Я - Захария Комсток

Невозможно для думающего человека жить в таком обществе, как это, не желая изменить его. Джордж Оруэлл 1 Интервью Сегодня в мой новый дом в Вашингтоне пришёл Эд Гейнс — молодой журналист из газеты Delta Mirror. Не так давно прошли выборы, в которых я и ряд моих соратников были избраны в Конгресс. И DM, будучи одним из крупнейших изданий в городе, желало получить информацию из первых рук. У меня не было причин им отказывать. — Прежде всего, позвольте поздравить вас с успехом на прошедших выборах. — Спасибо. — Мистер Комсток, должен сказать, что для человека, впервые в жизни победившего на выборах, вы довольно быстро прыгнули с места в карьер, представив законопроект о Колумбии. Что заставило вас в столь короткие сроки перейти к таким решительным мерам? — Видите ли, я человек действия, мистер Гейнс. Если я даю какие-то обещания, я привык их выполнять. Впервые представленная на Всемирной выставке, Колумбия изначально была частью моей избирательной компании. К тому же, большая часть законопроекта была сформирована в течении последнего полугода, ещё до того, как я вступил в избирательную борьбу. — Похоже, вы многое поставили на успех этого проекта, не так ли? — Безусловно. Вы видели отчёты о наших выступлениях, о роботе Лютесов. И вы можете представить, насколько амбициозны мои люди. — Да, могу. Почти всегда, когда вы говорите о Колумбии, вы делаете упор на то, что это должен быть крайне религиозный штат. Вы также пользуетесь поддержкой ряда религиозных организаций. Что именно заставляет вас, как политического лидера, продвигать её в таком ключе? Вы не боитесь, что вокруг принадлежности Колумбии к религии могут развернуться споры? — Да, я знаю, что в определённых кругах такие споры уже ведутся. И, если честно, нет, не боюсь. Один из ключевых принципов, которые я продвигаю в нашем проекте, заключается в том что у всякого религиозного течения должна быть своя столица. У католиков есть Ватикан, у мусульман — Мекка, у иудеев — Иерусалим. Протестантская культура богата и многогранна, у неё есть множество течений и бессчетное количество храмов. В первую очередь, конечно, здесь, в США. Но, к сожалению, за почти четыре века существования так и не появилось города, в который протестант, будь он хоть мормоном, хоть баптистом, хоть кальвинистом, мог бы совершать своё личное паломничество. Город, который бы объединил всё это культурное богатство во всём его многообразии. Мы сотрудничаем с мормонами из Солт-Лейк-Сити, мы общаемся с представителями разных течений по всей стране и заручились поддержкой баптистской конвенции в этом городе. Так что, я думаю, я имею полное право говорить, о том, что мои заявления небезосновательны. — Да, конечно. А что скажете на счёт ваших политических оппонентов? Вас и вашу партию нередко критикуют за ярко выраженное продвижение правых взглядов. Некоторые считают их крайне правыми. Что вы об этом думаете? — Я отвечу так: я отношусь к той категории политиков, которые не разделяют идеи и убеждения на правые и левые. В моём понимании, есть люди, которые стремятся что-то изменить, и те, которым комфортно в устоявшемся положении вещей. Безусловно, "Основателей" нельзя назвать партией усреднённых взглядов, и это, как я считаю, правильно. Всё, что несёт в себе некую преобразующею идею, автоматически откланяется от центра. Насколько резким может быть это отклонение зависит прежде всего от общества, от того, насколько оно готово к переменам. И я причисляю себя к тем, кто готов к преобразованиям. — Я понимаю, о чём вы. Хорошо. Знаете, много говорят про ваше путешествие по Америке. За год вы побывали в Теннеси, Солт-Лейк-Сити, Калифорнии, Южной Дакоте, Нью-Йорке, Чикаго, а теперь — Вашингтон. И это далеко не полный список. Как вы чувствуете себя после такого пути? Можете ли вы сказать, что он как-то повлиял на вас? — Определённо. О большинстве мест, в которых мы были, я до этого только в книжках читал. Подобный путь — это потрясающий опыт, который сложно передать словами. Я думаю, об этом можно отдельный материал написать. В общем, то, что я видел подтвердило для меня тот факт, что за свою короткую историю Америка создала одну из сложнейших и удивительнейших культур, какую только знала история человечества. И я надеюсь, что Колумбия сможет выразить в себе всю эту красоту и многообразие... 2 Вашингтон Наверное, я никогда не привыкну к жизни в больших городах. Как человек, выросший в маленьком поселении, я с самого рождения существовал в культуре соседствования всех со всеми и взаимовыручки. А в городе ты сам по себе, никем нежданный и не сильно кому-то нужный. А моё ускоренное старение, похоже, только усиливает это чувство потерянности и отчуждённости ещё сильнее. Я чувствую, как депрессия, которая всё это время тихо следовала за мной, всегда будучи рядом, но не привлекая к себе много внимания, сейчас прочно вцепилась в меня, обвиваясь вокруг моей шеи железной хваткой. Я думал, что мне будет несложно вернуться в привычный для себя рабочий ритм. Но я ошибался. Чёрт возьми, как же я вымотан. Документы, договора, файлы, съезды, дебаты... Я чувствую себя запертым в комнате с кричащими стенами, которые пытаются переорать друг друга. За день мне приходится поглощать, обрабатывать и запоминать в десятки раз больше информации, чем среднестатистическому обывателю. Весь этот поток, этот ритм, они подавляют меня. Я прихожу домой и либо падаю на кровать, либо плюхаюсь в кресло и смотрю в одну точку. Похоже, старение сказалось не только на физической форме. Здесь одиноко. Даже сильнее, чем прежде. В общине у меня хотя бы была паства, с которой я мог вести диалог, вдохновлять, толкать к чему-то. А сейчас не остаётся времени практически ни на что, включая партию: вопросы пропаганды и идеологии практически целиком взял на себя Чарльз. Только с ним я в последнее время и вижусь. И то довольно редко. С Лютесами мы вновь порознь. Сейчас они в Чикаго, под крылом у Финка, обеспечивают светлое будущее его компании на ближайшие несколько лет. Пишем друг другу мы теперь гораздо реже. С Финком никакого контакта тоже нет. После того, как он помог мне победить на выборах и дал нам места в парламенте, он просто исчез, предоставив нас самим себе, сказав, что в случае чего мы можем связаться с его помощником. Я его не виню: с самого начала было понятно, что он видит во мне не более, чем свою марионетку, которую можно дёргать за ниточки как угодно. Но ведь можно хотя бы сделать вид, что ему не наплевать?! 3 Как в «Отверженных» Единственной соседкой в двухэтажном доме, снимаемым на деньги Финка, мне приходится Дейзи Фицрой. Следуя своему обещанию, когда мы выехали из общины, я предложил ей взять деньги и документы и отправиться в путешествие на все четыре стороны. Но, как я и ожидал, Фицрой оказалась достаточно разумной, чтобы понять, что едва ли она в ближайшее время найдёт лучшего начальника, чем я, и потому решила работать со мной. Я увидел в девочке довольно необычную для людей её типа склонность к чтению и решил развить в ней этот талант. С одним мной на её долю приходится не так уж много работы. К тому же от того, что она будет грамотной, хуже никому не станет. Сначала это были разного рода учебники и словари. Вскоре к ним присоединилась литература: рассказы, поэзия, научно-популярные и публицистические статьи. Что интересно, она довольно быстро всё схватывала: уже через пару месяцев её кругозор едва ли уступал таковому у типичного американского гражданина. Где-то в середине июня я решил постепенно вводить в её обучение «большую» литературу. В это время я вспомнил об «Отверженных» и решил дать ей почитать пару фрагментов. Самый базовый уровень, отрывки про Козетту и Гавроша. На какое-то время я думал этим ограничиться, но, к моему приятному удивлению, ей так понравились, что она попросила меня дать прочитать ей всю книгу. Я не стал ей отказывать. Иногда по воскресным вечерам мы сидим на веранде и обсуждаем прочитанные Фицрой вещи. Что приятно, в ходе подобных дискуссий не только я разжёвываю ей материал, но и она порой способна высказать мнение, дающее мне взглянуть на знакомые вещи с немного другого угла. И сегодня как раз такой день. — Вы знаете, эта книга заставила меня плакать. Я не думала, что что-то может вызвать во мне подобные эмоции, но когда все друзья и соратники Мариуса погибли, и он остался один, во мне что-то... Щёлкнуло... Вы знаете, это не были сентиментальные девичьи слёзы. Это была злость... Эти люди, молодые ребята, отдали жизнь за свой народ, за дело, в которое они верили. А им никто не помог. Их просто оставили умирать там... как... — Как скотину? — Да, именно так. Разве это то, чего они заслуживали? Они же могли выжить. Они ведь могли победить? — Быть может, такая вероятность и существовала, не стану отрицать. Но факт в том, что революция, показанная в «Отверженных», была довольно импульсивным и не слишком продуманным актом с самого начала. Победили бы они, и что дальше? В общих чертах, количество народа в стане революционеров не имеет решающего значения. Массы есть массы, они ничего толком не решают, а по-настоящему ведёт революцию достаточно ограниченный и зачастую чётко очерченный круг лиц. Скажу прямо, я не знаю ни одной чисто «народной» революции, в успехе которой не был бы заинтересован кто-то с верхов. — Но делают революцию-то люди! Или вы хотите сказать, что тяготы людей, голод, грязь, бедность, гнев — это всё ничего не стоит? Хотите сказать, что такое общество не достойно того, чтобы дать ему отпор? — Я не говорю, что отпор не стоило давать. Вопрос в том, как это делать. Они сделали это неправильно. Просто нельзя перевернуть систему, находясь снаружи. К тому же они, будучи детьми привилегированных граждан, сливками общества, попытались поднять на борьбу низы, что практически сразу обречено на провал. Их конец был предсказуем. Одного энтузиазма для победы мало, нужен фундамент, на котором будет выстраиваться здание перемен. — И тем не менее, вы не можете отрицать того, что они попытались. Пусть неудачно, но они не стали стоять в стороне. Они сделали свой выбор и следовали ему до конца. Разве это не то, что вы уважаете? Я думаю, что ошибки истории порой значат ничуть не меньше, чем её успехи. — Возможно, возможно... Я понимаю твою точку зрения, пусть и не со всем согласен. Возможно, с возрастом ты лучше поймёшь мою... Есть такие вещи, которые приходят с возрастом. — Я понимаю... Спасибо, что позволили прочитать мне это. Кто-то может обвинить меня в том, что я дразню девчонку знаниями, которые никогда не найдут себе применения, но я не хочу так думать. Всё-таки интересно наблюдать за тем, как на твоих глазах рождается личность мыслящая, чувствующая. В конце концов, я никогда не говорил, что Фицрой должна работать на меня пожизненно, быть может, она найдёт своё собственное место в этом мире, я буду только рад. К тому же, просто приятно иметь рядом кого-то с кем можно поговорить, не прикидываясь, что у тебя нет проблем и не сводя разговор к работе. 4 Совещание — При всём моём уважении к вам и вашей партии, летающий город — это чистой воды бред. — заявляет мне Конгрессмен Номер Один. — Вы можете обосновать свою позицию? — спрашиваю я. — Конечно, идея об парящей высоко в облаках утопии под покровительством Господа нашего, которая воплотила бы в себе американскую мечту, очень привлекательна. Особенно с точки зрения народных масс. Однако же с любой другой точки зрения она вызывает немало вопросов... — К примеру: сама идея о возможности построения города в облаках требует пересмотра всего американского законодательства, — подхватывает Конгрессмен Номер Два. — Очевидно, что Колумбии потребуется собственная система законов и регулирования, обусловленная хотя бы её, мягко говоря, нестандартным положением в пространстве... — Одно лишь строительство подобного города нуждается в переработке ряда основ инженерии и градостроения, — продолжает Конгрессмен Номер Три. — Даже элементарные вещи, связанные с "наземным" строительством требуют переосмысления. В воздушном пространстве понятия "площади" не существует. А это значит, что для ведения расчётов, необходимых при строительстве, нам требуются новые единицы измерения. И как же вы прикажете замерять здания, площади, улицы? В кубических метрах? — Город разделён на определённые сегменты, здания не парят сами по себе, а помещены на фундамент, изготовленный на основе летучих атомов, и в рамках этого фундамента вы можете свободно мыслить в квадратных метрах, — отвечаю я. — Я уже об этом говорю не в первый раз, вы должны это понимать... — И, тем не менее, ещё остаётся множество вопросов. Как будет спланирован город? Он же не будет статичным, верно? Какие-то здания будут помещены выше, какие-то — ниже. По какому принципу будет определяться расположение построек? Вы не боитесь, что более высокое расположение отдельных домов может оскорбить чувства тех, кто остался внизу? Или размещение домов будет определяться по социальному статусу их граждан? — Господи, люди, что с вами не так? Высота домов? Кубические метры? Вы это серьёзно? О чём вы, чёрт возьми, думаете?! Мы с вами можем изменить судьбу всей страны. У вас на пороге стоит сама история и просится вам в руки! А всё, о чём вы можете говорить — это кубические метры? Вы это, мать вашу, серьёзно?! — Попрошу не выражаться, мистер Комсток, вы не у себя дома! — прервал меня Конгрессмен Один. — Он прав. Я не знаю, как вы попали в этот кабинет, но если вы здесь, то вам следует знать: наша задача, как правительственного органа, не сделать жизнь в США раем, а не дать всей этой комплексной, многослойной системе, которую мы зовём своей страной, развалиться на части. Колумбия — это очень сложный, рисковый и ресурсоёмкий проект, и мы обязаны знать во что, в потенциале, можем вложить свои голоса. А парящий город, прямо скажем, не внушает особого доверия. — На те деньги, которые требует строительство подобного левиафана, мы можем построить десяток небольших городов, — вмешивается Конгрессмен Номер Четыре. — Или построить огромный развлекательный центр где-то в Неваде и получать от него доход круглый год. Какая же выгода должна быть от Колумбии, чтобы её строительство сделалось для нас приоритетом? — Ящик Пандоры уже открыт, — парирую я. — Технология, способная поднимать города в небо есть, и она работает. Рано или поздно кто-то это сделает. Если это будем не мы, это сделает Европа, Россия, Япония... Неважно, кто, главное, что не мы. У нас есть возможность продемонстрировать всему миру своё первенство на мировой арене. Сколько вложений собрала Всемирная выставка в Чикаго? И как, превзошли ли мы Европу? А Колумбия — это нечто гораздо, гораздо большее. Это американская мечта в её чистом, незамутненном виде. Это то, о чём мечтали наши отцы! Подумайте над этим! — Мы видели ваш макет и читали отчёты о "летающих яблоках". Это, конечно, производит впечатление. Но одного впечатления маловато. Вы же понимаете? Мы хотим увидеть конкретные результаты. Вот когда мы будем наблюдать надёжные, пригодные для эксплуатации конструкции с использованием этой технологии — тогда и можно будет что-либо обсуждать. — Результаты будут. Скоро вы сами будете наблюдать наглядный пример. Я докажу это вам. 5 Письмо из Чикаго Здравствуй, Зак. Я пишу это письмо в короткий перерыв, поэтому не буду затягивать. Жалко, что ты сейчас не с нами: за последний месяц произошло столько всего, о чём бы я хотел тебе рассказать и, главное, показать! То, что мы делаем, — не просто какие-то мелкие разработки, мы здесь творим будущее! Финк, конечно, тот ещё тип, но в деловой хватке ему не откажешь. Он нашёл инвесторов, которые заинтересованы в «летучих атомах». Так на прошлой неделе у нас прошли переговоры с автомобильным промышленником, господином Фордом, о сверхлёгких запчастях, которые, в потенциале, упростят производство машин в разы. Кто знает, может, через пару лет и летающие автомобили станут явью. Более того, как ты сам знаешь, «летучие атомы», по сути, являются мощным опорным материалом. Небольшого объёма этой материи хватает, чтобы поднять в воздух многотонную конструкцию. И Финк намерен использовать это свойство в полной мере. Также на нас обратили внимание строительные компании. Опорные конструкции с использованием этого изобретения на порядок эффективнее любого другого существующего материала. Гигантские цеппелины, многокилометровые верёвочные мосты, башни в сотни этажей – это лишь верхушка айсберга. Возможности, которые перед нами открываются, ещё только предстоит изучить. Поверь мне, двадцатый век будет великой эпохой, которая затмит собой все предыдущие века. И мы с тобой делаем вклад в это время прямо сейчас. Мы изменяем мир. Однако, что я всё о нас, да о нас. Как ты там? Мы тут не даём Финку забыть о твоём существовании. Он, конечно, отмахивается как может, говорит, что всё и так в порядке. Но ты же знаешь, что от нас так просто не отделаться. Недавно он сказал нам, что в следующем месяце он отправляется по делам в Нью-Йорк и будет проездом в Вашингтоне пару дней. Это твой шанс поговорить с ним начистоту, не упусти. Я знаю, тебе сейчас нелегко. Но я также знаю, что, если кто и может потянуть эту задачу, то только ты. Так что не вздумай отчаиваться. А мы уж сделаем всё, что в наших силах. Р. Лютес 6 Истинная вера Сегодня днём, когда я сидел у себя кабинете и перечитывал отчёты за последнею неделю, ко мне пришёл секретарь и сказал: — Господин Комсток, снаружи собрались религиозные демонстранты и требуют, чтобы вы вышли к ним. — Какие ещё религиозные демонстранты? И почему им вдруг понадобился именно я? — Это католики, сэр. И, похоже, их не особо радует концепция Колумбии. — А вы не можете убедить их разойтись? Или как-то их разогнать? Мне обязательно идти к ним на заклание? — Боюсь, что да. Мы не имеем права их разгонять. Оружия у них с собой нет, так что демонстрация формально мирная. К тому же, при малейшем намёке на грубость со стороны Капитолия католическое сообщество Вашингтона поднимет такую волну, что мы потом будем месяц от них отбиваться. Они требуют вас и никуда не уйдут. — Ясно... Сколько их там? — Около тридцати... И, пожалуйста, постарайтесь быть с ними вежливы. — Хорошо. Я сейчас выйду. *** Я вышел во двор и окинул взглядом собравшуюся толпу активистов. Всё-таки их число преуменьшили. Тут человек сорок или даже пятьдесят. Об их "настрое" на диалог можно было догадаться по их плакатам, основная мысль которых сводилась к тому, что я наступил Господу на мозоль. Меньше всего на свете мне хотелось общаться с таким контингентом. Но что поделать? Так что я поправил галстук и пошёл навстречу невысокому сморщенному старику в пенсе, возглавляющему толпу: — Добрый день, джентльмены! Я Захария Комсток. Чем я могу вам помочь? — Здравствуйте. Я епископ Уиллбур Страут, и я представляю католическую церковь в Вашингтоне. Я думаю, вы и сами можете догадаться, почему мы здесь. Вы представляете себя как человека веры и утверждаете, что ваши действия в интересах религиозной Америки? И вы сотрудничаете с рядом протестантских церквей в Вашингтоне. Так ведь? — Да, именно так. — Я не буду сейчас выступать с критикой протестантской идеологии, хотя и мог бы это сделать. Я утверждаю лишь то, что Колумбия не имеет ни к вере, ни к религии никакого отношения. То, что делаете вы — это чистой воды бизнес. И начать тут стоило хотя бы с того, что Колумбия в сущности своей есть ничто иное, как новая Вавилонская Башня. Бог дал человечеству справедливые ограничения, а вы утверждаете, что их можно пересечь усилием человеческой воли, что уже довольно дерзкое и заслуживающие критики заявление. Города не летают, и вы это знаете. Что дальше? Полёты в космос? И, возможно, я бы не выступал против вас, если бы вы не обращались к религии и не использовали в своей риторике религиозные догматы, подтасовывая факты и искажая их значение. Вы их используете, вступая на поприще, которому я посвятил тридцать лет своей жизни. Как и люди за мной посвятили вере в Господа жизнь. И мы не будем молчать. — Что вы от меня хотите? Чтобы я подал в отставку? У меня свой непростой путь, по которому я пришёл к вере в Господа, у вас — свой. У вас нет права судить меня и мою веру. Религиозное начало присутствует в "Основателях" и Колумбии с самого их зарождения. Вы можете это отрицать, но почему вы решили, что можете запрещать говорить нам об этом? — Я хочу справедливости. Чтобы чёрное называли чёрным, белое — белым, а города не летали. Вы претендуете на то, чтобы построить город на религиозной основе. Претендуете на изменение истории. Но в то же время вы игнорируете любые христианские конфессии, кроме протестантской и в частности вашей баптистской церкви. В моей вере ваше псевдокрещение не стоит вообще ничего. И потому я обращаюсь к вам не как к человеку веры, а как к бизнесмену и политику. Колумбия — это город антирелигиозный, не имеющий ничего общего с истинной верой. Я не позволю вам эксплуатировать церковь. И я разверну против вас такую компанию, что вы сами захотите подать в отставку. С каждой секундой мне всё больше хотелось сбросить с себя пиджак, наброситься на этого прилизанного уродца с кулаками и затем пинками гнать до его родной церкви. Но я знал, что именно этого они и добиваются. Они с самого начала пришли сюда для того, чтобы спровоцировать меня и в итоге использовать мой гнев против нас всех. Но я не доставлю им такого удовольствия. — Я вас услышал. Программа моей партии и законопроект о Колумбии уже давно сформированы, и не вам судить, как их менять. Ещё раз повторюсь: у вас нет никакого права судить меня и мою веру. Этот вопрос касается только меня и самых близких мне людей. По счастью, вы в этот список не входите. Надеюсь, мы друг друга поняли. Хорошего вам дня, падре. Только я развернулся, чтобы уйти восвояси и сделал пару шагов, как почувствовал резкий и болезненный удар внизу затылка. Медленно повернувшись, я поднял кинутый в меня снаряд. — Бейсбольный мяч? Серьёзно? Может, вы ещё и биты с собой принесли? В ответ тишина. — Никто не хочет сделать шаг вперёд? Шага ожидаемо никто не сделал. Мрази трусливые. 7 На приёме у врача Моё состояние начинает всерьёз меня беспокоить. Я боюсь, что моя постоянная усталость может быть следствием затянувшейся депрессии. И ещё больше я боюсь того, что это состояние замотанности со временем перерастёт в клиническую апатию, что для меня сейчас подобно смерти. Поэтому я решил выделить свободный час в будний день на то, чтобы пройти медосмотр и понять, что со мной происходит. Не могло же столь быстрое старение не сказаться на моём организме? Меня принимал док Робертс, который в Вашингтоне устроился медбратом в небольшую частную клинику. Слух, зрение, сердце, рефлексы — за полчаса мы проверили практически всё, что можно проверить за это время. — Должен сказать, что все показатели у тебя в норме. Для твоего возраста даже очень хорошо. Такой беглый анализ, конечно, не может дать многого, но я думаю, что твоя проблема из области психологии. В общем—то, в этом нет ничего удивительного, учитывая, с каким объёмом работы тебе приходится сталкиваться ежедневно. Скорее всего, у тебя ещё и недосып? — Да, так и есть. В последнее время я не могу спать больше шести часов. — Вот то-то и оно. Тебе бы взять отпуск, на время уехать из Вашингтона. Побыть в уединении, может быть. Никто же из нас не железный. — Не могу я взять отпуск, Генри, ты и сам это прекрасно знаешь. Я слишком многое поставил на карту, чтобы расслабляться сейчас. Быть железным для меня — не вариант, а самая прямая обязанность. — Но нельзя же вечно крутиться в одном темпе, не сбавляя оборотов. Мы люди, нам свойственно уставать. — Если бы дело было только в усталости... Я постоянно чувствую себя перегруженным информацией. Каждый день, когда я ложусь в постель, моя голова гудит так, словно я за день прочитал десяток книг разом, хотя книги я не держал в руках уже несколько месяцев, у меня на это элементарно не остаётся времени. — Слушай, если тебе нужна помощь психоаналитика, я знаю одного доктора: Френсис Пинчот, он работает в этой же клинике. Правда, у него сегодня выходной, но вот его визитка, — сказал мне Робертс, протягивая карточку. — Можешь записаться к нему в приёмной. Не пренебрегай этим советом, он настоящий мастер. — Спасибо, приму к сведению, — ответил я. — Если же ты хочешь совета врача, то, на мой взгляд, раз ты не можешь приостановить работу и преодолеть усталость естественным путём, то тебе нужно как-то себя простимулировать. И витаминов тут, боюсь, не достаточно. С этими словами он открыл ящик стола и вынул от туда комплект ампул с серым раствором внутри, к которым прилагались шприц и иголка. — Что это? — Кокаин. Есть клиенты, которые ставят этот метод лечения под сомнение, но сейчас большинство ведущих врачей Америки и Европы говорят за применение этого лекарства в борьбе с депрессией и усталостью. Стимулирует он очень сильно, через пару инъекций ты почувствуешь себя другим человеком. — Благодарю, конечно, но пока что я предпочту проконсультироваться у Пинчота. — Конечно, дело твоё. Но возьми пару ампул на пробу. Увидишь, что я прав. — Спасибо. — сказал я, после чего поспешил сменить тему — А как ты сам поживаешь? — Спасибо, нормально. Нашей семье приходится нелегко в новом городе: всё-таки жена и двое детей. Но мы справляемся. Снимаем квартирку, нашли с женой работу. Получаем немного, но на хлеб с маслом хватает. Подумываем отправить детей в школу... К тому же я, кажется, нашёл в этом городе новых друзей. — Замечательно. Расскажешь, кто они? — Да так, собутыльники… Я не пьяница, конечно, но порой вечером пятницы хочется немного выпустить пар. Ну, они и подсели одним вечером, мы разговорились. Они, кстати, тоже увлекаются медициной. — Мило, — саркастически отметил я. Тут я заметил, что Робертс замялся, словно не решался что-то мне сказать. — Хочешь о чём-то спросить? — Слушай, Зак, я давно думаю о том, чтобы выйти из партии. Пойми меня правильно: я не против тебя или твоих идей, но я плохой борец за идею, я вам не подхожу. Всё эти споры, конфликты — это не моё, ты ведь знаешь... — Ты имеешь в виду нападки католиков? Мы с ними разберёмся, поверь, они ничего нам не сделают. — Нет, дело не только в этом. Я мирный человек, Зак. У меня есть работа, жена и дети и я хочу уделять им всё своё время. — Это уход в отставку? — Похоже, что да... Извини, что так получилось, правда. Я был рад помогать вам. — Ничего. Спасибо, что честно сказал об этом. Если чувствуешь, что не готов, тебе и правда лучше заняться чем-то другим, я не буду тебя держать. В конце концов, ты мне, считай, жизнь спас, и я в долгу перед тобой. Если однажды захочешь вернуться — наши двери всегда открыты. 8 Четвёртое июля, как-никак! Чарльз с Омелией живут на шестом этаже высотки в паре кварталов от моего дома. И так получилось, что именно сегодня пришлось подниматься по лестнице. Ещё год назад для меня это было бы сущим пустяком, но высота здания в сочетании с жаром июльского солнца, дали мне в полной мере ощутить, насколько сломан мой организм. Стук в дверь. Минуту спустя меня встречает Чарли. — Привет, Зак. У нас тут лифт опять сломан, уж извиняй. — Да ничего, ерунда, — отмахиваюсь я, запыхавшись. — С праздником! — Проходи. У нас тут уже всё накрыто. *** После обеда мы устроились в гостиной и болтали, попивая красное вино. То же самое, что мы пили в день рождения «Основателей». Внезапно Чарльзу пришла в голову идея встать и произнести тост. — Знаете, я бы хотел сказать большое, искреннее спасибо вам обоим. Омелия, Зак, вы самые главные люди в моей жизни, и вас двоих я бы не променял ни на какие блага мира. Я знаю, сейчас не самое простое время для нас для всех. Но я уверен, что мы добьемся своего, потому что я убеждён в том, что неправильная идея попросту не может победить. А наши идеи не могут быть неправильными, потому что мы пришли строить и давать свободу, а не разрушать. Я верю, что вместе мы сделаем Америку лучшей страной для нас и наших детей. Всё в наших руках. — Золотые слова, Чарли! — сказал я, чокаясь. — Спасибо... Вы замечательные. — ответил он и поцеловал жену. Я равнодушно отвёл взгляд, и случайно заметил в углу комнаты гитару. — Она ваша? — поинтересовался я. — Что? А, это... Нет, осталась от старых жильцов. Жалко, что мы не умеем играть. — Что хотите послушать? — спросил я, взяв в руки инструмент. — О, здорово! Да что хочешь — то и играй. — Что в голову придёт, — прибавила Омелия. — Что в голову придёт, говорите? О'кей... — произнёс я, присев на табуретку. — Тогда слушайте. И пальцы сами собой начали наигрывать старую, давно затерявшуюся где-то в закоулках разума, но очень знакомую мелодию. My Bonnie lies over the ocean... My Bonnie lies over the sea... My Bonnie lies over the ocean... Oh bring back my Bonnie to me! Bring back! Bring back! Bring back my Bonnie to me! To me! Bring back... Bring back... Bring back my Bonnie to me... *** Последующий вечер прошёл довольно гладко, не считая того, что Омелии в какой-то момент внезапно стало плохо, и она заперлась в ванной. — Странно, мы ведь не так много выпили. — Может, она беременна? — предположил я. — Да вроде нет... Не знаю. Её самочувствие в последнее время оставляет желать лучшего. Я не уверен, что мы готовы к ребёнку. — Почему? — Я вижу, как городская жизнь тяготит её. Я чувствую, что она близка к депрессии, но не хочет мне этого показывать. Я хочу помочь ей, но ничего не могу поделать. — Я готов сделать всё, что в моих силах. — Не в этом дело, Зак. Мы с Омелией всегда были в одной лодке, все решения принимали вместе. И за тобой последовать тоже решили вместе. Но в последнее время мне всё больше кажется, что я непреднамеренно вынуждаю её идти за собой, и от этого я чувствую себя виноватым. Я, конечно, не скучаю по общине, но... — Чарли, — сказал я, положив ему руку на плечо. — если бы Омелия не хотела идти с тобой, она бы тебе давно это сказала, поверь. Нам всем сейчас непросто, но сила заключается не в том, чтобы не замечать трудностей, а в умении последовательно и решительно их преодолевать. Первый год в Нью-Йорке мне тоже было нелегко. Я смотрю на вас — и вижу семью. Крепкую, сильную, дружную семью, которая перенесёт любые тяготы судьбы. Поверь мне, Чарльз. — Спасибо... Я надеюсь, что ты прав. — Так и есть. Когда-нибудь всё это закончится, и тогда мы отдохнём, как следует. — Может, даже в оперу однажды сходим... — добавил Чарли с грустной улыбкой. — Обязательно, дружище. Обязательно. *** — Я не знаю, готовы ли мы к такому, — говорю я Анне, упираясь ладонями в письменный стол. — Мы ещё совсем молоды и мы одни в этом городе. Я, конечно, человек веры, но ты мою веру не исповедуешь и ты не обязана... Ты уверена, что хочешь его оставить? — Да. Это наш ребёнок, моё дитя... Если бы я не хотела оставить его, я бы могла ничего тебе не говорить. — Твоя правда... Так что, ты думаешь, мы сможем справиться с этим? Родительский долг — не самая простая вещь на свете. — Я не знаю. Как можно говорить о таких вещах наверняка, не допуская шанса на ошибку? Я знаю лишь то, что сделаю всё, что в моих силах. Я верю в себя... И я верю в тебя. Я убеждена в том, что мы должны держаться друг за друга, помогать друг другу. Мы — части единого целого. И поэтому я жду, что скажешь ты, — сказала она, обнимая меня. — Я думаю, ты будешь прекрасной матерью, — ответил я, поцеловав её. — Зак... Спасибо. *** Поздний вечер. Солнце уже почти закатилось за горизонт, а я сижу в кресле на заднем дворе своего дома, провожая тлеющий закат. Передо мной два бокала вина: один — для меня, второй — для неё. Я знаю, что она где-то там, и я её никогда не брошу. Я никогда не буду один. Сейчас ты не здесь, но, поверь мне на слово, я работаю изо всех сил, лишь бы приблизить нашу встречу. Неважно, сколько времени мне потребуется, пройдёт год или два — и мы отметим четвёртое июля в нашем новом доме, вместе. Я сделаю всё, что для этого нужно. Я заполучу то, чего мы оба заслуживаем. 9 В моём положении Как и предложил Генри, я начал консультироваться у господина Пинчота. На первый сеанс я пришёл с недоверием, так как немного побаивался, что под словом "мастер" подразумевается какой-то сухой "эксперт", со скучающей миной глядящий на пациента как на очередного клиента в очереди с "типичными жалобами". Но, к моей радости, Пинчот оказался довольно проницательным и рассудительным человеком, с которым было на удивление легко общаться. В итоге мы провели несколько еженедельных сеансов. Конечно, это далеко не дёшево, но, по крайней мере, он всегда умеет поддержать разговор и в чём-то даже мне помогает. Можно сказать, он в какой-то мере убедил меня довериться себе. По крайней мере, он стал первым после Лютесов, кто узнал всю правду о смерти Анны без подтасовки фактов. Разве что, без подробностей о последующих событиях. — Спасибо вам, мистер Комсток, — сказал он, после того, как молча выслушал мою историю. — Спасибо, что рассказали мне об этом. Я понимаю, как нелегко вам это далось, но теперь многое встало на свои места. Конечно, мне ещё нужно как следует обдумать всё, что вы сказали, но уже сейчас у меня есть определённые наблюдения и мысли, составленные на основе наших последних встреч. Хотите выслушать? — Да, давайте... — ответил я, утирая глаза. — Вы знаете, мне сейчас немного легче, я думаю мне нужно было выговориться... — Это естественно... Я думаю, вы совершенно здоровы. Поймите меня правильно, ваше состояние очень трудно, и вам, безусловно, нужна помощь. Но это не болезнь. Это абсолютно естественное состояние разбитого и разрозненного духа. И дело тут не только в вашей потере, хотя она и оказывает значительный эффект, — ваша проблема куда глубже. Скажите, вам знакомо такое понятие как "социальная роль"? — Да, что-то слышал. — Социальная роль — это роль, которую мы отыгрываем в обществе. Грубо говоря, маска, которую мы надеваем. В свете вы политик, а я — врач. Это то, как нас видят, и то, что мы есть в рамках общества. Но помимо этого, у каждого из нас есть ещё целый ряд ролей: друг, начальник, подчинённый, отец, сын. Целая галерея образов и моделей поведения. И порой эти модели конфликтуют друг с другом. Простой пример из тех, с чем мне приходилось работать: солдат, прошедший не одну битву и убивший десятки врагов по возвращении на гражданку вынужден снять форму, отложить в сторону ружье и вновь начать жить в социуме. Но как человек с таким опытом пережитого может просто взять и без проблем влиться в общественный ритм? Как? Жизнь в социуме — это ежечасная работа ума и духа. Вы сейчас испытываете нечто подобное. Только за последние несколько лет вы успели сменить целый ряд социальных ролей: рядовой американской армии, муж и отец, священнослужитель, а затем — политика. И это лишь малая часть ролей, которые скрыты за этими четырьмя состояниями. Это четыре совершенно разных, местами противоречащих друг другу жизненных опыта. Понимаете о чём я? — Кажется, да. Но вы правда думаете, что они противоречат друг другу? Мне всегда казалось, что они дополняют друг друга. — Это тоже правда. Но всегда есть обратная сторона медали. Кому как не вам это знать? Нет абсолютно ничего удивительного в том, что вы чувствуете себя разбитым. Ваше сознание разрозненно под грузом того ритма, что вы тянете последние несколько лет. А трагедия, пережитая вами, лишь всё усугубляет. Подобное событие — это всегда удар для личности, нарушающий её былую целостность. То, что вы испытываете сейчас — это естественный процесс, ваше сознание собирает осколки былой личности, выстраивает её заново, оправляясь от удара. — И что мне с этим делать? — Это только вам решать. Я могу консультировать вас, помогать вам советом, но в ответе за себя в первую очередь вы. Со своей стороны, могу сказать, что для вас сейчас самое главное — это переосмыслить свою систему жизненных ценностей, расставить приоритеты. Я так понимаю, ваша основная цель сейчас — построение Колумбии? — Абсолютно верно! — Вы в этом так уверены? Эта цель очень трудная, и я боюсь, что неудача может разбить вас окончательно. Думаете, что завершение этой работы может сделать вас счастливым человеком? — Да, да и ещё раз да! Я сам выбрал для себя этот риск. — Тогда делайте это. Я думаю, сейчас вам как никогда необходимо чувство целостности, завершённости. И я готов предположить, что когда вы завершите эту работу, вы перейдёте на новый этап и станете ближе к тому, чтобы целостность духа, которая вам сейчас так необходима. — Спасибо вам, доктор! — воскликнул я, пожимая его руку. — Я рад, что могу с вами этим поделиться. Спасибо, что понимаете меня. — Это моя работа. 10 Солдатская честь Я шёл с очередного пустопорожнего совещания, когда внезапно встретил в коридорах Капитолия своего старого знакомого. Слейт. Очевидно, он искал меня, и как только заметил, сразу же направился в мою сторону, поправляя свою парадную форму. В какой-то момент я испугался, что он узнает меня. Но, судя по его лицу, он даже не заметил сходства с былым мной. За те три года, что мы не виделись, я постарел лет на двадцать, и даже если у него и были какие-то ассоциации, он бы сам в них себе не признался. — Здравствуйте, мистер Комсток. Я полковник Корнелиус Слейт, Военное министерство. — Очень приятно. — ответил я, пожимая ему руку — Я слышал о вас. — Приятно слышать. Вы идёте на обед? — Да, так точно. — Я знаю один хороший ресторан через квартал отсюда. Давайте пройдёмся. Есть вопрос насчёт Колумбии, который я хотел бы с вами обсудить. Будь моя воля, я бы отказался. Но принимать отказ он был явно не намерен. Да и кто я такой, чтобы спорить с полковником? — Да, конечно, давайте. *** Мы сидели за столиком в тихом углу кремово-белого зала, освещаемого с улицы через огромные окна, когда к нам подошёл официант в таком же белом фраке. — Добрый день, что будете заказывать? — Мне как обычно: бутылку Мартини и оливки. — диктовал Слейт, покручивая вздёрнутые усы — А ещё омар и пареная спаржа на гарнир. — Ясно. А вы что будете? — обратился официант ко мне. — Я обойдусь чашкой обычного чёрного кофе. — Мистер Комсток, не скромничайте. Сегодня я угощаю! — одёрнул меня Корнелиус. — Как скажете... Стейк из лосося и стакан минеральной воды, пожалуйста. — Хорошо, — сказал официант, покинув нас. — Так о чём именно вы хотели со мной поговорить? — обращаюсь я к полковнику. — Как я уже сказал, я представляю Военное министерство и, должен сказать, общался со многими своими коллегами, и они видят в вашем проекте большой потенциал. — В чём же именно? — Мы полагаем, что Колумбия может стать следующим шагом в развитии военной технологии. Только представьте: летающая крепость, с сотнями или даже тысячами пушек на борту, одновременный огонь из которых способен обращать в пыль огромнейшие армии и целые города. Это будет ультимативное оружие, перед которым бессилен любой ныне существующий воздушный флот. Оружие, которого нет ни у одной другой страны в мире... — И как вы себе это представляете? Думаете, остальные страны будут сидеть сложа руки, зная, что мы готовим супероружие, способное на разрушения таких масштабов? — В этом-то вся суть и заключается. Официально Колумбия была и останется гражданским городом, с той лишь разницей, что в нашем случае, гражданский статус города является, скорее, прикрытием для огромной военной мощи, которую он в себе несёт. А том, как это провернуть, можете оставить заботы министерству. Нам не впервой маскировать военные объекты. — И вы ждёте, что я так легко соглашусь на подобную "переквалификацию" города? — Конечно нет. Мы даём вам время подумать, можете не спешить с ответом. Судя по всему, вам сейчас нужна поддержка в парламенте, и Военное министерство может вам её предоставить. Не стоит недооценивать наше влияние на Капитолий. — Но я думаю, что вы обратились ко мне не только из интересов министерства. Полагаю, вы что-то хотите от меня взамен? — Уверяю вас, вашей лояльности и доступа к технологиям Лютисов... — Лютесов. — Лютесов, не суть... Этого будет более, чем достаточно. Что же касается лично меня, то мои потребности очень просты: статус главнокомандующего Колумбийской армии и летающий особняк с видом на Ниагары, — добавил он с усмешкой. — Что ж, я подумаю над вашим предложением. — ответил я. — Конечно. Вот мои контакты, — сказал он, протянув мне визитку. — Сейчас вы можете задать мне какие-то вопросы, если они у вас имеются. *** Я некоторое время расспрашивал Слейта о подробностях предложенного Министерством проекта, пока нам не принесли на серебряных подносах обед, что заставило моего собеседника отвлечься от разговора. Бутыль с вермутом уже была наполовину пуста, и он заметно повеселел. Подтянув белые перчатки, он взял в руки столовые приборы и начал с увлечением разделывать панцирь омара, жадно запихивая в рот жирные куски мяса. Наблюдая за тем, с каким аппетитом он поглощает это членистоногое, я спросил у него: — А мне интересно: почему вы так рано оставили солдатскую службу и ушли в министерство? Вам ещё и сорока нет... Вы могли бы сделаться генералом. — Может быть, и мог. Быть генералом, конечно, почётно и мундиры у них красивые, не спорю. Но лет пять-десять вылизывать генеральские задницы, чтобы самому однажды одеть те же погоны... Овчинка не стоит выделки, на мой взгляд. А насчёт министерства: я просто не привык утруждать свою жизнь сверх необходимого. Солдатская служба — удел юных, это им хочется умереть поскорее. А мне и в кресле министра хорошо. Обязанностей куда меньше, а прав и льгот столько же, а то и больше. — А как же "солдатская честь"? — спрашиваю я. Он громко смеётся. — Солдатская честь? Вы это серьёзно? Я вам скажу, что такое солдатская честь. Солдатская честь нужна желторотикам, которые драят толчки и у которых нет ничего, кроме их задрипаных винтовок. А я человек серьёзный. У меня есть положение в обществе, у меня есть хороший костюм, я обедаю в шикарных ресторанах и имею свежую шлюху раз в неделю. На что мне солдатская честь? Я смотрел этому человеку в глаза и чувствовал, как в моих жилах медленно, но верно закипает кровь. И этот человек отдавал мне приказы? Из-за него я проливал кровь? Чтобы он мог жрать омара с фарфоровой тарелки? Я в красках представлял себе, как вырываю у него из рук нож для мяса, которым он разделывает животное, и одним точным, отработанным на множестве учений движением втыкаю этот нож ему в шею, а затем откидываюсь на стуле и смотрю, как он отчаянно хватается за горло, забрызгивая своей свинячьей кровью белоснежную скатерть. — Да, вы правы. На что вам солдатская честь... Глупость какая-то. — Оно и верно... — отвечает он, выпивая очередной бокал. — А вы что не едите? — спросил он, указав на лосося. Я начал неохотно разделывать рыбу. Хоть я и был голоден, рядом с этим человеком любой кусок лез в горло с огромным трудом. — Приятного аппетита, Комсток. 11 «Намного правее от центра» Этот день не задался с самого начала. Утренний выпуск Delta Mirror содержал материал об "Основателях" и Колумбии, в котором в рамках целой полосы язвительно раскритиковывалась вся наша программа и идеология, как крайне расистская, агрессивно-правая и имеющая мало общего с религией. Материал этот был полон домыслов, кривотолков, подтасовки фактов и вообще носил явно заказной характер. И, быть может, я бы даже не стал обращать на него внимания, если бы не два момента: Первый: материал явно подготовлен не без участия Страута. Конечно, с его подачи Основатели уже не раз встречали письменную критику, суть которой сводилась к вопросу о том, является ли Колумбия безбожным или всё-таки дьявольским городом. Но всё это распространялось исключительно в рамках прокатолической печати. Теперь же, когда они дотянулись до массовой прессы, это означает лишь то, что теперь католики всего округа, а то и страны, теперь официально объявили войну Основателям. Как будто нам и без них проблем в Парламенте не хватает. Второй: к этой публикации явно причастен Генри. Он представлен как анонимный источник, но то, что это его свидетельства — очевидно. Многие вещи, о которых он говорит, относятся к тому времени, когда концепция Основателей ещё находилась в развитии, и много вещей, о которых мог знать только он и ещё немногие из приближённых, в том числе из наших личных бесед. Я должен был это предвидеть: всё-таки я с самого начала заметил в нём предрасположенность к католической церкви, и я не даже сомневаюсь, что Страут, будучи епископом, способен быть убедительным. Интересно, многих ли моих людей он пытался так обработать? Я даже не столько зол (хотя и не исключаю, что теперь проломил бы ему череп при встрече), сколько разочарован. Нет ничего хуже предательства. Самое мерзкое, что после этого, в Конгрессе на нас накинутся с новой силой. Они, безусловно, ждали такого момента (не удивлюсь, если и в парламенте есть причастные ко всей этой ситуации) и сейчас будут использовать его по максимуму. И в этот раз мы едва ли можем их усмирить. *** — Мистер Комсток, я боюсь, что вскоре мы больше не сможем поддерживать Основателей, — сообщает мне Марк Йенсен, лидер крупнейшей баптистской церкви Вашингтона, куда я пришёл на утреннею службу по дороге на работу. — Что... Но почему? — Видите ли, мы не против лично вас или партии, но никто из нас не желает конфликта с католиками и Парламентом. Вы же меня понимаете? Сейчас вопрос о прекращении сотрудничества с вашей партией рассматривается на уровне региональной ассоциации. Окончательное совещание будет проведено на следующей неделе. Я просто хочу предупредить, что я буду голосовать за прекращение сотрудничества. — Вы не можете... Это абсурд. Я помогал вашей церкви, я внёс серьёзные пожертвования... Это моё право — требовать от вас лояльности. — Вы ничего не можете требовать от церкви, мистер Комсток. Я не желаю, чтобы Вашингтон становился центром новой религиозной войны. А она будет, если всё продолжится в том же духе. Вы же знаете, как легко раздраконить верующих... К тому же, я не могу сказать, что одобряю ваши расистские воззрения. — Я не расист, я националист, это две разные вещи! Не стоит верить всему, что читаете в газетах. Я никогда не призывал к унижению чужого национального достоинства, лишь к сохранению и укреплению нашего собственного. Многие политики и прогрессивные деятели, формировавшие современную Америку, были патриотами, готовыми на всё, чтобы сохранить и приумножить достоинство нации. Я не вижу в этом порока. — Я не хочу об этом спорить. Своё решение я уже озвучил и менять его не собираюсь. Думаете об этом что хотите. — Знайте, что вы трус! Жалкий, подлый, двуличный трус в рясе! — я тычу ему пальцем в грудь. — Вы не достойны ни своего сана, ни этой церкви, хотя бы потому, что прячете голову в песок при первом же признаке опасности. Хотите закрыть двери для меня и моих людей? Делайте это! Вот только тем самым вы унизите лишь себя, не нас. Где же ваши всеобъемлющие благодать и понимание для всех? — Этот разговор окончен. А теперь я прошу вас уйти. — ответил он мне, указав на дверь. Ты ещё пожалеешь об этом, мразь. 12 Рождённый ползать Как будто всех моих проблем за сегодня было мало, этим вечером ко мне решил нагрянуть Чарльз. — Здравствуй. Я знаю, что у тебя был тяжёлый день, но нам срочно нужно поговорить. Это касается Колумбии. Впустишь? Словно он хотел окончательно добить меня. Конечно же, я его впустил. Мы устроились в гостиной. Я предложил ему чай, он отказался, так что я попросил Фицрой сделать чашку для себя. — Итак, о чём именно ты хотел поговорить? — Сразу скажу, что я читал тот материал. Но не о нём сейчас речь. Я хочу поговорить о ситуации в партии в целом, не акцентируя внимание на конкретно этом инциденте. — Что же, давай попробуем. — плохо скрывая своё нежелание отвечаю я. — Хорошо. Ты лучше всех знаешь, как относятся к Колумбии в парламенте. Они не просто не хотят её принимать, они отрицают саму идею летающего города. После того, что было сегодня, они начнут делать это открыто. — Уже начали, — с усмешкой отметил я. — Тем более! Мы должны сделать всё, чтобы нормализовать ситуацию как можно скорее. Если мы ничего не предпримем, нас перестанут слушать совсем. И тогда вся наша работа развалится. — Думаешь, я сам ничего не вижу? Думаешь, что я не хотел бы сделать всё, что в моих силах, если бы был шанс как-то повлиять на происходящие вокруг меня события? Я знаю, что происходит, и единственный выход, который я вижу в этой ситуации — продолжать работать, насколько нас хватит. Молча. Потому что сейчас любое наше слово может быть использовано против нас. У тебя есть идеи получше? — Есть. Ты как дипломат знаешь о том, что в сложный момент следует пойти на уступки, которые позволят вернуть ситуацию в статус-кво и пустить переговоры на новый круг. Именно это я и хочу предложить — пойти конгрессу навстречу. — В каком смысле? — В последние дни я разговаривал с представителями разных партий и большинство из них сходятся во мнении, что сама идея Колумбии может быть приемлема, но о летающем городе не может быть и речи. Я сейчас не поддерживаю разговоры о неправильности Колумбии, но ты сам можешь понять, почему этот замысел выглядит абсурдно с любой точки зрения. Моя идея проста: мы должны добровольно спустить Колумбию с небес на землю. Если мы это сделаем, нам станет гораздо проще вести обсуждение вопроса. К нам будут относиться лояльнее, если мы сами будем вести себя соответственно. Всё-таки у США нет причин выступать против расширения на ещё один город. Обычный город. — Разве ты не видишь? В этом всё и дело! Они ждут, что мы начнём идти на уступки. Что мы испугаемся и начнём просить прощения за все грехи, которые они на нас повесят. Я знаю, что ты чувствуешь это ничуть не хуже меня: как только мы начнём перед ними пресмыкаться, они не будут с нами церемониться ни секунды. Они заткнут нам рот, схватят по рукам и ногам и разорвут на части. Так ведут себя гиены. — Это Финк тебе мозги промыл? — Нет, Чарли, это горькая правда. Я убеждён, что если мы будем работать в прежнем ритме, словно ничего не произошло, в этом будет куда больше достоинства, чем в извинениях перед конгрессменами и католиками за то, в чём нет нашей вины... — Прошу прощения, ваш чай, — прервала нас Фицрой, поставив передо мной поднос. — Спасибо, — сказал я, отхлебнув немного. Нужно было промочить горло, спор обещал быть долгим. — Мистер Брэндон, господину Комстоку сегодня нездоровится. Может, вы отложите этот разговор до завтра? — Благодарю за беспокойство о моём самочувствии, Дейзи, но это мужской разговор. Тебе лучше покинуть нас, — резко отрезал я. — Да, конечно... Извините, — сказала она и поднялась наверх. — На чём мы остановились? — иронично поинтересовался я. — А я убеждён в том, что определённо будет великим достоинством то, что нас сначала сбросят вниз, а затем мы вообще исчезнем с политической арены, просто потому, что ты предпочёл до последнего гнуть свою линию, смотря на окружающих тебя людей сквозь пальцы. О да! Это будет просто огромное достоинство, когда Основатели и Колумбия станут главным большим пшиком 1893-го! — Они нас не сбросят. Чтобы «сбрасывать», нужно быть, как минимум, выше. Они потому нас и очерняют, что на деле им нечего нам противопоставить. Им нечем нас шантажировать, нечем угрожать. У них против нас ничего нет и не будет. — Ты в этом так уверен? Уверен в абсолютной безопасности себя и партии? Я вот нет. И Омелия тоже нет. И большинство членов нашей партии сомневаются. Мы в опасной ситуации. Я не говорю, что мы должны окончательно и бескомпромиссно отказаться от Колумбии. Мы всё ещё можем использовать «летучие атомы» в её строительстве, мы можем уговорить парламент сделать воздушные надстройки к городу. Я просто предполагаю, что если бы мы не шли напролом, столь отчаянно и столь слепо, у нас было бы больше шансов продержаться. — Ты не понимаешь, Чарли. Колумбия должна подняться в небеса. В этом её суть. Где ещё на земле мы можем сами вершить свою судьбу? Где ещё мы можем строить, творить и принимать смелые решения, без страха, что всё это у нас попытаются выкрасть, отобрать или уничтожить? Нет ничего невозможного в том, чтобы построить Колумбию в небе. Невозможно построить её где-либо ещё. *** Наш спор явно затянулся. Три часа. Три выматывающих, тягучих, как смола, часа. Сначала мы пытались дискутировать, найти компромисс, но чем дольше мы говорили, тем больше всё это начинало походить на перетягивание каната: каждый тянул одеяло на себя, пытаясь перехватить инициативу в споре. Сегодняшний день наполнил меня желчью, а Чарли переполнил эту чашу: на исходе второго часа я чувствовал себя так погано, что готов был плеваться. И я сделал самую большую глупость, которую может допустить человек в подобной ситуации. Я выплеснул эту желчь и облил своего лучшего друга с ног до головы. — Делай, что хочешь, — сказал я, безвольно запрокидывая голову. — Уже поздно, и у меня не осталось сил на пререкания. Хочешь честно скажу, что я думаю? — Ну, давай. — Ты огорчил меня, Чарли. Я был о тебе лучшего мнения. Думал, что ты лучше, чем они. Я думал, в тебе потенциал, я видел в тебе поэта... Но стоило им скинуть тебе объедки с банкетного стола, и вот ты уже готов жрать из одного корыта со свиньями. Я разочарован. — ...Пошёл ты, Зак... Нет, серьёзно, пошёл ты! Я всегда был на твоей стороне, всегда защищал тебя и помогал во всём... Я верил в тебя, в то, что ты можешь что-то изменить, помочь нам всем... Но ты заботишься только о себе. Нам не о чем больше говорить. С этими словами он поднялся с дивана и надел пиджак. — Если ты не собираешься ничего делать, тогда действовать буду я сам. Завтра я устрою срочное собрание партии и предложу свою программу. Посмотрим, сколько людей после этого останется с тобой. — Ну, давай, сделай это! — воскликнул я, вскочив из кресла. — Подрежь птице крылья! Растопчи! Уничтожь! Все вы, мрази, одинаковые! Всё непонятное, оригинальное, чужеродное берёте под свой контроль. А что контролю не поддаётся — душите! Так было, есть и будет. — Господи, ты стал таким же, как Джордж, — промолвил Чарльз, застёгивая манжеты. — Напыщенным индюком с непомерной жаждой внимания... Может, мне стоило тогда дать ему добить тебя? До этого момента я ещё как-то пытался себя сдерживать. Но эти слова меня просто взбесили... Я резко размахнулся и ударил изо всех сил, кулаком попав ему прямо в глаз. Со стонами сквозь зубы, закрыв лицо руками, он упал на пол, растянувшись по паркету от боли. И только тут я осознал, что натворил. — Чарли, я... — Пошёл ты, Комсток! Пошёл ты! Оставь меня! — орал он на меня, пока поднимался и плёлся к двери, всё ещё закрывая глаз одной рукой. — Постой! Надо же лёд... Дверь громко захлопнулась, оставив после себя лишь короткое эхо. Он ушёл. 13 Несчастный случай После ухода Чарльза я ещё долго сидел в кресле, закрыв лицо руками и перебирая разрозненный поток мыслей, вертевшийся в моей голове. Весь этот день был похож на очень странный, больной сон, который никак не хотел заканчиваться. Было тяжело двигаться, говорить и даже думать. Как будто из меня решили разом выкачать всю волю и силы. И я даже не надеялся на то, что к утру ситуация прояснится. — Вам чем-нибудь помочь, сэр? — Ничем ты мне не поможешь. Иди спать. Я сейчас тоже поднимусь. Стук в дверь. — Не открывай. Нас тут нет, — тихо произнёс я. Постучали снова, громче, чем в первый раз. — Мистер Комсток, я могу проводить незваных гостей, — шёпотом произнесла Фицрой. — Нет, не надо, сиди тихо. Новая барабанная дробь, а затем ещё одна. С каждым разом всё более и более настойчиво. Полуночный визитёр явно не собирался уходить. — Чёрт с ним... Проверь, кто там. Дейзи неуверенно вышла в коридор и открыла дверь. Не дожидаясь приглашения, ночной гость прошёл в прихожую и снял с себя фрак, бросив его девочке в руки. — На, повесь где-нибудь. Это был Финк, и, судя по его неловким движениям и шаткой походке, его вечер протекал куда веселее чем мой. — Мистер Финк, уже за полночь. Я извиняюсь, но... — Фицрой! Делай, как он говорит, — скомандовал я. — Да, конечно... — Лучше тебе оставить нас, детка. У нас тут с Комстоком намечается серьёзный разговор. Так что, сделай одолжение, исчезни, — воспитательным тоном произнёс он. — Да, сэр. — Умничка! Дейзи поднялась наверх, пока Финк приказывал своим охранникам остаться ждать за дверью. — Твоя служанка, да? — спросил он, плюхаясь на диван. — Ничё так... — Что тебе нужно, Финк? — У тебя выпить есть? — ...Да, есть. — Неси! Я неохотно прошёл на кухню, совмещённую с гостиной, и достал ему бутылку. — Бурбон? — Сойдёт! И себе бокал возьми. Я не собирался пить, но, тем не менее, взял бокалы нам обоим и поставил всё это на столик перед диваном. Он налил себе и разом опустошил весь бокал. Он уже был в той кондиции, когда интересует только градус. — И ты выпей, Зак! — Спасибо, но это для гостей... — Выпей! Это для храбрости. Она тебе сейчас понадобится. Несмотря на это, я не стал этого делать, так как не видел, чем эта пьянь может меня запугать. У него против меня ничего нет, так ведь? — Так в чём дело? — спросил я ещё раз. — Я получил звонок от Чарльза. Он говорит, что с тобой надо разобраться. И это, конечно, должен сделать я. — Я не сделал ровным счётом ничего, что было бы достойно разбирательства. Все эти месяцы я чётко и последовательно продвигал программу и идеи партии. И, в общем, честно выполнял ту работу, которую ты рассчитывал от меня увидеть. И то, как меня и мою работу хотят видеть, меня не касается. — То, что ты о себе хорошего мнения — это замечательно, но мнение общественное для тебя сейчас гораздо важнее. А оно, мягко говоря, так себе. Видишь ли, в этом-то и есть твоя проблема, Комсток. Ты предсказуем. Ты прямолинеен: у тебя против парламента ничего не осталось, никаких козырей. Если бы это была игра в покер, ты бы сейчас снимал с себя последние штаны. — Это не так! У нас есть люди и есть своё место, просто ситуация сейчас непростая. Мы можем это решить. Нам нужно немного времени, вот и всё... — Скажи мне, Зак, как тебе тот дом, что я купил для тебя? Полы не скрипят? Крыша не протекает? — Э-э... Нет. — А вот ты продал мне дом по имени "Основатели" и я заплатил за него полную цену. И крыша в нём течёт. С потолка капает дерьмо, Комсток. Капает прямо на голову тебе, мне, Лютесам. И скоро нас зальёт полностью. А всё потому, что ты ничего не сделал, чтобы это предотвратить. Ты, видимо, чисто физически неспособен взять ситуацию под свой контроль. — Довольно, Финк. Прямо скажи, что тебе нужно. — С этого момента ситуацию под контроль беру я. И первое, что мы сделаем: это залатаем самые крупные дыры, чтобы не потонуть. — И я — одна из этих дыр? — Не совсем. Я убеждён, что у сильной партии не может быть двух лидеров. И я чётко вижу, кто метит на твоё место. — Ты имеешь в виду Чарльза? — Да, нам нужно от него избавиться. Я смотрю ему в лицо и ясно понимаю, что он сказал это абсолютно серьёзно. Он словно даже на миг протрезвел, произнося эти слова. В слепой надежде, что в моей жизни ещё осталось хоть немного места для здравого смысла, я переспрашиваю: — О чём ты? — Не нужно притворяться, Зак, ты прекрасно понял, что я имею в виду. Чарльз перестал быть помощником и сделался занозой в заднице. Нам нужно разобраться с ним. Сегодня же. — Он того не стоит, Иеремия! Чарльз не против нас, он просто запутался. Я могу договориться с ним. Неужели мы не можем решить дело миром? Он же ещё совсем юнец... — А ты сам кто? Сам-то ты кто? А, Захария Хейл Комсток, 1876-ой год рождения? В этот момент меня настиг ступор. Я совершенно не знал, что сказать или сделать. Мне хотелось думать, что мне это послышалось. Но нет: этот человек только что сорвал с меня маску. Словно толстый слой стекла, которым я до этого успешно закрывался от внешнего мира, только что разлетелся вдребезги от тяжёлого удара кувалдой. — Я не понимаю... — Ой, вот только не нужно тут строить из себя... Всё ты понимаешь. Всё ты прекрасно, сука, понимаешь! — рявкнул он, опрокинув очередной стакан. — Думаешь, после всех тех вложений, тех огромных средств, что я на тебя поставил, я бы не перевернул каждый камень, пока не узнал бы о тебе всё, что можно? — продолжил он, слегка успокоившись. — Откуда? — всё, что я смог выдавить из себя. — Должен сказать, это не было легко. Минимум контактов, ни друзей, ни связей. Полагаю в своём тихом прошлом ты был "серой мышкой"? Удивительно! Но от городского регистрационного архива ничего не скроешь, и я нарыл на тебя документов. — Ты так уверен, что они мои? В смысле, мало ли в Нью-Йорке "Комстоков"? — Вот только не смеши меня! Серьёзно, если ты хотел для себя незаметности, тебе следовало выбрать менее броское имя: Джон, Джеймс, Билл... Но нет, такой Захария Комсток, как ты, у нас один! Поздравляю! — сказал он, с ухмылкой поднимая бокал. — И что теперь? — нехотя спросил я. — Что теперь? А ничего! Всё как прежде. Может у тебя болезнь какая-то редкая, к нашему делу это не относится. Да и мне, честно говоря, наплевать. Все документы сейчас при мне и спрятаны в надёжном месте... Но, если эта информация каким-то образом просочиться к нашим противникам... Я думаю, ты и без меня прекрасно знаешь, со скольки принято баллотироваться у нормальных людей. Ты же понимаешь, что это будет не просто "мелкая неурядица" и даже не скандал. Тебя уничтожат, Зак. И единственное место в Вашингтоне, где тебя после такого примут с распростёртыми объятьями — это цирк уродов. Я, кстати, знаю один недалеко от сюда. Если хочешь, могу дать адрес. Я молчал. Я пытался как-то осмыслить происходящее и примерно набросал дальнейший план действий: Финк пьян и агрессивен, а потому самое логичное сейчас — не злить его ещё больше. Главное — поддакивать ему во всём, что он скажет и говорить то, что ему хочется услышать. Быть может, тогда никто не пострадает. — Но почему Чарльз? Почему не я? После того, что ты обо мне узнал? Он отставил стакан в сторону, глубоко вздохнул и сказал: — Я думаю, нет смысла темнить... Ты, наверное, думаешь, что раз ты здесь, раз ты смог привлечь во всё это меня — то ты чёртов гений? Буду рад, если ошибаюсь, но, если что, у меня для тебя новость: ты не гений. Твои последние дни в парламенте тому подтверждение. Но вот Лютесы — они гении. Настоящие, мать его, гении. Они моя матушка-гусыня, несущая золотые яйца. И, уж не знаю почему, но они тебе симпатизируют. Не уверен, что из-за твоих выдающихся интеллектуальных способностей, но тем не менее, без тебя они не согласятся работать на меня добровольно. Так что мы с тобой в одной лодке. Партнёры. А мистера Брэндона нужно убрать со сцены. Как я уже сказал, у партии не может быть двух лидеров. Для двоих попросту мало места. Даже если мы договоримся с ним сейчас, это лишь отсрочит неизбежное. Этот вопрос всё равно предстоит решить рано или поздно, и я скажу прямо: настанет момент и Чарльз всадит тебе нож в спину. Можешь мне не верить, но я говорю по своему опыту, я знаю таких парней, как он. Ты не думал о том, что это Чарльз является тем "анонимным источником"? Что он сговорился с тем епископом в надежде отхватить твоё место? И только не надо мне рассказывать, что друзья не предают. Самые страшные предатели всегда скрываются среди близких людей. Они всегда вначале вежливые, приятные в общении, они сладко улыбаются, но стоит им взять в свои руки власть — и вот они готовы загрызть за неё. Я считаю, что мы производим "превентивный удар". Разумная предосторожность. Затем он отхлебнул ещё, на это раз прямо из горла, и громко высморкался в салфетку, нарушая повисшую в комнате тишину. — К тому же, это выгодно нашему делу, — продолжил он. — Смерть одного из первых лиц партии создаст шумиху в прессе, которая нам сейчас так нужна. Я подниму своих газетчиков и пущу слух, что это было убийство, подготовленное нашими политическими противниками. Это сыграет нам на руку... — За что ты так ненавидишь Чарльза? — Пхах... Я? Ненавижу? Помилуй, Зак! Я всего лишь бизнесмен, в моём деле нет места личным предпочтениям. Скажу честно, мне даже немного нравится Чарльз: нравится его приземлённое мышление, а также то, что он не пытается притворяться тем, кем не является. Но тяжёлые времена требуют соответствующих решений. Я к ним готов. Готов ли ты, Комсток? Я устал спорить, поэтому скажу так: я хочу помочь тебе и я надеюсь, что ты меня тоже не разочаруешь. Так что скажешь? Партнёры? Или мне следует ехать договариваться с Чарльзом? Я безмолвствовал, не зная, что говорить в подобной ситуации. И даже если бы хотел что-то сказать, то не смог бы — в горле словно застрял ком. Я правда не знал, что делать. Единственное, что было ясно, — второго шанса сделать выбор у меня не будет. Но как можно принять тут какое-то взвешенное решение? Полагаю, это одна из тех дилемм, которую не захочешь пожелать никому. Если бы речь шла только обо мне и Чарльзе, наверное, мне бы было проще сделать выбор. Но на кону не только моя жизнь. На кону жизнь Анны. Жизнь Элизабет. Моя работа. И работа Лютесов. Я знаю, что в решении, которое мне предстоит принять, нет ни капли достоинства. Но, по крайней мере, я также буду знать, что я делаю это не только для себя. — Сделай это... — тихо выговорил я. — Что ты сказал? — Ты прекрасно слышал, что-я-сказал! — повышаю я голос. — Сделай это! — Разумный выбор, партнёр... А теперь извини, мне надо отойти, сделать звонок. Он прошёл к телефонному аппарату и набрал номер. — Алло, это Финк. Вы на позиции?... Ол райт, приступайте! — И как же это произойдет? — спросил я без любопытства, когда он снова плюхнулся на диван — Пуля в голову или... — Нет, никакого насилия. Незачем привлекать подозрения... Позволишь мне на пару минут побыть Пророком? Я промолчал, а он, не дожидаясь ответа, приложил пальцы к виску и начал говорить: — Это будет несчастный случай. Ты же знаешь про лифт? Тот что всё время ломается? Сегодня он упадёт. Тросы не выдержат, а аварийные тормоза не сработают. В этот момент Чарльз будет там, потому что лифт подгонят точно к месту и ко времени. Не бойся, это будет быстро. С этими словами он закончил спектакль, сбросил ботинки и растянулся на софе. — У нас ещё есть пятнадцать минут... Сделай мне кофе, будь любезен! Я прошёл на кухню, поставил на плиту на четверть наполненный чайник, чтобы вода быстрее кипятилась, и достал с верхней полки кухонного шкафчика красную железную банку. Выждав пару минут, пока чайник не засвистит, я дрожащими руками набрал ложку кофейного порошка, пока Иеремия расслаблялся в гостиной, фальшиво напевая девятую симфонию Бетховена. Половину я высыпал мимо чашки. — С сахаром? — срывающимся голосом окликнул его я. — Не, просто чёрный кофе! — ответил он. Я мысленно прикинул, что в ящике под раковиной лежит банка с мышьяком, которым Фицрой обычно травит крыс. Можно было бы попробовать... Но я сразу же отбросил эту мысль. Даже если бы получилось убить такой не слишком эффективной отравой, всё равно Чарльзу конец. Как и мне: люди Иеремии сразу поймут, что это я, и выследят меня, как бы далеко не убежал. Да и куда мне бежать? Куда мне бежать? Так что я просто отнёс в гостиную чашку горячего кофе, закусывая губу, чтобы хоть как-то унять дрожь в руках. — Благодарю! — сказал Финк, перехватив чашку. Отхлебнув совсем немного, он начал распробовать напиток, звучно причмокивая губами. — Сытный... Грубоватый... Вульгарноватый... Очевидно, робуста! У тебя хороший вкус, надо отдать должное! — Спасибо... Мне всё хотелось задать ему один вопрос. Я понимал, что не в том положении, чтобы спрашивать подобное, но, если здраво рассудить, едва ли мою ситуацию можно сделать ещё хуже. К тому же, в глубине души, мне хотелось подпортить ему настроение: — Скажи мне, Иеремия, если бы между тобой и твоими целями встал родной брат, ты бы его тоже... — Альберт? Ну, я всё же надеюсь, что он достаточно умный, чтобы не вставать у меня на пути. Но, если дело всё же дойдёт до этого — то да. Ты сейчас смотришь на меня, как на кровожадное чудовище, но, на самом деле, для меня это было бы непростое решение. И, тем не менее, да! Позволь мне вспомнить одну историю из Библии, которую мы оба знаем и любим. Каин убил Авеля. Завистливый эгоист Каин убил Авеля. Кровожадный беспринципный душегуб Каин убил Авеля. Но действительно ли он был так плох? Я имею в виду, что, конечно, да, он первый убийца и так далее, но тем не менее, в отличие от большинства своих идейных последователей, он гораздо чище. Посмотри, как изображают убийство Авеля: куда ни глянь, либо булыжником исподтишка, либо дубиной по макушке. То есть, он не истязает своего брата, он не смакует его смерть, он не пытается выжать из неё какую-то выгоду. Простое, утилитарное действие: был человек, — тут Финк щёлкнул пальцами. — нет человека! Плюс, я думаю, что сам боженька не так уж чист в этой истории. Ведь своим выбором дара Авеля он показывает, что вегетарианство в Царствии Его не в почёте. И в этом и есть суть Господа: он потворствует хищникам. Право слово, на что ему "послушные агнцы"? Их только по пустыне гонять, да смотреть, чтобы никто не убежал! Так что в Царстве небесном, выбирая львами и скотом на водопое, я предпочитаю быть львом! Внезапно в комнате раздался грохот телефонного звонка, от которого я невольно вздрогнул. Финк лениво встал и подошёл к телефону. — Алло?... Ол райт, я ему сейчас передам. Ждите. Он повесил трубку и повернулся ко мне. — Комсток, всё готово. Теперь дело за тобой: позвони Чарльзу и скажи, что готов с ним встретиться. — Но как же я... Разве он согласится? — Он согласится, поверь мне. Я нехотя взялся за трубку. В чём проблема? Ввести определённый набор цифр, а затем сказать определённый набор слов. Что тут может быть сложного? Секунды гудка тянулись и тянулись, пока я не услышал резкий треск и затем голос Чарльза: — Алло? Я молчу. — Алло? Чарльз Брэндон слушает. — Чарльз... Это я, Зак. Я поговорил с Финком... Я думаю, нам нужно встретиться. — ...Ты готов к этому? — Да, я хочу встретиться с тобой... Хочу, чтобы всё было, как раньше. Дай мне шанс, пожалуйста. — О'кей. Давай встретимся. — Я буду ждать... Прости меня... Звонок прервался коротким гудком, и я повесил трубку на место. — Прекрасно, Зак, просто прекрасно, — сказал Иеремия, похлопывая меня по плечу. — Я сам бы не выступил лучше. — И что мне теперь делать? — убитым голосом спросил я. — Как — что? Готовиться к похоронам! 14 Под ударами судьбы — Простите, что из-за меня пришлось переносить церемонию на два дня, — сказал дядя Чарльза, с грустью пожимая мне руку. — Я не был на похоронах брата, я бы не выдержал, если бы с Чарльзом... — Не нужно, мистер Брэндон. Это ваше право. "Тем более, вы всё оплачиваете", — с горькой усмешкой подумал я. В его приезде было ещё один ободряющий момент — он привёз с собой Роберта, с которым они буквально сели на один поезд. — Роза просила передать свои извинения, что её здесь нет, — сказал он, приветствуя меня. — Чёртов Финк... Ты не представляешь, с каким трудом мы добились того, чтобы одного лишь меня отпустили к тебе на неделю. — Ничего, ничего... — сказал я, обнимая его. — Я рад, что ты здесь. Спасибо вам. — Как ты, Зак? — Нормально... Я знаю, что здесь есть те, кому гораздо хуже, чем мне. Это придаёт сил. — Жаль Чарльза. Хороший парень был. Способный. Жалко, мы так и не успели пообщаться с ним, как следует. — Это нормально. Такие вещи всегда приходят неожиданно. Без предупредительного звонка... Тут я замялся, не зная, стоит ли говорить то, что я хочу сказать или нет. Но Роб положил мне руку на плечо, показывая тем, что готов принять от меня всё, что у меня на душе. — Знаешь, тот день, когда я просил тебя убить меня... Прости за это. Правда. Сейчас я как никогда понимаю, чего ты боялся в тот момент. Это было глупо с моей стороны. Истерично... Никто не должен проходить через то, что я тебе предложил. Прости. — Не за что просить прощения, Зак. Тебе просто нужен кто-то, кто может тебе помочь. Как и нам. Мы сейчас вместе, мы не одни. А это главное. *** — До начала погребения осталось совсем немного времени, — объявил священник. — Сейчас я попрошу остаться в этой комнате только самых близких людей покойного. Остальные, пожалуйста, подождите за дверью. Я уже собрался было выйти из комнаты, но дядя Чарльза придержал меня за руку. — Мистер Комсток, останьтесь. Пожалуйста. Чарльз очень вас уважал. Я думаю, будет правильно, если вы останетесь здесь. — Может и я могу остаться? — спросил Роберт. — Нет, не надо, — отрезал я. — Это личное. Так в комнате остались лишь я, дядя Чарльза и его жена. — Пусть идёт... — тихо пробормотала Омелия в мою сторону, стоя напротив нас по ту сторону гроба. — Нечего ему здесь делать... — Омелия, прошу! Он скорбит также, как и мы. Прояви уважение! Она ничего не ответила, отведя глаза. Лишь на секунду я поймал на себе её взгляд. Пронзающий взгляд, полный боли и ненависти. Даже чёрная вуаль, под которой она прятала лицо, не могла скрыть то, как она постарела за эту неделю. Словно прошло десять лет. — Скажите, можем ли мы открыть гроб? — спросил я священника. — Господин Комсток, я знаю, что вы чувствуете, но я бы не советовал этого делать. В морге сделали всё, что могли, но тело всё равно остаётся в довольно отталкивающем состоянии. Может вам стоит запомнить его таким, каким он был при жизни? — Я понимаю вашу заботу, отец, но это мой долг перед ним. Я должен принять на себя всю тяжесть удара судьбы. — Если вы хотите этого, я не могу вам отказать. Я подошёл к гробу и взялся за крышку. — Прошу, разрешите мне уйти! — вмешалась Омелия. — Я не выдержу смотреть на это второй раз... — Конечно, это ваше право, миссис Брэндон, — ответил священник. — Позвольте мне проводить её, — присоединился дядя. — Я не могу её оставить. — Да, конечно. Они двое покинули маленькую комнату с приглушённым светом, оставив меня в наедине с покойным. — Вы всё ещё хотите взглянуть на покойного? — повторил вопрос священник. — Да... — скрепя сердце ответил я. — Это ваш выбор, мистер Комсток. Пусть Господь даст вам сил. Я медленно поднимал крышку дрожащими руками, не переставая думать о том, что всё это кошмарный сон, и то, что находится внутри гроба вот-вот разорвёт меня на части. Я, быть может, даже был бы благодарен за столь грубый и примитивный исход. Я могу это сделать. Я подниму эту чёртову крышку. Я должен принять на себя всю силу удара... Должен... Принять... 15 Омелия Очередная порция рвоты отправляется в унитаз, в обнимку с которым я провёл весь этот вечер. Мой желудок уже давно пуст, поэтому я чуть ли не плююсь желчью. Я чувствую себя, как в Аду, и ни таблетки, ни успокоительное не могут мне помочь. После того, как я увидел, что стало с Чарльзом, я до сих пор не могу прийти в себя. Весь оставшийся день для меня прошёл как в тумане: дешёвые соболезнования, глупые вопросы газетчиков, поминальный обед, с которого я поспешно ушёл, будучи не в силах даже напиться. Про "мою" прощальную речь, которую мне дали перед самым погребением, даже вспоминать не хочется: какой-то насквозь лживый, слащавый бред, который мог одобрить только Финк. Придя домой, я сразу бросился в ванную. После того, как мне стало немного легче, я кое-как умылся, принял очередную таблетку, и приложил к голове лёд, который Дейзи оставила мне у двери. Вяло проковыляв по коридору, я вышел в гостиную и завалился в кресло. Сил не осталось ни на что. Все ждут от меня каких-то конкретных, ответственных действий, а у меня ни единой мысли. Остаётся надеется только на завтрашнею встречу с Финком, в которой он "прокоодинирует" наши действия. А пока всё, что я могу делать — это уставиться в окно напротив. Я не знаю, сколько я так просидел. Вроде даже немного вздремнул. Но в какой-то момент я увидел за окном до боли знакомую женскую фигуру. В полуночной тьме было сложно разглядеть, кто это. Но я уже заведомо знал ответ. Разве что сам не хотел в нём признаться. Раздался резкий и громкий стук, от которого дрожь прошла по всему телу. Затем ещё один. Полный нерешительности, я встал и подошёл к двери. С трудом собравшись с духом, я прокашлялся и сказал: — Кто это? — Ты знаешь, кто это, — отозвалась Омелия. — Ты откроешь мне? Или намерен держать меня за дверью? Я, если честно, не хотел её впускать. Совсем. Но что мне ещё оставалось делать? Она бы всё равно никуда не ушла, и я её за дверью не удержу. Никого я не удержу. — Хорошо, я открываю... — ответил я, оттягивая щеколду. Но едва я это сделал, как дверь резко распахнулась, ударив меня по лицу. Я отшатнулся и упал, споткнувшись о ковёр. А как только приподнялся, она стояла передо мной. Направив на меня дуло пистолета. — А сейчас ты встанешь, и мы пройдём в гостиную. Молча. — сказала она, не отрывая от меня глаз и свободной рукой закрывая дверь. Я мысленно прикинул, что я мог бы вырвать у неё из рук оружие и даже скрутить её. Но решил не пытаться сопротивляться, так как в эти дни я практически не спал и весь этот день я на успокоительном, так что моя реакция сейчас сильно заторможена. К тому же, в глубине души, мне хотелось с ней поговорить, объяснить, что произошло. Ну или, быть может, чтоб она меня пристрелила. — Хорошо, хорошо... Не нужно угрожать... Не нужно... — Я сказала молча!.. Где Фицрой? — Она не здесь... — Так где?! — Роберт попросил Дейзи помочь ему с переносом вещей из камеры хранения в гостиницу. Там у него большой багаж: важные бумаги, инструменты... Он бы не доверил такое случайному вокзальному носильщику... — Ладно, тогда не важно... Пошёл! Я попятился в гостиную, а она шла передо мной, целясь мне то в лоб, то в грудь. Её руки слегка тряслись, но по взгляду было видно, что она более чем готова убить. — Не хочешь присесть? — тихо спросил я, указав на диван. — Нет. И ты тоже постоишь. — Ясно... Так что ты хочешь от меня? — Я от тебя? Ничего. Если только ты не способен оживить Чарльза и вернуть мне семью. Но что-то подсказывает мне, что это не в твоих силах. — Мне жаль... — Нет, тебе не жаль. Но ты близок к тому, чтоб пожалеть. — Я не виноват в его гибели... Это просто стечение обстоятельств... — Хватит лгать! Хватит! Хотя бы перед лицом смерти, будь хоть с самим собой! — Я не убийца... — Думаешь, я не видела тех синяков, что ты оставил на его лице? Думаешь, он мне не рассказал о вашем разговоре? Думаешь, я такая дура?! — Омелия, послушай меня, пожалуйста... — Я ведь просила его остаться... — сквозь слёзы бормотала она срывающимся голосом. — Я ведь знала, что всё так и будет... Я просила его остаться... Просила... Но он... Ты видел, что с ним стало? Видел все эти шрамы, эти швы?! Видел, во что они превратили его лицо?! — Да, я видел! Я видел! И мне жаль, мне правда жаль! Почему ты не даёшь мне выговориться?! Почему вы никогда не даёте мне выговориться?! Почему вы вечно затыкаете меня?! — орал я, просто чтобы сдержать рвущиеся наружу рыдания. — Думаешь, я хотел этого?! Я хотел этого?! Этого?! — А разве нет? Ты же знал к чему всё идёт. С самого начала знал, — лишь едва слышно, утирая слёзы, ответила она. — Омелия, посмотри на меня. Пожалуйста, посмотри на меня... Разве я похож на кровожадное чудовище? Я не хотел его смерти, не хотел, чтобы так всё закончилось... — говорил я, срываясь в истерику — У меня не было другого выбора, мне угрожали... Я ведь не плохой человек... Я не плохой человек. Я не плохой человек! Я не плохой человек!!! — Скажи мне, Зак... Ты сам себе-то веришь? Я молчал, не в силах что-либо сказать. — Я ведь была беременна, Комсток... Разве ты об этом не знал? — Нет, не знал... Не знал... — Ты знал! Боже, как же ты отвратителен... Через пару дней после смерти Чарльза у меня случился выкидыш. Теперь я никому не нужна... Мне одиноко... Мне так одиноко... — Это не правда! Я прошёл через то, что сейчас происходит с тобой... Я могу помочь тебе! Мы вместе можем что-то изменить! Если бы ты знала, почему я делаю то, что должен делать... Я ведь это не для себя... — Это ложь, Комсток! Это ложь, и ты это знаешь... И тут, не отпуская оружия, она закрыла лицо руками, горько рыдая. Я стоял, боясь подойти, но в то же время не мешая ей выплакаться. А затем она притихла и в комнате повисла тишина. — На самом деле я не хочу твоей крови, — внезапно сказала она, утирая глаза после минутного молчания. — Она ничего не изменит, не вернёт мне мою жизнь... Я просто не хотела умирать одна. С этими словами она приставила дуло к виску. — Я хотела, чтобы ты увидел, чтобы ты понял... Я не умру одна! — Нет, Омелия, пожалуйста... Я хочу тебе помочь... Помочь нам обоим... — умолял я. — Прощай, Комсток. Надеюсь, из нас всех хотя бы ты будешь счастлив... Гром выстрела разбил тишину в комнате, и Омелия упала замертво, заливая пол кровью. — Ты сошла с ума. Ты сошла с ума. Ты сошла с ума... Это всё, что я бормотал, падая перед ней на колени. Комедия окончена. 16 Алиби Бывает такие моменты, когда мы посыпаемся по утрам, а часть нашего сознания всё ещё остаётся во сне. И это время, когда сон и реальность смешиваются воедино. Иногда тебе кажется, что это состояние никогда не закончится. Но в конце концов ты просыпаешься окончательно. Я думаю, моё состояние можно описать подобным образом. Я не знаю, как долго я лежал рядом с Омелией, но в какой-то момент я подумал, что могу вот так и лежать, пока мы тут оба не сгниём. Но я знал, что рано или поздно я должен подняться и принять реальный мир. Я медленно встал и проковылял к телефонному аппарату. У меня на уме была всего одна более менее здравая идея. С этим человеком я хотел связываться меньше всего на свете, но в то же время он был единственным, кто мог мне помочь. Так что я набрал номер. — Здравствуйте. Вы позвонили в резиденцию Иеремии Финка. Чем я могу помочь? — Будьте любезны, позовите мистера Финка, пожалуйста. — Прошу прощения, но господин Финк сейчас спит. Перезвоните завтра, пожалуйста. — Вы не поняли. Я Захария Комсток, его деловой партнёр. И вопрос, по которому я звоню, не терпит отлагательств. Так что ещё раз: будьте любезны, позовите мистера Финка!.. Всю ответственность за этот ночной звонок я беру на себя. — ...Хорошо, подождите минуту... Я ждал. Секунды ожидания тянулись словно часы. В какой-то момент я даже начал думать, что этот служащий просто бросил меня или сейчас вернётся и снова скажет, чтобы я дождался завтра. — Алло! Комсток? — внезапно раздался грубый голос разбуженного Финка — Чего тебе? Ты хоть знаешь, какой сейчас час? — Финк, у меня тут труп... Омелия, жена Чарльза, застрелилась у меня дома. — Какая Омелия?.. Ты так шутишь со мной? — Разве похоже, что я шучу?! Она сошла с ума, хотела убить меня... У меня тут мёртвое тело и я ни хера не знаю, что делать. — ...Ты никому, кроме меня, не звонил? — Нет. — Хорошо. Тогда ничего не делай: не звони и ничего не трогай. Сядь где-нибудь и жди. Я буду через полчаса. С этими словами он повесил трубку. Я медленно прошёл в другой конец гостиной, обойдя тело, и бессильно плюхнулся в кресло. Я осматривал интерьер так, словно вижу всё это впервые, оглядывая кресла, софу, картины, столики, торшер, люстру, шкаф... Просто чтобы не смотреть на её тело. В конце концов я просто закрыл глаза, гадая, что за зрелище меня ждёт, когда ко мне домой заявятся и мне наконец придётся их открыть. Возможно, сейчас сюда едет полиция. Кто знает, может, Финк решил просто избавиться от меня, как от очередной занозы в заднице? Я полагаю, именно про такие ситуации говорят "хочется под землю провалиться". Наконец я пришёл в себя, когда в дверь постучали. Я встал и посмотрел в окно: машина не полицейская. Хоть какие-то хорошие новости. За домами уже виднелись первые лучи рассветного солнца. Это была долгая ночь... Ещё одна громкая, настойчивая дробь. — Да иду я! Иду! — отозвался я. Я открыл дверь. За ней ждал Финк и ещё двое здоровых парней-охраников. — Показывай тело! — приказал он. — Да вот оно, в гостиной лежит... — указал я, пропуская его по коридору, а сам прошёл дальше по гостиной и встал за телом, напротив него. — Понятно, — вяло произнёс он .— Веди сюда служанку свою. — ...А её здесь нет. — А где она? Почему не здесь? — Роберту надо было помочь перенести кое-какие вещи. Она осталась у него переночевать, потому что было поздно, а цветной девушке опасно ходить по ночному городу. К тому же я хотел побыть один... — Ясно, ясно... — прервал он меня. — Твою ж мать... Затем он повернулся к своим людям: — Окей, план "B", — сказал он, указывая на тело. — Займись этим. Один из парней, натянул перчатки, подошёл к телу и двумя резкими движениями вырвал пистолет из её руки. — Что ты делаешь, Финк? — недоумевал я. — Помни, не смертельное ранение, — сказал он наёмнику, не замечая меня. — Финк... Я уже хотел бежать, но тут раздался выстрел, и я упал, скорчившись от резкой жуткой боли внизу живота. — Сука! Зачем?! — сквозь зубы мычал я. — Вообще я хотел всё повесить на твою служку, — сказал он, разводя руками. — Так было бы проще нам обоим. Но приходится идти на крайние меры. Зато ты можешь радоваться тому, что ты теперь не подозреваемый в убийстве, а жертва нападения, в котором чудом выжил. Мои ребята профессионалы, рана не смертельна. Я заранее дал указание своим служащим вызвать полицию и скорую. Они будут через пять минут и окажут тебе первую помощь... Я терял сознание, проваливаясь в темноту. Последнее, что я видел — это мои руки, измазанные кровью. За что мне всё это, Господи? За что?