарит за то, что не дал совершить глупость. Ведь так? Бьякуя вспомнил Хисану. Она не пожалела. Наверное, именно это его и колебало. Она – не пожалела. Бьякуя перевел изучающий взгляд на белого лейтенанта. Того видимо потряхивало, но в глазах светился странный огонек. Решимость. - Хорошо. Ответ до мозга Абарая дошел не сразу. А когда дошел, он подумал, что это слуховая галлюцинация. Хорошо? Абарай уже немного по-другому посмотрел на начальство. С дикой радостью, надеждой и чего-то обещающим. - Тайчо! Вы не пожалеете, тайчо! И сбежал. Вроде после признания не так себя должны вести, озадаченно подумал Бьякуя, глядя в закрытую дверь. И почему Ренджи решил, что пожалеть может он? Глупый. Странные, притягательные руконгайцы.