Сын северного ветра

Думал ли я, уезжая в почетный плен, что здесь найду то, чего дома мне никто никогда не даст? Свое будущее провидеть не могут даже великие шаманы, а если бы даже и могли, наверно, не стали бы. Я бы точно не стал. Неожиданные удары судьбы горше и тяжелее, но и счастье слаще, когда его не ждешь. А ведь я испугался, увидев его впервые. Высокий, мощный молодой мужчина, с сумрачными, неулыбчивыми синими глазами, он казался высеченным из камня и вокруг него витали незнакомые мне, дышащие холодом духи. Я никогда не видел, чтобы столько духов следовали за живым человеком. Подумал даже сгоряча, что он, наверно, знаменитый северный колдун, хоть и говорят, что их сто лет, как извели служители новых богов. И когда управитель дворца сообщил нам, что одному из нас придется жить с ним в одной комнате, я вызвался сам — кому, как не шаману охранять соплеменников от злобы чужих духов? Но уже при знакомстве, взглянув в его вдруг ставшие растерянными глаза, я понял, что он даже не подозревает о преследующей его нечисти. А когда он сказал, что мое лицо кажется ему знакомым, я понял, что его глаза тоже знакомы мне. Так вот чью душу я отбил у лесного духа весной! А узнав его ближе, я понял, что этот парень одинок так, как мне даже не снилось. Вся эта вереница холодных духов, пожирающая понемногу его жизнь и радость, тянулась за ним с колыбели, а значит, никто не берег его сон, не страдал вместе с ним, когда он болел, не укладывал его спать с собой в теплую, безопасную родительскую постель, когда ему было страшно... Даже когда я погибал в степи от голода и жажды, я не был так одинок, как он — меня любили, меня искали, страдали и болели за меня... Даже в мире духов я не один — у меня есть Олун, есть мой скакун-бубен... Так что сначала я его просто пожалел. Я не мог без настоящего, нацеленного камлания прогнать эту мелкую нечисть совсем, но заставил их держаться подальше от него. И, словно почувствовав, что ему безопаснее рядом со мной, он потянулся ко мне, раскрылся так, как, наверно, не раскрывался никому никогда. Он жил здесь дольше, чем все остальные заложники, целых три года. Конечно, все это время он жил в этом, отделенном от остальных помещений, охраняемом крыле дворца, по сути, в теплой, светлой и удобной тюрьме, но здесь были слуги, те же охранники, многие из которых по-человечески жалели юных заложников и охотно болтали на разные темы. Здесь была большая, по моим степным меркам, библиотека, которую он за три года одолел всю. И он бывал в городе, и в эти ежемесячные выезды по шлюхам, о которых я не мог думать без омерзения, и даже несколько раз - с послами своего отца, которым полагались встречи с заложниками для того, чтобы лично удостовериться в их благополучии. Так что для меня, степного варвара, он был просто кладезем знаний об империи, о столице, и, больше всего, конечно, о дворце и о повседневном быте имперских жителей. Я пытался расспросить его о родине, но он отвечал неохотно. Я понял, что ему это неприятно, и перестал спрашивать, хотя и не понимал, как может быть неприятно вспоминать о своих родных местах. Но нам и без того было о чем поговорить. Чем больше мы говорили, узнавали друг друга, тем больше я его уважал и восхищался им. Соотечественники избегали его, более того, я несколько раз замечал, как они пренебрежительно говорили о нем, когда он не мог их слышать. Из этих подслушанных разговоров, из нескольких случайно оброненных им слов, из своих наблюдений я постепенно уяснил для себя, кем он был. Ультер был старшим сыном князя Ольгера, его законным наследником. Брак его родителей не был счастливым — Ольгер вынужден был жениться на матери Ультера, чтобы утвердить свои права на княжеский венец. Не знаю, какие тому были причины, но, похоже, князь не просто не любил, а прямо-таки ненавидел свою жену и, когда она умерла родами, перенес свою ненависть на ее сына. Вопреки всем приличиям он женился во второй раз на давней своей любовнице чуть ли не на следующий день после похорон первой супруги, и не прошло и года, как у него родился второй сын, а затем и третий. И старший сын, наследник, будущий правитель княжества, стал отщепенцем в собственной семье. Те мальчишки, разговор которых я подслушал, смеялись над слухами о том, в какое бешенство впал Ольгер, когда жрецы Одона, главного северного бога, в очередной раз отказались признать наследником младшего брата Ультера. У меня сжимались кулаки и болело сердце, когда я это слышал. А каково было Ультеру, ведь и до него доходили все эти слухи, не могли не доходить! Да одно только то, что отец, имея двоих младших сыновей, отправил заложником его, наследника, было неслыханным унижением и оскорблением. И при всем при этом от него я не слышал ни одного худого слова о своих родных. Он был молчаливым, замкнутым, недоверчивым, но в нем не было злобы, зависти, желания отомстить, взять верх, доказать всем, что он лучше их. Легко быть сильным, когда ты уверен, что в минуту слабости тебя всегда поддержат и помогут, думал я. Сколько же силы и света в душе у Ультера, раз он до сих пор не озлобился, не окостенел, не перестал искать душевного тепла. Он очень быстро стал нуждаться во мне, и весь первый месяц пребывания во дворце я страшно уставал, разрываясь между ним и своими товарищами. Мне приходилось проводить больше времени с ними, чем с Ультером, и я видел, что он страдает и обижается на меня, но не мог ничего изменить. Ребята боялись всего, они ничего не знали и не умели, сами здешние стены, пахнущие сырым камнем, пугали их, не давали дышать полной грудью. Некоторые из них плакали первые дни, как маленькие дети, и я их понимал. Никогда ничего в жизни не видевшие, кроме степи, скота и родных шатров, привыкшие к воле, к простору, почитавшие главной доблестью мужчины воинскую гордость и славу — тяжело приходилось им, и те их слезы никто бы не поставил им в упрек. Но чужим нельзя было видеть нашу слабость, и я все силы прикладывал к тому, чтобы они побыстрее привыкли и научились уважать себя, несмотря на нынешнее униженное положение. Я учил их объясняться на норэги, рассказывал все, что знал сам об империи, ее законах и обычаях, старался выслушать каждого, утешить и ободрить. Это очень утомляло само по себе, но было еще и другое — первое время я боялся камлать, не зная толком, как устроена здесь жизнь, где и когда можно делать что-то, не боясь быть застигнутым, далеко ли будут слышны звуки бубна... Пока мы не выяснили, что из самой дальней комнаты, расположенной в глухом конце длинного коридора, бубен, если не бить слишком громко, никто не услышит, и что слуги бывают в нашем крыле только рано утром, а днем только подают еду в столовую и убирают посуду, времени прошло достаточно для того, чтобы у меня случился приступ. Хорошо, что это было днем и не в общем помещении. Бедные мальчишки натерпелись страху, удерживая меня. - Никогда бы не подумал, что ты такой сильный, - сказал потом, потирая дрожащие от усталости руки Шертин, восемнадцатилетний крепыш, самый старший и сильный из нас. - На вид вроде соплей перешибешь, а ведь еле удержали, бился, что твой жеребец. Услышав тем вечером в словах Ультера неосознанную ревность и откровенную заботу, я впервые в жизни увидел в своей болезни хорошую сторону — если бы не это, я, может, и не понял бы, что с Ультером нас может связать что-то большее, чем вынужденное приятельство. Даже что-то большее, чем дружба... И когда то, о чем я остерегался думать, чтоб не сглазить, произошло, больше всего я старался не выдать свой страх. Потому что знал — если Ультер поймет, как я боюсь, он отступит и больше никогда не рискнет меня трогать. Я знал, что первый раз нижнему почти всегда больно, как и то, что нижним в нашей паре буду я или пары не будет вообще. А те, кто говорят, что тот, кому пришлось вытерпеть много боли, привыкает к ней, ошибаются, по крайней мере, в моем случае. Мне пришлось вынести столько боли в мире духов, что в обычном, человеческом мире я ее боялся, ненавидел и старался избежать всеми силами. Но я хотел хотя бы раз испытать телесную радость, хотя бы раз узнать, что это такое — быть желанным, отдаваться и обладать, я желал узнать это с Ультером, потому что он нравился мне, потому что он не боялся меня, для него я был только тем, кем выглядел... И, переступив через свой страх, я обрел гораздо больше того, на что надеялся. - Рассказать тебе сказку? - Расскажи, - полусонно отозвался Ультер. Ну погоди, я тебя разбужу... - Ехала с горы повозка, - мои пальцы медленно побежали вниз с сильного плеча, - запуталась в кустах, чуть колеса не потеряла, - взъерошили светлые завитки на груди, - выбралась, да на камень налетела, и тут уж колеса совсем отвалились, - я сжал пальцами розовый сосок, помял, погладил, потом накрыл ладонью, чувствуя, как он затвердевает, а дыхание Ультера перестает быть сонным. - Поехала дальше вниз, по холмам и буграм, - скользнул ладонью по твердому, мускулистому животу, - да попала в лес... ой! Ультер опрокинул меня на спину, навис надо мной - грозно хмурится, но глаза смеются: - Так зачем повозка ехала? За каким таким делом торопилась, что без колес дальше покатила? - Вот зачем, - ответил я, возвращая «повозку» в «лес», - за лесом, говорят, столб волшебный, каменный, все желания исполняет... Ого, не врали, смотри-ка ты, и впрямь каменный! - С тобой закаменеешь, - Ультер шепнул мне в ухо, жарко коснулся губами шеи, ключиц, запустил руки мне под спину, сжал в ладонях ягодицы, приподнимая мои бедра. Я выгнулся навстречу ему, развел ноги... Никогда не привыкну к этому, нельзя привыкнуть - сладкая дрожь бежит по позвоночнику, отдается в острыми иголками удовольствия в затылке, скручивается тугим жгутом, взрываясь наслаждением внизу живота... И я мог никогда в жизни не узнать этого! - Ты ненасытный маленький развратник, - Ультер встал, принес полотенце, обтер нас обоих. Я лежал, безвольно раскинув руки-ноги, лениво глядя на него из-под ресниц. - Уже утро скоро, опять завтрак проспим. Я-то ладно, а тебя скоро ветром будет шатать. И постель вся мокрая, как на ней спать... - Пойдем на мою, - предложил я, не делая ни малейшей попытки подняться, - она сухая и чистая. Ультер, смеясь, взял меня на руки, перенес на мою кровать, лег рядом, обнимая: - В следующий раз на твоей будем, а то каждый раз мою уделываем. А твоя кровать гораздо уже, чем моя, не слишком удобно вдвоем спать... - Хорошо, - согласился я, - все, что хочешь... И успел подумать, засыпая, а ведь правду сказал — здесь и сейчас я сделаю все, что он захочет. Хорошо, что он не знает, что я могу... Хорошо, что он не знает, кто я... - Что, Сиарги, заездил тебя северный жеребец? - парни засмеялись, когда я ойкнул, не слишком аккуратно усевшись на каменный пол. - Кто кого еще заездил, - я пренебрежительно хмыкнул, но все же признал с гордостью, потирая поясницу, - великоват он для меня, ну да ничего, привыкну. - Что, правда, такой большой? А у них у всех ничего так, а как встанет, наверно, вообще здоровый, - любопытно сверкнул глазами пятнадцатилетний Лерги, за что тут же схлопотал подзатыльник от Шертина. - Не вздумай идти проверять, - погрозил он надувшемуся мальчишке, - сам отымею так, что мало не покажется! На тебя и моего хватит! - Но Сиарги... - попробовал тот сопротивляться и сдулся под тяжелым взглядом. - Сиарги — не ты! И Ультер — не все остальные северные щенки! - Ладно, - я хихикнул, не сдержавшись, - у нас поважнее дела есть, чем члены северян. Вот с тебя, Лерги, и начнем. Скажи мне на норэги: «Я думаю, что здесь нечего обсуждать». Лерги тяжело вздохнул и начал отвечать урок. Потихоньку занятия давали свои плоды. Ребята уже вполне могли сказать на норэги о своих бытовых нуждах, теперь мы продвигались дальше, я хотел, чтобы они научились свободно разговаривать. Удивительно, но парни приняли наши новые отношения с Ультером, как должное. Никто не ревновал, не винил меня в том, что связался с чужаком. Скорее, их удивило то, что у меня вообще могут быть такие потребности. Сами они, конечно, никогда не рискнули бы со мной связаться, а чужак есть чужак, если что, его не жалко. А то, что чужак может быть опасен для меня, в их головах, видно, не укладывалось вовсе. Ведь я шаман, кто может причинить мне вред? То же обстоятельство, что в чем-то я оказался обычным молодым парнем с обычными желаниями, только сблизило нас. После того, как мы нашли безопасное помещение, я мог камлать, хотя все же остерегался делать это слишком часто, но достаточно для того, чтобы приступов больше не было. Видения и сны мои большей частью были спокойными, незримо пролетая над степью, я не видел признаков большой беды. Да, грядущая зима обещала быть нелегкой, но духи болезней скота сидели тихо, не кружились в радостном предвкушении, щелкая каменными клювами. И оживления среди духов человеческих болезней я тоже не замечал. Посмотреть на своих родных мне удавалось редко — все же слишком далеко было лететь по среднему миру, а в верхнем и нижнем я еще не слишком уверенно себя чувствовал - но те разы, когда я их видел, вселяли спокойствие в мою душу. Они были живы, здоровы, мать только немного постарела, но это и понятно. Материнское сердце не убедишь, что ребенок вырос и может сам о себе позаботиться... Окончательно убедившись, что моему родному краю пока ничего не грозит, я стал посматривать в другие стороны. Больше всего, конечно, меня интересовало происходящее в Царстве Хис. Оттуда по-прежнему тянуло кровью и тленом, но белый лев все чаще злобно ревел, упустив добычу. Я, как ни старался, не мог увидеть, что, или, вернее, кто оказался не по зубам царственному хищнику. Из приносимых слугами слухов было только понятно, что Золотой город взят, но Великий Царь на свободе и Хис еще не завоеван. Меня удивляло то, как быстро император Ранульф добрался через треть царства к столице, а теперь уже три месяца не может двинуться дальше. Но в подробностях нам никто не рассказывал, а из моих видений ничего больше нельзя было понять. Я досадовал на то, что вынужден камлать скрытно, без полного костюма, без нужных трав, да еще и в каменном мешке, из которого так трудно было выходить душе, но выбора у меня не было. Эх, если бы я мог камлать в полную силу, бродить свободно по верхнему и нижнему мирам столько, сколько нужно... Но пока я мог только то, что мог. Когда мы стали любовниками с Ультером, я первым делом напрочь отвадил от него холодных духов. Теперь я мог это сделать без его ведома, ведь наши телесные соки смешались. И только улыбался, слушая, как он рассуждает о пользе регулярных постельных игр, мол, после того, как мы стали спать вместе, у него прошли и головные боли, и бессонница, и беспричинные приступы злости. Ну, и это, конечно, помогло - молодому парню радость тела всегда на пользу... Еще я хорошо изучил императорский дворец. Блуждать по этому каменному лабиринту, наполненному разнообразной мелкой нечистью, было очень неприятно, но зато несомненно полезно. Дворец был огромен, поначалу я плутал в нем, но постепенно освоился. Парадные комнаты охранялись сильными амулетами, о которых, кстати, нынешние хозяева дворца не имели никакого понятия, считая их просто дорогими украшениями. Но попасть туда я, тем не менее, не мог, отчего сильно переживал — сколько всего бы можно было узнать, побывав на одном-единственном совещании наместника императора с государственными чиновниками! Но в хозяйственных помещениях, гостевых покоях, подвалах, дворах и пристройках я бродил беспрепятственно. Меня поразило огромное количество неупокоенных душ мертвецов в этом здании. Большинство призраков просто неприкаянно бродили по дворцу, каждый раз при встрече искательно заглядывая мне в глаза, но были и те, кто сохранил память и мстил теперь живым за свою несчастливую жизнь и нелепое посмертие. Меня они боялись и к нашему крылу не приближались, но обычных людей могли запугать до сердечных приступов и заикания. С одной из них я даже свел знакомство. Это была молодая женщина, обитавшая в старинном зеркале в дальнем полузаброшенном коридоре гостевых покоев. Если присмотреться, в этом зеркале отражалась ее земная жизнь, так что ее история была мне известна. Была она из тех юных дурочек, которые считают себя неотразимыми и мнят, что любой мужчина должен лечь у ее ног по одному мановению пальчика, а стоит кому-то оказаться более стойким, становятся просто одержимыми, преследуя несчастного, и искренне полагая, что это и есть любовь. Этой девушке не повезло больше, чем другим таким дурехам. Мужчина оказался совсем не благородным, он соблазнил ее, потом бросил, да еще и посмеялся над ней. Не выдержав позора, девушка повесилась на крюке, поддерживающем зеркало. И с тех пор, стоило одинокому мужчине посмотреться в него, она появлялась вместо отражения и протягивала к бедолаге руки. От того, что она была привязана к вещи, в чем-то заменившей ей тело, ее память сохранилась почти полностью, и с ней можно было разговаривать. Говорила она на старинном норэги, но мы друг друга понимали. От нее я узнал о забытом всеми подземном ходе, ведущем за городские стены из одной из комнат, находящихся в этом крыле. Это было поистине бесценное знание, так что я старался чаще развлекать беднягу разговорами, хотя больше ничего полезного она мне рассказать не могла. Жизнь моя разделилась на две половины - днем я по-прежнему был шаманом племени уар, а вечера и ночи принадлежали другому Сиарги — юному, красивому, желанному... Сиарги, избалованному вниманием любовника, ненасытному, игривому, порой даже капризному. Это был счастливый, живущий одним днем, беспечный, нежный и ласковый Сиарги - Сиарги Ультера. Порой, просыпаясь среди ночи в теплых объятьях любовника, я малодушно просил судьбу о том, чтобы эти дни длились вечно... Так незаметно прошла зима. Той ночью я проснулся, дрожа от увиденного сна, и до рассвета пролежал неподвижно, боясь разбудить Ультера, хотя это нелегко мне далось. Все мое существо рвалось в дальнюю комнату, к бубну, и дальше — в мир духов, чтобы побыстрее узнать, убедиться, что это был только страшный сон... Не знаю, как мне удалось скрыть свое состояние от Ультера утром, но, кажется, удалось, он не выглядел встревоженным, когда мы расставались. Выждав, когда он ушел в библиотеку, я пробрался обратно в комнату и собрал волосы с его гребня, и, подумав, взял полотенце, испачканное нашим смешанным семенем. Я собирался спрашивать духов о нем, и ничего не будет лишним, в том числе и доказательство, что этот человек по-настоящему близок мне. Пришедший на зов в образе кота, Олун понюхал волосы и полотенце, подумал, оглядываясь по сторонам, и решительно повел меня за собой. Никогда еще дорога не давалась мне так тяжело, но я шел вперед, стиснув зубы. Наконец, мы выбрались на седьмой верхний круг, Олун повел меня к просвету в клубящемся золотом сиянии и сильно толкнул в спину, так что я упал на колени, лицом в этот просвет. То, что я увидел, ввергло меня в отчаянье. Сон мой оказался не просто сном. Отец Ультера, князь Ольгер Комен, воспользовался тем, что в имперском гарнизоне на острове вспыхнула весенняя лихорадка, и прошлой ночью напал на их крепость. Нескольким солдатам удалось бежать с острова, и теперь по дорогам империи летели гонцы с известием, что княжество Комен нарушило мир. И означало это, что заложник князя Ольгера будет казнен. Я вспомнил свой сон - залитые кровью белокурые волосы, обиженную складку у мертвых губ, остекленевшие синие глаза — это мне предстояло увидеть теперь наяву. Заложников казнили, отсекая им голову на главной площади Нор-Дейра, и других заложников заставляли смотреть на казнь, выстроив прямо возле плахи. Вернувшись в обычный мир, я долго сидел один, стараясь набраться сил и как можно лучше спланировать свои действия. Я не собирался смотреть на смерть Ультера. Я спасу его, и пусть он всю оставшуюся жизнь ненавидит и презирает меня. Он будет жить, и мне этого довольно. Первым делом я подсчитал, сколько у нас есть времени. Получалось, всего ничего. Сегодня вечером гонец должен достигнуть первого имперского города с голубиной станцией. Значит, Ультер должен покинуть дворец не позже завтрашнего вечера, а лучше всего, сегодня же ночью. Я покопался в своих запасах — раньше мне не удавалось с первого раза отвести глаза незнакомому человеку, но сейчас я стал гораздо сильнее, и хорошо, что я взял с собой и амулеты старого Бойдина... Я восстановил в памяти план дворца отсюда до подземного хода — выходило, что при небольшом везении мы вполне сможем туда пробраться незамеченными. Вздохнув, я снова разобрал бубен и положил его и большую часть амулетов в один мешок. Когда побег Ультера обнаружится, наверняка наши комнаты тщательно обыщут. Спрячу мешок в подземном ходе, потом заберу, когда суматоха уляжется. Надеюсь, это не продлится дольше пятнадцати дней... А даже если так, приступ-другой я переживу, ничего. Собрав все, я посидел еще, собираясь с духом. Мне предстояло идти к человеку, который все это время заботился обо мне, баловал, доверял мне, может, даже любил меня, и сказать, что все это время я обманывал его. Что я — не тот человек, которого он знает... И, может, даже и вовсе не человек для него...