Cancer or You

Если бы ты только захотел. Если бы не сломался. Если бы понял, что не все закончилось… Я стою на краю своего мира, который рушится, осколками стекла осыпаясь на горящий лед. В груди что-то сильно болит. Кажется, что легкие разорвались, и у меня внутреннее кровотечение. Я не борюсь с ним, не пытаюсь спастись, не цепляюсь за свою никчемную жизнь. Мне все хуже, и меня начинает выворачивать наизнанку. В воздухе повис стойкий аромат твоей пряной ненависти к моему отчаянию. Грязь, мерзко пахнущая жалость и что-то еще не дает мне забыть хоть на секунду об этих мучениях. Хочется кричать, разрывая эту гнетущую тишину, но силы оставляют мое уже почти безжизненное тело. Я медленно схожу с ума. Тошнота подступает к горлу, и я ощущаю во рту солоноватый привкус крови. В глазах все двоится, я практически ничего не вижу. Резко привстаю на кровати, чтобы не захлебнуться собственной кровью, и чувствую, как сухие губы становятся влажными от слюны и багровых сгустков, вырвавшихся из моих легких. Дышать все труднее, настолько трудно, что мое сознание начинает угасать под грудой скопившегося углекислого газа. Не могу больше разлепить веки и увидеть фото, висящее над моей кроватью. Я всего лишь хотел взглянуть на тебя в последний раз, такую счастливую, солнечную, еще не лишившуюся девичьего обаяния. А рядом стоял он и обнимал тебя за тонкую талию. Вы выглядели, как пара на снимке двухлетней давности, но я знаю, что это не так. Простите, я не смог открыть глаза, просто не смог… Я не помню, как распахнулась дверь, как кто-то испуганно завозился рядом со мной. Все погрузилось в тьму. 1. Месяцем ранее. Луи сегодня был не в духе: впервые с того дня, как у него диагностировали рак ему стало по-настоящему плохо. Он просто не мог встать. Химиотерапия решила, что ходить ему сегодня не обязательно, поэтому он продолжал лежать в постели, обдумывая все происходящее. Как это случилось? Почему именно он, а не его добродушный сосед? Почему теперь он не может встать и пойти на занятия в университет? Почему он должен лежать здесь в одиночестве, легонько поскуливая от накатившей злобы и обиды на весь этот мир? Да ему было действительно паршиво сейчас, но он никому не звонил и не просил о помощи, надеясь, что способность ходить вернется в ближайшие несколько часов. Паника отпустила его после первых минут оцепенения, теперь наступил черед апатии. Где-то на дне сознания в нижнем ящике слева он хранил веру в то, что сможет победить рак, выстоять в этом поединке с болезнью. Но парализованные ноги не могли подкрепить его мечты. Он не плакал, не выл, не рвал свои немного отросшие волосы. Просто принимал реальность такой, какая она есть… Вдруг на тумбочке завибрировал телефон, наполняя комнату до тошноты знакомой мелодией. Он знал ее наизусть, оттого стал ненавидеть, но сменить не решался. От тумбочки до кровати было около метра, и парень не мог дотянуться до нее, не вставая. Луи тяжело вздохнул и начал медленно поворачиваться на бок. Он хотел чуть привстать, но руки в последнее время сильно ослабли. Итогом стало его неудачное падение, в результате которого он приложился об угол кровати. Тихо ругаясь и потирая саднившую руку, он пополз к тумбе. Наконец-то настойчиво звонивший телефон в его руках, и Луи может ответить: — Здравствуй, любимая, — голос предательски дрогнул. — Привет, дорогой. — Ты что-то хотела, Ева? — На самом деле я волнуюсь. Почему ты не на занятиях? Что-то случилось? Ты никогда не пропускал уроки неделями. Просто я… — Успокойся, все в порядке. Я немного приболел, наверное простуда. — Я зайду к тебе сегодня. Может что-то купить? Луи запаниковал. Он не хотел, чтобы Ева видела его таким жалким и опустошенным. Душа напоминала вырубленный лес, в котором сохранилась лишь одна, все еще живущая и растущая, нежная слабость к его невесте. Да, он не сказал ей о болезни, боясь того, что она его покинет. Луи хотел справится с этим сам, а потом через добрых десять лет рассказать за чашкой чая, как еще в двадцать два года пережил рак. Но теперь, когда ему становилось только хуже, и часто перед сном слышал над ухом тихий шепот смерти, парень, наоборот, мечтал отпустить девушку. Она не заслужила такой жизни… Родной голос вырвал его из плена мыслей и вернул обратно в комнату, наполненную солнечными лучами и кружащимися в воздухе пылинками: — Луи? Ты слышишь меня? — волнение чувствовалось в ее словах. — Я думаю, что тебе не стоит приходить ко мне сегодня. — Ты не хочешь меня видеть? — Дело не в этом… Просто мне нужно побыть одному. Связь оборвалась, и он больше не слышал Еву. Это было странно, ведь она никогда так не делала. Первый раз Луи почувствовал где-то под ребром сильный укол, который согнул его пополам. Он лежал на полу, пытаясь притянуть к болевшей груди ослабшие ноги, но не мог. Слезы покатились из его глаз, обжигая впалые скулы. Луи не всхлипывал, но внутри все разрывал ритм бешено колотящегося сердца. Горький осадок появился на языке, настолько приторный, что он не мог просто исчезнуть. Душа сжалась в комок, который был истерзан, испачкан и просто растоптан. Сегодня он впервые пожалел себя. 2. Следующий день. Больница показалась особенно пустой. В коридорах не было никого, и Луи одиноко тащился к кабинету химиотерапии. Курс был только на середине, поэтому сейчас его состояние было оптимальным для этого периода лечения. Ноги все еще ломило после вчерашнего дня, однако напряжение в лодыжках казалось ему куда более приятным, чем их полное онемение. Он подошел к кабинету, не решаясь войти. Волна мурашек пробежала по спине, ломая его волю к жизни. Химиотерапия отбивала у него все желания. Луи набрался смелости и толкнул дверь вперед, проходя в ярко освещенную палату для инъекций. Он был здесь частым гостем уже около двух недель. Медсестра сразу же увидела парня и жестом указала ему сесть, пока она вводила лекарства другому пациенту. Луи заметил сквозь медицинскую маску теплую улыбку Эммы, ставшей уже для него добрым другом. Она была милой женщиной средних лет, у которой был сын почти такого же возраста, как и сам Луи. Он много чего слышал про этого парня: знал, что он учится в одном с ним университете, но изучает литературу и английский язык, знал, что он большой любитель исчезать из дома на несколько дней. Луи никогда, по правде говоря, толком не задумывался об этом парне. Ему было просто наплевать. Но Эмма продолжала с завидным упорством рассказывать о нем, вдаваясь в мельчайшие подробности. Луи просто свыкся, потому что не хотел обидеть Эмму. Он тихо присел в кресло, терпеливо ожидая своей очереди. Когда же Эмма отпустила другого бедолагу, то сразу подошла к Луи: — Привет, дружок, — сказала она, аккуратно похлопав такого непривычно хрупкого парня по плечу. — Добрый день, Эмма. — Как чувствуешь себя? — На самом деле намного хуже… Меня постоянно тошнит, бессонница замучила в последние дни, а вчера отказали ноги, — Луи стало намного легче после сказанных слов, будто он сбросил с плеч непомерную ношу. — Противорвотные препараты никто не отменял, малыш, а вот насчет ног, — она замялась и нахмурила брови, собираясь с мыслями. — нужно поговорить с врачом. Я боюсь, что ты можешь навредить себе еще сильнее. — Скажи, я умираю? Доктор молчит об этом, но и без него я прекрасно понимаю, что мне осталось недолго, и я не знаю, как себя вести теперь, когда… — он не смог договорить и просто опустил голову, вперяя прожигающий взгляд в пол. Ему было трудно принять вдруг навалившуюся проблему. Он не представлял, что сказать невесте, друзьям, родителям, а самое главное, как прожить оставшиеся дни в гармонии с собой и с окружающим миром. Он просто не понимал. — Эй, Лу, все будет хорошо. Люди годами борются с этой болезнью, а ты пару месяцев… — Они все тоже умерли, Эм. Она замолчала. Луи знал, что бьет в ее самое больное место. Пациенты приходили в этот кабинет и уходили, но иногда они просто не возвращались. В душе Эммы все сжалось, она старалась не выпускать скопившуюся там тревогу. Серые смрадные чувства разъедали томящуюся грудь, и она не решалась показать это Луи. Ее сын был не таким: днями он мог не выходить из комнаты и читать книги, согнувшись за рабочим столом, иногда вовсе пропадал на несколько суток. Эмма часто не имела контакта с ним, но никогда не злилась. А в Луи она нашла именно того мальчика, с которым, как ей казалось, у нее было много общего. Эмма боялась, что однажды утром он тоже не придет, и она никогда больше не увидит его лучистых глаз. — Давай сменим тему? — Хорошо. — Заканчивай с дурными мыслями и ложись на кушетку. Луи медленно встал, держась за руку Эммы и аккуратно прилег на кушетку. Медсестра подняла рукава его кофты и начала ощупывать синие, кое-где желтеющие, с фиолетовым отливом гематомы на руках. — Раны стали плохо заживать, Лу. Нужно тщательнее обрабатывать их, иначе мне скоро некуда будет колоть инъекции. Она продолжала водить пальцами по припухшим венам, осматривая каждый участок кожи. — Так дело не пойдет, — она покачала головой, склоняясь ниже и разглядывая его ужасающие синяки. — Сегодня поставим капельницу. Она ушла за ширму, чтобы приготовить все необходимое. Спустя несколько минут началась мучительная процедура поиска вены. Она последовательно вводила и вытаскивала иглу, стараясь попасть в еле видные сосуды парня. — Аа! — вскрикнул Луи, не выдержав этой тянущей боли. Эмма продолжала надавливать на разные участки израненной руки, игла входила и выходила… Спустя десять минут вена была найдена с очень большими потерями. — Не быть тебе наркоманом, дружок, потому что твои вены слишком незаметные, — улыбнулась Эмма, закрепляя пластырем иглу и попутно настраивая капельницу. — Вот и все. — Ничего страшного. Я привык, что с детства с первого раза никто не может попасть мне в вену. — Я буду стараться в следующий раз, — она собиралась выйти, но замерла на пороге. — Может, принести суп из столовой? Тебе тут еще долго лежать, дорогой. Луи не чувствовал голода. Все, что он съедал за день, не усваивалось в его организме. — Я не ел ничего со вчерашнего дня, Эм, — сказал Лу, отворачиваясь к стене. — Поняла. Суп скоро будет, и мне нужно дать тебе противорвотные таблетки, — она ушла, оставляя его наедине со своими мыслями. Он лежал здесь в тихое воскресное утро, получая очередную порцию химии. Что парень его лет мог бы делать сейчас? Просыпаться в постели со своей любимой? Может гулять с другом? Просто готовить завтрак и напевать любимую песенку? Все сложилось не так, как ему хотелось. Внутри что-то оборвалось и гулко упало. Стресс, отчаяние, ложь, которой он обильно кормил близких, застряли комом где-то в горле, сбивая его легкое дыхание. Голова сильно заболела, заставила каждую клеточку тела корчится в тихих муках. Его разъедало изнутри: рак сделал из него беспомощного ни на что негодного человека. Смирение не приходило к нему, и Луи начинал потихоньку закипать от ярости. Он ударил кулаком по постели, глухо рыдая всем сердцем. Глаза были сухими и горели леденящим огнем… Дверь неожиданно открылась, и в палату вошел молодой парень. В руках он держал поднос с тарелкой супа и, кажется, стаканом яблочного сока. Он был неожиданно красив и свеж для этого пропитанного болью и ужасом места. Его зеленые глаза пристально осмотрели Луи, после чего он все-таки приблизился к кушетке, на которой расслабленно валялся парень. — Официант прибыл, сэр, — сказал он, небрежно поставив поднос на тумбочку. — Привет, — прошептал опешевший пациент нагрянувшему гостю. — Уже жалеешь себя, да? — Луи не ожидал такого начала разговора. Парень казался смелым, развязным, может чуть нахальным. — Какое тебе дело до меня? — Просто интересно. Мама часто говорит о тебе дома. Запал ей в душу, Лу, — он приторно произнес его имя и сел на кушетку, отталкивая ноги Луи. — Эй! Мне вообще-то нужен покой, а ты мне мешаешь. Откуда ты вообще взялся, парень? — Я сдавал кровь в соседнем кабинете, и мама попросила меня посидеть немного с тобой, пока она не вернется. Не волнуйся, я не надолго, потому что меня это бесит также, как и тебя. — Меня это не бесит, — фыркнул Луи, откидываясь на подушку. — Просто я положу свои ноги тебе на колени. — Хорошо. Не встретив сопротивления, Луи вытянулся на кушетке. Наконец он посмотрел на лицо парня. Он все-таки был очень красив: шелковистые шоколадные кудри обрамляли его мраморное точеное лицо. Нежно-зеленые глаза напоминали ему свежий газон возле дома его родителей. Да, определенно, он был чертовски хорош. — Тебе помочь с этим? — Луи прекратил бесцеремонно разглядывать этого нахала, указывающего на тарелку с супом. — Да, если можно. Я сам не могу, — свободной рукой он коснулся своей израненной, скованной капельницей ладони. — Что ж… Сейчас, — парень переместился ближе к изголовью и взял в руки ложку. Он стал аккуратно кормить Луи, стараясь не пролить ни капли. — Ложечку за маму, за папу, — ехидно улыбаясь, говорил кудрявый чертенок. — Прекрати, пожалуйста. — Я не виноват, в том, что ты такая размазня, парень. Луи нахмурился, отодвигаясь от него на несколько сантиметров. — Уходи, прошу. — Я не хотел тебя обидеть, но ты знаешь, что я прав, — парень продолжал подносить ложку все ближе к губам Луи, но тот не открывал рот, противясь напору этого молодого человека. — Эй, немного же осталось! — возмущенно затарабанил он, опуская очередную порцию назад в тарелку. — Как хочешь, Лу. Дверь снова отворилась, и на пороге палаты возникла Эмма. От увиденной картины она впала в состояние крайнего умиления, но ее сын все нарушил: он демонстративно поставил тарелку на тумбу и поспешно удалился, даже не попрощавшись. — Не поладили, да? — сказала она, заходя внутрь. Тихо она проследовала ко мне и проверила капельницу. — Не знаю, как это вообще назвать… — Не будем о нем, — прервала меня Эмма. — Ладно, — он снова отвернулся к стене, стараясь забыться. Еще пара минут и Луи впадает в сон.