О профессиональной этике

       Когда Чес находит в себе силы подняться на ноги и отлипнуть от стены, он по-кошачьи мягко потягивается и легко поводит из стороны в сторону головой. Не следит ли кто?        Никого вроде бы не видно – но это ни черта не означает. Вампиры слишком здорово умеют прятаться по теням.        Но, паранодальны эти мысли или нет, показывать опасности, что ты о ней догадываешься, когда ты о ней ничего до конца не знаешь – дурной тон. А слуги Молага, несмотря на то, что манеры Интригана оставляют желать лучшего – как и их собственные, по правде говоря - подобного не терпят.       Поэтому можно идти туда, куда идется – главное не насвистывать нарочито легкомысленно. Слишком… подозрительно?       Чес мотнул головой. Опять его клинит не на ту сторону.       Так или иначе, по-хорошему надо бы возвращаться в свой кабинет. Обыкновенно Молаг оставляет перед такими вот экскурсиями досье на клиентов: что бы они хотели узнать и вообще хотели бы, какие условия им лучше предложить, как турист отнесется к самовольному включению в прайс-лист небольшой и дорогой, но прекрасной экскурсии. Обычно Чес досконально изучал эти документы. Они очень многое могли сказать о человеке, зверолюде или мере, если умеешь читать между строк – а Чеса судьба заставила получить это умение уже очень и очень давно. И потому обычно имперец в первый полчаса, максимум – час получал почти безграничное расположение своего клиента.       Жаль, пользоваться им долго никогда не получалось…       Чес снова мотнул головой, отгоняя упаднические настроения, и четким шагом прошел мимо своего кабинета. Данные данными, но что-то чутье ему подсказывает, что воспользоваться ими опять не придется.       Под стук его тяжелых сапог открылась дверь – и в могильный холод самого странного турагентства за все время существования Тамриэля несмело глянуло летнее северное солнце.       Перед всей этой кутерьмой с решающим заказом за все время службы ему нужно кое-что сделать.       На пороге Чес опять с опаской огляделся, тут же, впрочем, признавая, что – зря, абсолютно зря. Заведение, полное алчущих живой крови (за редким исключением) тварей, люди предпочитали обходить стороной. Более того – никого было не заставить даже появиться в радиусе нескольких десятков метров от входа в турагентство – так ужасна (и правдива, хоть и раздута) была слава о корпоративах и банкетах не-мертвых.       Чеса, как единственного живого работника, туда не приглашали, чему он, собственно, был до бесконечности рад.       Хотя, говоря по правде, он не был постоянно единственным живым работником. Иногда, Чес знал это точно, в местной газете давалось объявление о том, что знаменитому турагентству «Fast Travel» требуется неквалифицированный рабочий. Уборщик, посудомойка, впрочем, не важно. Так же не важно, как и пол, сколько лет назад исполнилось двадцать, какие болезни уже перешли в хроническую стадию… За что Чес действительно уважал такие объявления – в них черным по белому значилось, что работа ведется недолго, а также указывалась немалая сумма в септимах, выплачивающаяся в случае «непредвиденной травмы на рабочем месте, возможно, повлекшей за собой фатальные повреждения и даже смерть работника» и тот факт, что останки погибшего возвращены не будут.       А. Ну, еще за то, что совсем детей нанимать отказывались. Добрый, ублюдочный Молаг Бал, который считает, что люди могут пожить!       Чес неосознанно сжал кулаки в кожаных перчатках.       В день прихода такого новенького Чес обязательно брал отгул, и не только он – и ни начальство, ни Серана ничего не говорили по этому поводу. И, когда после дня так себе отдыха он возвращался в свое рабочее место, никакой поломойки или грузчика встречать ему так и не доводилось.       Зато совет директоров в такие дни бывал особенно весел.       Чес вздохнул и быстрым шагом направился в сторону городских ворот.       Впрочем, большинство жителей Брумы, кроме грудных младенцев, было рождено не сегодня и не вчера. И те, кто соглашался на эту работу, прекрасно представлял себе, куда и с какими целями идут и что их ждет в конце.       По секрету Дова рассказывал, что его отец тоже был из таких. Иногда, закрывая глаза, Чес даже представлял его – совсем не старого, двадцати пяти или семи лет, светлого и ужасно похожего на Дову, но кареглазого и с бородой. Как-то странно, что взрослый уже человек (вампир) так бережно хранит воспоминания трехлетнего мальчика, что они легко передаются другим – да только слишком живо выглядели в рассказах сильные, любящие качать первенца руки да небольшая горбинка на носу.       Эти-то сильные руки и сыграли с ним злую шутку – на шахте, где он работал, случился обвал. Многие женщины не досчитались мужей – ему же просто раздробило руку.       С этого момента он стал непригоден в хозяйстве. Стал просто лишним ртом. И небогатая по сути своей семья подошла к черте бедности – несмотря на то, что мать Довы прекрасно ткала, а он, как признался честно и сам, в это же время научился быть тихим, как мышь, и изредка облегчать прилавок на одно яблоко или маленький кусок говядины.       И когда в бесплатной газете попалось злосчастное объявление о найме – он решился.       Дова помнил, как мама плакала, провожая папу в первый рабочий день. Помнил, как она затряслась от чего-то, сдерживаемого внутри, когда он вечером подошел к ней, подергал за рукав и спросил, долго ли еще папа будет пропадать. Помнил, что так и заснул у окна в ожидании.       Вырученных денег матери хватило ровно на воспитание Довура.       Приходя в гости к Дову, Чес чувствовал скрытое, усталое неприятие его матери. Почему ее сын стал таким же, как и убийцы ее дорогого мужа? Почему один человек смог выжить среди кровососов и трупоедов больше суток?       Чес не решался дать ей ответы на этот вопрос. Впрочем, она почти и не требовала. В конце концов, за свою жизнь она смертельно устала – а теперь соседи вежливо кланялись ей при встрече (один из насмехавшихся над судьбой ее сына был загрызен волками, непонятно как очутившись посреди ночи в их логове) и непослушные уже руки могли опуститься спокойно.       Чес болезненно скривился. Это ужасное общество и эта ужасная эра, в которых деньги нужны больше обычного! В чем, интересно, человеческая ошибка? В том, что пустили в свою жизнь даэдра, хотя и сражался против одного такого Лорда великий Мартин Септим?       Имперца перекосило так сильно, что случайный прохожий в достигнутом теперь людном рыночном районе отшатнулся.       Мартин. Септим.       Всесильный бастард, который в самом начале Кризиса Обливиона самолично закрыл кватчские, пожалуй, самые разрушительные в Хронике этого вторжения врата Обливиона. Наследник, который узнал о своей крови совершенно случайно от босого преступника-проходимца, однако, верного короне. Более того, приведшего Неправившего Императора (официальное, утвержденное для летописей именование) к его фактическому крестному отцу и получившего за это нечаянно звание Клинка. Также Хроники упоминают, что каким-то образом именно он отличился в битве под Брумой, но каким - окутано завесой тайны.       Чес издал короткий, но болезненный смешок, заставляя стражника у ворот испуганно сжаться. Чес даже помнил этого стражника – именно он был первым выпустившим его за черту города. Вернее, попытавшимся не выпустить, мотивируя это тем, что выйти может только тот, кто заходил, и вообще какое у Вас дело, имя и покажите документы.       Орсимер заискивающе улыбнулся и поклонился Тому-За-Кого-Заступился-Сам-Молаг-Бал, а Чесу не до того.       Он как раз опять вспоминал о том, что все деяния Чемпиона Сиродила ограничиваются неизвестным по степени участием в битве за Бруму.       "Все же остальное Мартин Септим делал сам", - об этом задумался Чемпион, снося со своего почти занесенного снегом пути очередной сугроб.       Сам собирал все компоненты даэдропоклоннического ритуала, с помощью которого можно было бы понять, что делать-то вообще с угрозой Прорыва. Сам пошел на собрание, описанное в карте, путь к которой был найден по Мистериуму Ксаркса. Сам дважды побывал в лапах Мифического Рассвета, убийц всей его известной семьи, и притом ну вот ни разу не был убит. И, как апогей, сам уничтожил еретичного в своем желании подчинить все Мерунесу Манкара лже-Каморана и, дойдя до Драконьих Огней приблизительно вместе с Дагоном, в тот же момент его и уничтожил.       И все это безумство – самый важный для Тамриэля (а, возможно, и Нирна) на тот момент человек. Драконорожденный, которого надо беречь, как зеницу ока...       Чемпион скалится, задевая рукой полную снега ветку.       - Да, эта версия гораздо лучше показывает, почему Последний И Некоронованный мог не успеть на свою коронацию, не опоздав только к смерти.       А то, что несостыковок многовато – так это не беда. Это только для него, знающего настоящую историю, их многовато. А для основной части населения, которая двести лет назад еще в планах у Акатоша и у родителей, которые, кстати, тоже на свет появиться в большинстве своем не успели, не была, и не важно. История была переписана ровно так, чтобы скрыть самые явные косяки, вроде названных им выше.       Спасибо Окато.       Чемпион прижимается всем телом к до сих пор верному Тамриэлю и Акавири камню, а затем поворачивается – и съезжает по нему в девственно-белый снег, испачканный только его следами, невидяще глядя в небо.       Действительно спасибо.       У Септимов было немало сторонников. Немало у Септимов было и врагов. Окато, верховный канцлер, понимал это как никто, поэтому легко мог предположить, что после его смерти – насильственной ли, естественной ли – начнется всетамриэльская бойня за право отхватить от имперского каравая кусок пожирнее. И буквально через несколько лет у руля какого-нибудь огрызка имперской провинции и Хай Рока будет стоять какой-нибудь Тит Мид или его потомок, смиренно дожидаясь геноцида от Алинора.       Окато был альтмером – но не мог себе этого позволить.       И он обратил взор на место, на которое распад Империи больше не повлияет так явно. На Рейсдан.       Морровинд принял это имя и вышел из состава Империи почти до конца Кризиса Обливиона. Большинство имперских Легионов было уничтожено прорывами тварей Мерунеса, оставшихся вежливо вытурили за пределы страны под достаточно благовидным предлогом - оказанием помощи более пострадавшему Сиродиилу.       Несогласным указали на то, что Рейсдан теперь независимое формирование, и открыли телепорт.       Разъяренная этим шагом Империя все же попыталась направить на мятежный Морровинд войска – да куда там: оказалось, что за прошедшие годы данмеры совершили технологическую революцию.       Стали почти двемерами, при этом не забывая поклоняться Азуре, Боэте и Мефале.       Поэтому сражение за независимость обошлось малой кровью и простой демонстрацией возможностей.       Судя по всему, данмеры действительно просто хотели свободы, несмотря на гибель Хелсета.       Зато их повел великий Премьер – и повел так, что Доминион побоялся забирать власть дома, по крайней мере, официально. Слишком человеколюбива при всем своем противостоянии была политика Рейсдана.       Именно на премьера Окато и обратил свой взгляд, решив, что неплохо было бы создать подобную выборную должность (хоть в Рейсдане выборы, наверное, и были чистой фикцией: Первый Премьер целеустремленно приближался к юбилейному, сороковому переизбранию).       Но как же запретить «сторонникам Септимов» стать Септимам заместителями?       Ответ пришел сам: возвысить династию так, чтобы одна попытка составить конкуренцию их светлому образу стала Общетамриэльским оскорблением.       Уриэль не годился для этого: десятилетие Симулякра, ужасы Иллиака, убийство одного бастарда и наличие к тому же второго не делало ему чести. Официальные принцы не сделали ничего достаточно значимого.       А вот Мартин Септим на эту роль подходил.       И потому через пару месяцев после его смерти, пока слухи о героизме какого-то имперца не разошлись слишком далеко, Клинков и всех причастных к остановке Кризиса поставили перед фактом: никакого Чемпиона Сиродила в природе не существовало. Честь носить доспехи дракона даровалась только шестерым. Мартин начал свое восхождение со спасения той части Кватча и его жителей, которую вообще можно было спасти.       Только статую в Бруме решили не сносить: жители уже успели рассказать всем, что «этот человек спас нас от смерти» и явно не планировали отрекаться от своих слов.       И… это сработало. После гибели Окато от какого-то темного брата никто не пытался при помощи военных действий занять трон Императора, предпочитая относительно мирную грызню в совете за право получить место кандидата в верховные канцлеры и всяческих видов рекламы в надежде получить большую поддержку.       Наверное, второй императорский боевой маг гордился собой после смерти.       Чемпион с мукой улыбается куда-то в пустоту. Нет сомнений, быть забытым – такова его судьба при любом из возможных раскладов. И лучше так, во имя великого блага, чем под пятой совсем недавно обезоруженных до конца альтмерских националистов.       В улыбку вплетается нечто горькое – и одновременно спокойно-светлое. И, почти против воли, губы шепчут одно имя.       Мартин Септим.       Чемпион рывком поднимается, оглядывается в поисках чужих следов (которых не находит), и открывает неприметную дверь Белого Прохода.       Зато никто не осудит Чемпиона Сиродила за затянувшийся поиск даэдрического артефакта. Никто не оценит отрицательно того, что Чемпион Сиродила не успел отдать жизнь за своего Императора при побеге из тюрьмы. Никто и не узнает, что Мартин Септим дал своему спасителю двухмесячный отпуск однажды – и именно это, наверное, его и убило.       Чемпион идет – и не может отделаться всего от одной мысли. Той самой, которая гложет уже два столетия.       Все-таки Мартин умер слишком рано. Особенно для Чемпиона Сиродила и его вины.