Я - Захария Комсток

Святые всегда должны считаться виновными, пока не будет доказана их невиновность. Джордж Оруэлл 1 Это семейное Я знаю, почему ты пришёл сюда, Ложный Пастырь. Я видел каждый грех, что отравляет твою душу. Вундед-Ни. Пинкретон. Пьянство. Карты. И, конечно… Анна. А теперь, чтобы вернуть долги, ты пришёл за моим Агнцем. Но не все долги можно уплатить, Букер… Пророчество — это моё призвание, мистер ДеВитт. Так же, как твоим является кровь. Знаешь, почему эти люди умрут за меня? Потому что я видел их славное будущее, а в этом и есть смысл жизни. Что привело тебя в Колумбию, Букер? «Приведи нам девчонку, и мы в расчёте»? Это закончится кровью, ДеВитт. Хотя у тебя по-другому и не бывает, не так ли? Всегда кончается кровью… *** Я проснулся поздно днём. Взглянул на настенные часы и понял, что уже ближе к вечеру. Как и ожидалось, очнулся я в лечебнице. Похоже, это становится дурацкой привычкой. Роберт сидел на стуле рядом с моей кроватью, повернувшись ко мне спиной и жонглируя яблоками. Я был немного удивлён, так как никогда ещё не заставал его за этим занятием. Я даже тихонько усмехнулся про себя. Наконец он почувствовал на себе мой взгляд, остановился и повернулся ко мне. Он был явно взволнован, хотя и не хотел этого показывать. И он явно не знал, что сказать. — Ты жонглируешь? — решил я начать первым. — Да, есть такое… — ответил он, взглянув на яблоки так, будто держит их впервые. — Когда я растерян или зол на что-то, я беру яблоки или мячи и начинаю ими жонглировать. Это помогает сконцентрироваться: когда жонглируешь, мячи нельзя бросать слишком быстро, но и сбавлять ритм тоже не получается. И, таким образом, через пять минут все посторонние мысли отходят на второй план, и весь твой мир сжимается до размеров этих трёх шаров. — Интересная идея. Можно мне яблоко? — спросил я. — Да, конечно. Тут их ещё полно. — сказал он, указав на прикроватный столик. — Долго я был без сознания? — поинтересовался я, поедая фрукт. — Нет, около двенадцати часов. Дурной сон? — Да, что-то вроде… Рану залечили? — Да. Возможно, потребуется повторное обследование, но сейчас ты в безопасности. — Понятно. Ты писал Розе? — Пока нет. — Значит, и не пиши, не нужно ей об этом говорить. Это лишь помешает нам обоим работать. — Как скажешь, Зак… Что же там всё-таки произошло? Финк сказал, что на вас с Омелией напали, что ты был серьёзно ранен, но ничего толком не объяснил. Я хотел бы понять, что именно случилось. Я знал, что не могу сказать ему всю правду. — Слушай, я сам не смогу вспомнить всё в точности, даже если бы хотел. Я помню Омелию, затем выстрелы, как звонил Финку… Это было состояние аффекта, понимаешь? Я столько всего пережил за вчерашний день… Мы можем не говорить об этом, пожалуйста? Я не хочу… — Понимаю, прости. Рана болит? — Терпимо. Могло быть и хуже. В палате снова повисло молчание. — Слушай, Зак… Я долго не хотел об этом говорить… Но рано или поздно об этом надо было сказать. Возвращение Анны в мир живых может осложниться. — Ты имеешь в виду, может быть ещё сложнее, чем сейчас? — спросил я, не стараясь скрыть толику сарказма в своём голосе. — Я не говорил, что это было просто с самого начала. Просто никогда не было. И не бывает. Но ты и сам видишь, что обстоятельства изменяются, ситуация становится всё более комплексной… «Разум субъекта предпринимает отчаянную попытку создать воспоминания там, где их нет». Розалинда тебе говорила об этом, верно? Она сказала тебе не всё. Видишь ли, разум, конечно, предпринимает попытку создать воспоминание, но попытка и результат — это ведь не одно и то же? Конструирующая сила разума всегда ограничена опытом пережитого, мы не можем создать что-то, что выходит за его рамки. Можно навязать человеку какую-то мысль или воспоминание, изменить ход мышления. Но янки из Коннектикута всегда остаётся янки из Коннектикута, даже при дворе короля Артура. Понимаешь? Я лишь хочу сказать, что даже если нам удастся построить Колумбию, есть вероятность, что столь резкий переход от обычной гражданки Нью-Йорка без связей и больших амбиций до летающего города и тебя, постаревшего на пару десятков лет, может свести Анну с ума. Когнитивный диссонанс слишком сильный, чтобы не бросаться в глаза. На самом деле, сознание никогда не вживается в новую реальность на все сто процентов, разум всегда ощущает подвох и довольно болезненно реагирует на эту нестыковку. Когда я впервые встретился с Розой, я был на грани: мой нос истекал кровью практически постоянно, а мозги кипели. Лишь её забота не дала мне превратиться в «овощ». И даже сейчас меня порой мучает мигрень. Это цена, которую я плачу за то, чтобы быть рядом с ней. Мне кажется, нам нужно обдумать, как минимизировать подобный риск в случае с Анной. Если бы она была старше хотя бы лет на пять-десять, уже одно это бы сделало переход куда более гладким… Я понимаю, что это тяжело. Честно. Я делаю всё возможное, чтобы максимально войти в твоё положение, поверь… Но благое дело очень часто оказывается связано с жертвой, ты же знаешь. Иногда приходится ампутировать ногу, чтобы спасти человека… Прости. — Я понимаю, Роб, я всё понимаю. Взгляни на меня: я уже давно пустой, разве ты не видишь? Это всё, что у меня есть. И я готов на любые жертвы, если потребуется… Я просто хочу ещё раз обнять её, почувствовать её сердцебиение… Я хочу вытащить Элизабет из лап ДеВитта, дать ей настоящее детство… Я хочу снова почувствовать себя живым. Хотя бы ненадолго. — Ты не пустой, Зак, совсем не пустой… Не говори так про себя, слышишь? Никогда так не говори. Груз, что ты взвалил на свои плечи, слишком тяжел для одного. Я очень хочу помочь тебе, — сказал он, взяв меня за руку. — Сила разума и духа может решить всё. — Ты прав, сила разума решает всё, — тихо вторил я ему. — Сила разума решает всё… Знаешь, я всё думаю над сутью «спасения», которое мы задумали. Это всё же очень интересный феномен. Вы говорили о том, что всё это — части единой сложной и многогранной системы. И я пытаюсь охватить умом многообразие вселенных. Ты уж извини, но волей-неволей я пропускаю всё это через призму своего религиозного сознания. Я думаю, что все ипостаси нас в разных вселенных — это часть некой единой, высшей сущности, которая есть единение всех их вместе. И если ради спасения Анны в моей или иной реальности придётся пойти на жертвы, в этом не будет ничего неправильного, всё идёт именно так, как задумано. Просто мы пока ещё не видим всей картины. А ведь божья воля чем-то похожа на принцип квантовой неопределённости: она объективно существует, но мы своим субъективным взглядом не можем узреть её полностью, и нам остаётся лишь догадываться об её истинной сути через многочисленные толкования. Забавно, правда? — Пожалуй, да, — с грустной улыбкой отметил Роберт. Тут дверь в палату открылась, и вошла медсестра. — О, мистер Комсток, вы уже проснулись… — удивлённо произнесла она, — Пожалуйста, не вставайте. Я сейчас позову доктора, он хотел с вами немного побеседовать. — Да, конечно, зовите, — ответил я. Она тут же развернулась и ушла. — Слушай, — обратился я к Роберту. — Я ведь знаю, что у тебя есть работа. Так что, если тебе нужно идти, можешь не задерживаться тут. Меня всё равно скоро выпишут. Ранение не такое серьёзное. Да и Финк, как ты понимаешь, не допустит, чтобы я тут задержался. А насчёт Анны — давай лучше вернёмся к этой теме, когда будет ясна ситуация с Колумбией. Потому что прямо сейчас мне, если честно, очень сложно понять, что происходит вокруг. — Как скажешь. Хорошо что напомнил насчёт Финка: он тебе посылку просил передать, — сказал он, указав на помпезную подарочную коробку синего цвета, лежащую на комоде перед кроватью. — И ещё это послание. Передаёт мне в руки телеграмму. «Комсток, рад, что ты пришёл в себя. Ведётся расследование, я слежу за этим. Скорее всего, к тебе пару раз нагрянут полисмены. На все их вопросы отвечай как можно проще. По возможности, ограничивайся ответами «Да» и «Нет». И всё будет хорошо. Также твой старый дырявый и окровавленный фрак никуда не годится. Так что я взял на себя смелость приказать его выбросить и сжечь. Взамен я прислал тебе новый костюм, более подходящий твоему статусу. Выздоравливай. Финк». — Ну его к чёрту… Слушай, тебе не трудно прикрыть его? — спросил я, указав на зеркало в углу палаты. — Да, конечно, — ответил Роберт, натягивая на раму одну из запасных простыней. — Я, пожалуй, действительно пойду. Ещё столько всего нужно сделать… Поправляйся, Зак. — Да, естественно. Не волнуйся за меня, я думаю, мы ещё увидимся. 2 Эта чаша — Какие цветы будете брать? — Красные розы. — Вот как? Для девушки? — Нет, у меня иная причина. — Сколько штук? — Тринадцать. — …Прошу прощения. Соболезную. — Спасибо. Прошло несколько дней. Я уже мог вставать c постели и ходить. Доктор сказал, что к концу недели я уже буду в норме. Так что я решил слегка нарушить режим и с позволения врача немного пройтись по городу и заодно навестить старых знакомых. День выдался на удивление погожим для целей, которые я преследовал. Один из тех хороших летних деньков, когда солнце практически не печёт, и лёгкий бриз приятно холодит тело. Я сидел на скамейке под кроной дерева, наблюдая за тем, какой покой обрели здесь Чарльз с Омелией. Когда-то я с ними беседовал, обсуждал планы на будущее, спорил. Теперь же всё, что от них осталось, — это две безмолвные гранитные плиты. Я всё больше понимаю, как сильно ненавижу землю. Ту самую, что у всех нас под ногами. Земля часто ассоциируется с любящей матерью, которая даёт нам всем жизнь и заботится о нас. Но я смотрю на неё как на жирную, прожорливую тварь, стремящeюся отобрать у человека всё, о чём он заботится. Предать земле — это то же самое, что отдать на съедение, с той лишь разницей, что земля делает это силой десятков тысяч маленьких зубастых ртов. Ей нужны наши кости, наша плоть и всё, что мы сделали своими руками. Коррозия, увядание, гниение — всё это исходит от матушки земли. Она отбирает и поглощает, сливая всё в одну безликую массу. И только небо является дающей силой. Пока обыватели идут по жизни, уставившись под ноги, творцы смотрят в небо. Небо беспристрастно, и оно смотрит лишь на наши дела и энергию, что мы в себе несём. Небу не нужно ничего, кроме нашего духа. И если есть на свете способ оторваться от земной тверди — мой долг это сделать. Не только ради себя, моей семьи или Лютесов, но и ради куда более высокой цели. Ради неё, ангела Колумбии — той, кого земля не изуродует никогда. — Я не допущу, чтобы ваша смерть была напрасной. Спите спокойно, — обращаюсь я к своим друзьям, раскладывая розы на их могилах. Я поднялся, и в лицо подул резкий северный ветер, и я расправил руки, отдаваясь его течению. — Эту чашу мимо не пронести. Верно, Господи? — вопрошаю я, и мои слова улетают вместе с ветром. 3 Если тебе от этой мысли станет легче На следующий день меня поспешно выписали из больницы. На выходе меня ждал Финк, покуривая сигарету у своей машины. — Хороший костюм, Зак. Отлично на тебе сидит. — Да, неплохо. В плечах, правда, великоват — ответил я, поправляя накидку. — Как тебе эта лошадка? — спросил он, указав на транспортное средство. — Первая партия автомобилей на основе сверхлёгких деталей, предоставленных Fink Manufacture. Ездит на тридцать процентов быстрее самой быстрой машины на рынке. Садись, прокатимся! Я нехотя сел на своё место, и Финк, не медля ни секунды, запрыгнул в кресло водителя и резким рывком пары рычагов завёл автомобиль. — Пристегни ремни! Когда двигатель оказался готов к старту, он привёл транспорт в движение. Машина разогналась удивительно быстро, словно велосипед в руках профессионального спортсмена. Словно собственный вес автомобиля нисколько его не сдерживал. Иеремия быстро набрал максимальную доступную скорость, наплевав на правила дорожного движения. Оно и понятно: он-то может откупиться от любого полицейского в городе. И хотя даже в своём пике скорость машины едва дотягивала до конной рысцой, Финк умудрялся поворачивать так резко, что приходилось всем телом вжиматься в не слишком удобные кресла. А с облегчённой конструкцией машины, произвести занос было гораздо легче. Я чувствовал, что, будь этот стальной конь в два или хотя бы в полтора раза быстрее, Финк уже давно не справился бы с правлением и угробил нас обоих. Хотя, надо отдать ему должное: между рычагами он переключался довольно резво. Наконец, почти на краю города, он резко затормозил и прижался к обочине. Отдышавшись и осмотревшись по сторонам, я понял, что мы остановились около какой-то закусочной. — Ну, как тебе? — с довольной ухмылкой спросил меня мой шофёр. — Ух… Я в первый раз в жизни проехал на машине… И, если честно, больше не хочу, — переведя дух, ответил я. — Ладно, пойдём, поедим нормальную пищу. А то ты, смотрю, совсем зачах от этой больничной дряни. *** — Здорово, Чак! — бросил Финк хозяину заведения, — Мне пива. А ты что будешь? — обратился он ко мне. — Кофе. — Ол райт, — отозвался Джереми, — И пару сэндвичей с индейкой. — Я не голоден. — Да расслабься уже! Сейчас как раз время ланча, а этот парень делает лучшие сэндвичи в городе, вот увидишь. — Благодарю, мистер Финк, — ответил Чак. — Приступай. Мы уселись за столик у окна. Всё было достаточно скромно, но ухоженно и аккуратно — видно, что хозяин заведения держится за него обеими руками. — Так о чём ты хотел поговорить? — решил не затягивать я. — Ближе к делу? Мне это нравится. — усмехнулся Финк, — Скажи мне, Зак, зачем ты здесь? — Что ты имеешь в виду? — Ровно то, о чём спрашиваю: почему ты здесь? Я достаточно умён, чтобы понимать, что у человека должна быть достаточно хреновая жизнь, чтобы он начал грезить о летающих городах. Я понял это ещё при первой нашей встрече. А то, что ты до сих пор стоишь на своём, после всего, что на тебя вывалилось, означает, что ты либо фанатик, либо отчаянный. Так что я просто хочу понимать, что довело тебя до такого состояния, чтобы знать, с кем я имею дело. Это твоя болезнь? — Нет, не она. Я не обязан перед тобой отчитываться. У меня своя жизнь и своя судьба, которую я не хочу пересекать с твоей. Ты знаешь, что я делаю свою работу и готов продолжать её делать, нравится тебе это или нет. Всё что мне нужно — это Колумбия. Для чего — вопрос исключительно мой. — Не кажется тебе, что ты уже достаточно долго притворялся? Где твоя Миссис Комсток, Захария? Ты ведь был женат? Что с ней стало? Я понимал, что, сколько бы я не пытался уйти от этой темы, он продолжит под меня копать. Он будет давить на меня ровно до тех пор, пока я не дам ему то, чего он хочет. Поэтому я решил выложить всё, как есть. — Хочешь знать историю моей жизни? Получи и распишись! Я родился и вырос в маленьком городке в Южной Дакоте. До четырнадцати лет жил и работал на ферме, потом меня отдали на службу в армию, потому что там платили хорошее жалование, и семья увидела в этом перспективу для моей реализации в жизни. Знаешь индейцев народности Лакота? Странные люди с очень необычной культурой, которые обильно истекают кровью, если заколоть их штыком. Это то, что я выяснил в битве при Вундед-Ни, где чудом выжил. Я был шестнадцатилетним пареньком, впервые в жизни побывавшим в бойне, и бежал в Нью-Йорк, чтобы начать всё заново. Думаю, имея сведения обо мне, ты и сам можешь представить, чем всё закончилось. Моя жена, на которую я так полагался и за чью жизнь был готов бороться до последнего, умерла при родах, оставив меня одного… А моя «болезнь» начала проявляться вскоре после. Так что, когда ты меня спрашиваешь, почему я здесь, знай, что судьба никогда не была щепетильна со мной. И сейчас я хочу хоть раз в жизни дать сдачи. Я хочу свой чёртов «кусок пирога». Я хочу получить то, что заслуживаю… — Хорошо сказано, Зак! — звонко провозгласил Финк, принимая у подошедшего официанта бутылку пива. — Мне нравится ход твоих мыслей. Но видишь ли, в чём проблема, друг мой: для тебя это сложно, потому что ты пока не видишь всей картины. Ты как хамелеон: ты чувствуешь цвет окружения, ты подстраиваешься под него, но ты не тот, кто выбирает цвета. Ты знаешь правила игры, ты занял свою нишу, но если ты действительно хочешь изменить ход вещей, сделать что-то значимое, ты должен быть ведущим. И для этого тебе придётся нарушить правила. — Я уже говорил, что готов на всё, что в моих силах. — Я верю, что ты готов. Тот факт, что ты всё ещё здесь и сидишь сейчас напротив меня, доказывает, что зубки у тебя есть. Тебе просто нужен кто-то, кто научил бы тебя, как пустить их в дело. Как взять от жизни то, что тебе причитается. — И ты считаешь, что можешь быть мне учителем? — не без сарказма спросил я. — А почему бы и нет? — ответил Джереми, делая очередной глоток. — Я, может быть, не мудрейший человек на свете, но если и есть что-то, что я точно выучил за свои тридцать лет, так это то, что все мы входим в этот мир голенькими и беспомощными, способными без посторонней помощи разве что обделаться. И в дальнейшем у каждого из нас есть выбор: либо вырасти над собой, либо так и оставаться маленьким человеком до конца жизни. Я свой выбор сделал, теперь твоя очередь. Я же могу в чём-то облегчить тебе этот непростой путь, по которому я сам прошёл методом многочисленных проб и ошибок… Кстати, только что вспомнил: у меня для тебя припасён подарок на день выписки. С этими словами он открыл свой портфель и вытащил пухлую папку, набитую разными документами. — Я тут нарыл информации об этом твоём епископе. И ещё о некоторых личностях. Почитай всё это внимательно на досуге, я думаю, эти сведения могут быть тебе полезны. — Спасибо. Ты прямо-таки настоящий друг, — желчно усмехнулся я. — Да ладно, не стоит благодарности. Знаешь, мне всё больше и больше нравится эта твоя идея с Колумбией. Сначала мне всё это казалось какой-то дешёвой пустышкой, ярким рекламным трюком, который вы выдумали с Лютесами, чтобы завлечь дураков, но сейчас я потихоньку начинаю понимать, что тебя так манит в небесные высоты. Ты хочешь быть свободным и независимым, не так ли? Я тоже этого хочу. Твоя догадка о том, что я хочу увидеть своё лицо на страницах учебников американской истории верна. И я могу, в свою очередь, предположить, что и ты хочешь того же. Чтобы тебя заметили. И это может прозвучать парадоксально, но я думаю, сейчас для тебя настает звёздный час. Ты пережил покушение, сейчас всё внимание будет приковано к тебе. Смерть, власть, убийство, сенсация… Никогда не выйдет из моды! Чувствуешь, к чему я клоню? Все ждут от тебя действий, ожидая, что ты струсишь и отступишься, но подсознательно желая, чтобы ты вцепился им в горло. И это тот самый момент, когда ты должен нанести решительный ответный удар. Если не получается заставить людей полюбить тебя — заставь их себя ненавидеть. Заставь их бояться тебя. Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? — Что же? — Агрессию. Ты зол, и эта злость просится наружу. Используй её в правильном русле. Иногда великое творение начинается с порыва к разрушению, а не созиданию. Подумай над этим… Наконец философствования Финка оказались прерваны горячими сэндвичами, которые нам принёс официант. Джереми сразу же принялся с аппетитом уплетать их, одновременно откупоривая второй рукой новую бутылку. Я же медленно попивал кофе, по ходу неспешно жуя свой ланч. Хотя я всегда сомневался в наличии у Финка чувства вкуса и меры, сэндвичи действительно были хорошие, так что я решил ненадолго забыть о том, с кем сижу за одним столом, и получить немного удовольствия от еды после недели жидкой больничной пищи. — Господи, вот ведь растяпа, а! — посетовал Финк, указывая на пятно майонеза на моём пиджаке и протягивая мне салфетку. — Ты поаккуратнее будь что ли! Тебе этот костюм ещё носить и носить. — Ты думаешь, что это то, что я буду регулярно носить? — недоумённо спросил я, в очередной раз поправляя накидку, скорее для того, чтобы показать, что эти шмотки мне не по нраву. — А почему нет? В своём прежнем костюме-тройке ты выглядел как клерк. Способный, амбициозный, но клерк. А сейчас ты выглядишь как настоящий руководитель. Как Пророк… Тебя ведь так называют у тебя в пастве? — Просто у нас, как и у любой другой партии, нашлась в компании пара заядлых мистиков, а прокатолические СМИ раздули этот факт до неприличия, словно я секту собрал… Мне совершенно всё равно, как они меня называют, — ответил я, методично оттирая пятно. — А вот это неправильно с твоей стороны. Между прочим, прозвище вполне себе благозвучное, и, как мне кажется, тебе бы пригодилось сценическое имя. Оно бы могло разграничить твою повседневную жизнь от твоей жизни в политике. По себе знаю, что когда пытаешься мешать личную жизнь и работу, в мозгах начинает твориться какая-то каша. Так и шизиком сделаться недолго. Так что я бы советовал использовать это… Раскрой разум и позволь Пророку вступить внутрь, — закончил он с усмешкой. — Всё, что угодно, лишь бы облегчить душевные метания, верно? — Совершенно верно! — ответил он, выхлебав очередную бутылку. *** Закончив ланч, мы вышли на крыльцо, и Финк закурил, попутно предложив мне сигарету, от которой я вежливо отказался. — До дома подвезти? — Нет, я сам пройдусь. — Ну и правильно, погода сегодня хорошая… А над моими словами ты подумай, Зак, хорошо подумай. Сейчас перед тобой множество возможностей, не теряй время зря. С этими словами он потуже затянул мне галстук, после чего похлопал по щеке, как свою собачку. Я до боли сжимал кулаки, с трудом сдерживая желание дать ему в морду. — Ты очарователен, — с довольной ухмылкой произнёс мой партнёр. — Знаешь, что… — медленно произнёс я, проговаривая каждое слово. — Дай мне пару своих людей и бейсбольные биты. Будем разбираться. 4 Решение проблем Прежде, чем начать решать внешние проблемы, нужно разобраться с помехами, разрушающими партию изнутри. Поэтому вечером того же дня я прошёл по списку, начав с Марка Йенсена, которого я вместе с парнями Финка поймал по дороге домой, чтобы зачитать ему лекцию на тему «Трусость — худший из пороков». Запугать его оказалось совсем не сложно: уже в тот момент, когда мы схватили его за руки и потащили в подворотню, он был готов раскричаться, как маленькая девочка. Всё остальное время я лишь преподавал ему урок, что бывает с теми, кто предаёт Основателей. Нас было пятеро: один стоял на стороже и следил за улицей, другой держал священника за ноги, чтобы тот лежал ровно, ещё двое били его битами по оголённым пухлым заднице и ляжкам, которые прикрывал лишь тонкий слой фанеры. Я же насел на него со спины, упёршись коленями в лопатки, и бечёвкой перетягивал его забитый кляпом рот. Распластавшись на грязной мостовой, он извивался, как змея под вилами. Он скулил, как щенок, и пускал слюни, когда я затягивал посильнее, приподнимая его голову. Хотелось посильнее ударить его головой о камни, но я сдерживал себя, зная, что после нас не должно остаться следов. Именно поэтому мы использовали фанеру: удары через неё не оставляют синяков, но не становятся менее болезненными. Наконец, когда весь этот цирк был закончен, мы подняли его на ноги, и я лично пихнул ему в лицо скомканные брюки. Он молчал, тяжело вздыхая, его круглое лицо было красным и похожим на помидор, а в выпученных в глазах читался ужас. — В этот раз тебе повезло: этим парням было приказано не оставлять следов. Но не жди, что ты так же легко отделаешься в следующий раз. Я знаю, что совещание по поводу прекращения сотрудничества с «Основателями» перенесли из-за смерти Чарльза, и я знаю, что оно пройдёт через пару дней. Я искренне надеюсь, что ты сделаешь правильный выбор и пойдёшь на всё, чтобы региональная ассоциация сохранила связь с нашей партией. — Но как я… — промямлил он в полушоковом состоянии. — Мне всё равно, как ты это сделаешь, — перебил я его, — хоть из кожи вон будешь лезть, но ты сделаешь это. Я знаю, где ты живёшь, и я знаю, где работает твоя жена, и учится твой сын. Не заставляй меня наносить повторный визит… Он быстро закивал, вцепившись трясущимися руками в брюки, словно они были его надеждой на то, что всё в его жизни ещё может быть нормально. — Я сделаю это… Сделаю… — И ещё, — закончил я, подойдя к нему практически вплотную, отчего он отпрянул к стене. — Сегодня вечером по дороге домой ты споткнулся и упал. Очень больно упал. Это ясно? — Ясно. — А теперь пошёл вон. И не забудь натянуть штаны. Он медленно поплёлся по дороге, кое-как затягивая ремень. Один из парней подошёл ко мне и предложил закурить. Я был слишком возбуждён, чтобы отказываться. — Недурно вы его! — усмехаясь, произнёс тот. — У меня был хороший учитель, — ответил я, затягиваясь. Самое страшное в том, что мы с ним сделали — это моральное увечье, что мы ему оставили. Этот святоша никогда не забудет того, что с ним произошло сегодня. Не забудет той боли и унижения, что мы ему причинили, как он когда-то причинил мне. И отныне, каждый день, проходя по этой дороге, он будет оглядываться. И это заставляет меня ухмыльнуться. 5 Кто мы? Наступил новый день. День, когда мне предстояло выступить перед партией. Мы с Финком пришли к общему мнению, что разумнее всего будет не выходить на публику сразу после выписки, а сделать это через пару дней, тем самым подогрев интерес. Благо, в отличие от похорон, в этот раз Финк не стал мешать мне делать моё дело и позволил самостоятельно выстроить обращение к людям, пусть и под его «чутким присмотром». Но, выступая перед публикой более чем в три сотни человек, я не думал о Финке. Мне хотелось доказать своему покойному другу, что, вопреки его ожиданиям, я не пал духом и не размяк, и я не собираюсь сдавать свои позиции ни на секунду. Люди хотят яркий образ? Хотят Пророка? Они его получат! — Приветствую вас, соратники! Я полагаю, все знают, зачем мы здесь, и почему происходит это собрание, поэтому не буду затягивать. Я никогда не говорил вам, что достичь наших целей будет легко. Я никогда этого не говорил. Путь правды и борьбы за правду не выстлан шёлком: рано или поздно мы должны были столкнуться с потерями и необходимостью принимать непростые решения, где нет места делению на чёрное и белое. Наш противник хитёр и беспринципен: на их стороне власть, и они не побоятся использовать самые грязные и аморальные средства для сохранения этой власти. Из нас попытаются выжать все силы и всё желание бороться. Они хотят лишь одного: чтобы мы прогнулись под ними, извиняясь за всё сделанное и сказанное. Но я не доставлю им такого удовольствия. Я не буду извиняться. Моя идея проста: наш противник жесток, и, дабы стать ему противовесом, мы не должны уступать в жестокости. Когда мы будем бороться за свои права столь же безжалостно и беспристрастно, таким же ударным образом продвигая собственные идеи, но неся при этом лишь правду и ничего, кроме правды, к нам прислушаются. У них просто не будет выхода, потому что правда всегда найдёт себе дорогу. Наши друзья, которых многие из вас знали лично, люди, у которых были мечты, надежды и планы на будущее, погибли ради нашей общей борьбы. И я не допущу, чтобы их смерть была напрасной. Сейчас нам всем как никогда нужно единство. Если есть те, кто с этим не согласен: я никого не держу, вы знаете, где находится выход. Я окидываю зал взглядом. Как и ожидалось, никто не двинулся. Я не случайно собрал в этот раз такую большую аудиторию: большими группами легче управлять, так как никто не хочет быть «одним против сотни». Особенно быть первым против сотни — тем, в кого полетят все камни. И я продолжаю. — Когда-то Чарльз сказал мне, что вместе мы можем сделать Америку лучшей страной для нас и наших детей. И знаете что? Я верю в это. Верю всем сердцем и душой. И я надеюсь, что и вы в это верите. Мы с вами вкладываемся в будущее, и каким оно будет — зависит от нас. Решая для себя, кто мы есть, мы определяем то, какой будет страна, которую мы строим. Так что я хочу задать вам один простой вопрос: кто мы? — Основатели, — хлынула из зала первая неуверенная волна. — Кто мы? — повторяю вопрос. — Основатели! — хлынула ещё одна волна повыше, влекущая за собой мощный поток. — Кто мы?! — кричу я. — Основатели!!! 6 В духе времени Роберту было пора возвращаться в Чикаго. С момента его прибытия прошла ровно неделя, и откладывать отъезд было нельзя. Незадолго до этого нам удалось в встретиться, чтобы пройтись и поговорить. По дороге в парк, я рассказал ему о предложении Военного министерства. — Так ты принял это предложение? — Да, это так. — …Но почему? — Связи, Роберт. Всё решают связи. У Слейта они есть, а значит мы будем с ним работать. — Думаешь, ему можно доверять? — Честно говоря, Слейт — последний человек, которому я бы доверился. Но я не в том положении, чтобы рассуждать о личных предпочтениях. К тому же, я не думаю, что он будет кусать руку, которая его кормит. До тех пор, пока мы держим его живот набитым, он не будет возникать. — Понятно. Пожалуй, соглашусь. — Как ваши научные разработки? — Ну, машину на основе сверхлёгких деталей Финк тебе уже показывал, верно? — Да. — Это только начало. В конце этого месяца стартует строительство высотки с использованием нашего изобретения в качестве основы для фундамента и опоры. Мы планируем показать преимущество нашей технологии в полной мере. Двадцать пять этажей, можешь себе это представить? — Неплохо. Это сколько же времени потребуется на его постройку? — На самом деле Финк планирует сдать проект уже к концу осени. Этому во многом способствует то, что материалы сверхлёгкие, что в разы облегчает их транспортировку и сам процесс строительства. И это здорово экономит нам время. Грубо говоря, где в «классическом» строительстве на решение определённых задач требуются месяцы, у нас счёт идёт на недели. Плюс сам Финк форсирует процесс, как может: количество рабочих очень велико, и работы планируется вести чуть ли не круглосуточно. — Получается, перед нами будущее строительства и инженерии? — Возможно… Скажу по секрету: мы с Розой провели некоторые вычисления и пришли к выводу, что подобная конструкция не слишком надёжная. Инженеры чрезмерно полагаются на летучие атомы — здание слишком вытянутое ввысь для такого количества этажей. Несколько лет оно, конечно, протянет, но в долгосрочной перспективе может подвести. Мы, конечно, молчим об этом: ведь нужно произвести впечатление, а более практичное решение не будет столь броским… Вот только мне всё равно иногда неспокойно. — И вы как всегда правы: народу нужно зрелище. Тебе просто надо привыкнуть к тому, что мы больше не существуем сами по себе. Мы, ты, я, Розалинда — части общей системы. Нам может не нравится эта постановка, но, если мы хотим, чтобы шоу продолжалось, мы должны правильно сыграть наши роли. Не бери на себя слишком много обязательств, друг мой. — Да, я понимаю… Спасибо. Мы некоторое время молча шли по террасе вокруг озера, подкармливая уток, пока у нас не закончился хлеб, после чего мы присели на скамейку под деревом неподалёку, скрываясь от лучей августовского солнца. — Знаешь, я всё думаю… Скажи мне, какого это? Какого быть гением, что подталкивает развитие человечества? На что это похоже? — Не всё так просто, Зак. Я не знаю, можно ли нас с Розой назвать гениями. Конечно, мы сделали очень многое и, скорее всего, сделаем ещё больше… Но вместе с тем в нашем звании гениев есть немалая доля везения, если это можно так назвать. Мы нашли себя в нужном месте и в нужном времени, при практически безупречном стечении обстоятельств… И порой именно это и пугает. Мы верим, что наши деяния совершаются во благо, но порой кажется, что их так легко обратить во зло. Сотворить с их помощью нечто чудовищное… И это пугает, Зак. До дрожи. — Я понимаю. Ты и правда так боишься этого? — Не знаю. Наверное, я просто устал, вот и пытаю себя ненужными мыслями… Не знаю. Понимаешь, нас ведь точно так же легко могло бы и не быть. Ведь есть миры, где нас нет и никогда не было. Все эти дома, дороги, машины, недавно открывшаяся пекарня на перекрестке, мимо которой мы прошли по дороге сюда — всё это части того потока людской энергии, что ты называешь «развитием человечества». Мир преобразуется постоянно ещё со времён, когда люди научились разжигать огонь и затачивать камни. Всё, что мы сделали и сделаем — это лишь следствие этого движения. Этот поток одинокого существует в независимости от того, есть ли мы или нет, понимаешь? — Да, понимаю… Иногда мне и самому кажется, что нет никакой высшей цели, и конечным мерилом всему являются наши собственные цели и побуждения. В конце концов, именно из них для большинства и состоит смысл жизни. Ещё какое-то время мы просто сидели и молчали, наблюдая за солнцем, которое уже вышло из зенита и стало светить помягче. — Так что ты планируешь делать, вернувшись в Чикаго? — задал я вопрос, который обычно задают перед прощанием. — Работать, как всегда: есть задача — нужно её выполнить. Всё просто… Как Фицрой? — Немного встревожена. Мне кажется, она чувствует вину из-за того, что ничего не могла поделать со случившимся, но она будет в порядке. Да и за меня можешь не волноваться. У меня есть вполне ясная цель и план, как её осуществить. Всё будет хорошо. — Я надеюсь, Зак. Очень надеюсь. — Тебе ведь уже пора идти готовить багаж? — спросил я, поглядывая на часы. — Вообще, все мои чемоданы уже собраны, но, наверное, ты прав, мне уже надо идти… Мы простились, пожелали друг другу удачи и разошлись в разные стороны. Он пошёл своей дорогой, а у меня на сегодня ещё была назначена встреча, которую я не мог пропустить. 7 Не святой Я вызвал Уилбура Страута на публичные дебаты, местом для которых была выбрана католическая семинария. Наш дискусс происходил на глазах сотен людей, как моих соратников, так и послушников католической церкви. Эти дебаты были моим шансом раз и навсегда покончить с паразитизмом епископа, и я не мог их проиграть. — То движение, что вы организовали против Колумбии — это культ, построенный на иррациональном страхе прогресса. Вы просто запугиваете людей мыслью, что в нашей жизни есть что-то выходящее за рамки нашего понимания, хотя, на самом деле, мы должны этому радоваться, так как это означает, что нам всё ещё есть что познавать и куда развиваться. — То, о чём вы говорите — это лишь ваши дешёвые домыслы, не более. Я посвятил свою жизнь служению Богу и интересам католической церкви, и все мои действия направлены на донесение США наших идей. На сохранение здоровой обстановки в религиозной среде, которую вы стремитесь разрушить. Ваши слова не могут меня ранить. — Я вам не верю. — В чём же именно вы мне не верите? — сквозь зубы процедил он. — Я не верю, что человек, потративший тридцать лет на то, чтобы достигнуть статуса епископа, вышел на политическую арену из одного лишь обострённого чувства справедливости. Я не верю, что человек, который ради сана оставил жену и больного ребёнка, может сделать что-то, что порадует Иисуса. В зале повисла тишина: немногие перешептывающиеся сразу умолкли и теперь все взгляды были обращены на Страута. С самого же епископа мгновенно слетела всякая надменность, он растерялся и не знал, что говорить. — …Я… я не понимаю, о чём вы. — Вы будете отрицать, что тридцать лет назад бросили жену со страдающим церебральным параличом ребёнком на руках. Думаете, что у меня нет никаких доказательств? Неужели в вашей пастве никто об этом не знает? Католики начали перешептываться с новой силой. Наблюдая за тем, насколько растерян оказался епископ, ещё минуту назад бывший грозным и солидным, я с трудом сдержался от ухмылки. — Вы ничего не знаете о моей жизни. Болезнь дочери стала серьёзным ударом для меня и моей супруги. Это было наказание Божье за мою прежнюю неправедную жизнь. Я изменился с тех пор. Я поддерживал жену даже после того, как мы разошлись… — Ваша поддержка, судя по всему, была более, чем достаточной, учитывая, что в итоге она покончила с собой… — Она перебрала опиума! Она сама виновата, что шлялась… — начал кричать он на меня, но тут же проглотил язык, понимая, что сболтнул лишнего. — Ну же, закончите фразу! — восклицаю я. — В чём она виновата? — Я не виноват, что она ходила в эти курильни… — А как насчёт вашей дочери? Она виновата, что уже больше двадцати лет живёт в пансионате для инвалидов? Видя, что дебаты выходят из-под контроля, в аудитории всё далеко не спокойно, и в любой момент может действие перерасти в драку, ведущий попытался вмешаться в ход нашего спора. — Господа! Я думаю, нам нужно заканчивать. — Хорошо, господин ведущий, — ответил я. — У меня к мистеру Страуту остался последний вопрос. Можно? — Да, только давайте быстро, — нервно отозвался тот. — Как часто вы навещаете свою дочь, мистер Страут? Скажем, за последние лет пять? Епископ ничего не ответил, его трясло от злости. То, что мне нужно. — Можете не отвечать. У нас тут есть самый главный свидетель, она нам всё расскажет. Эти слова были сигналом: в эту же секунду из-за кулисы на сцену выехала девушка в инвалидной коляске. Резкими, дёрганными движениями паралитика она крутила колёса, и едва ли была деталь в её потрёпанном, нескладном облике, которая могла вызвать что-то, кроме сочувствия. Лишь жидкие волосы цвета пшеницы и белёсо-голубые глаза были мрачным свидетельством того, что, если бы не паралич, или если хотя бы в её жизни был кто-то, кто относился бы к ней по-человечески, она могла бы быть очень даже милой. — …Линда?.. Что ты тут делаешь? — дрожащим голосом спросил Уилбур. — П-пришла пос-смотреть на твой мир лжи. Ты же меня обычно в него не п-пускаешь, — безразличным тоном ответила она. — Когда мы с-с тобой виделис-сь п-последний раз? Два года назад? Три? — Это не так… Я лишь хочу уберечь тебя… — Тебе бы было намного п-проще без меня, п-правда? — всё так же спокойно отвечала она, глядя на него с презрением. Распространяющееся по залу гудение народа громким возгласом прервал ведущий. — Ладно, мы должны заканч… В этот момент Страут набросился на меня и схватил за грудки. — Чем ты подкупил мою дочь, мразь?! — прошипел он. — …Твоя карьера епископа окончена, Уилбур, — тихо произнёс я. — Нравится вкус собственных пилюль? В этот момент его, оцепенелого, схватили за руки и оттащили от меня двое охранников. Шоу удалось. 8 Что я, чёрт возьми, делаю со своей жизнью?! Этот вопрос я задаю себе вновь и вновь, встав перед зеркалом. Зеркалом, которое закрыто от моих глаз. Фицрой давно привыкла к тому, что я не смотрюсь в зеркала, и каждый раз, когда не пользуется им, занавешивает его полотенцем. А сейчас я хочу открыть его, взглянуть на себя. Хочу, но не могу. Я не знаю, страх ли это или что-то ещё, но едва стоит мне схватиться за ткань, мои руки перестают меня слушаться, и больше всего мне хочется поправить всё, как было. Что-то на подсознательном уровне не даёт мне взглянуть на своё отражение. Меня передёргивает от одной мысли, что я могу стянуть этот занавес. Хочется разбить этот кусок стекла молотком или даже голыми руками. Всё что угодно, лишь бы не смотреть. Я не готов… Не готов. Я включаю раковину и умываюсь с мылом, погружаясь в воду по самую макушку, не потому, что мне нужно умыться, а просто чтобы потянуть время. Чтобы найти предлог не делать того, что я заставляю себя делать. Сердце бьётся как бешеное, и я, с трудом выключив дрожащими руками воду, оседаю прямо на полу. Боже, как же мне хочется, чтобы всё это закончилось… Как же я устал от всего этого. Я даже не уверен, за что именно я борюсь. Мне не то чтобы жалко тех ублюдков, которых приходится унижать, но все эти акты насилия, что я должен совершать, — они давят на меня, больно ударяя по моему сознанию. Это всё не моё. Во всём этом круговороте борьбы за власть, я иногда боюсь, что однажды забуду, зачем я здесь. Я пытаюсь помнить её: черты лица, голос, тепло рук. Но каждый день воспоминания становятся всё более размытыми, детали ускользают от меня, выпадают из общей композиции. Порой я не уверен, что мои воспоминания — действительно мои. Я ощупываю руками холодный кафель и прикладываю ладони к разгорячённому лицу. Всё это — лишь минутная слабость. Я знаю, что в моих силах всё исправить, и тогда ничего не придётся вспоминать, потому что всё и так будет как прежде. И мы найдём в себе силы забыть о случившемся и начать жизнь с чистого листа. Иначе бы не было этого видения, не было бы Лютесов, и меня бы здесь не было. Это не просто совпадение. Ангел Колумбии была выше всего этого: выше каждого из простых смертных, выше всей этой суеты и гораздо выше всей той грязи, боли и ненависти, с которой мне уже выпало и ещё предстоит столкнуться. И я должен тянуться к её уровню и не падать духом. Я знаю, что в конце концов я сброшу с себя это уныние, ещё раз умоюсь и пойду спать. Хотя бы сон за последние дни пришёл в норму. А высыпаться мне сейчас нужно как никогда. Однажды я загляну в зеркало. Но не сейчас. Я пока не готов. 9 Маленький человек с пушкой Сенатор Энтони Уорэс — ещё одна заноза, от которой нужно избавиться. Этот человек, будучи убеждённым консерватором, активнее остальных ратует за то, чтобы выжать из Капитолия мой «дешёвый утопизм» и «расистские нечистоты» Основателей. Уберём его — подкосим всю оппозицию. До сих пор у меня не было против него козырей, но, как говорится, ничто не вечно. И вот я сижу в его кабинете, постукивая пальцами по своему портфелю, давая ему излить на меня всю накопившуюся желчь. — …Если только вы не собираетесь в очередной раз как следует посмешить меня своими речами про новую эпоху, которую несёт с собой Колумбия, и какой замечательный строй вы предлагаете, то попрошу вас быть побыстрее, у меня сегодня ещё множество куда более важных дел. — Вам повезло, я буду быстр и не осмелюсь задержать вас лишней минутой. И нет, я не собираюсь говорить с вами о Колумбии, так как боюсь, вы всё равно ничего не поймёте. Вместо этого я хочу побеседовать с вами про оружейный магазин вашего братца Джонатана. С этими словами я положил на стол револьвер, из которого в ту злосчастную ночь стреляла Омелия. — …Что это? Вы мне угрожать собрались? — Что вы, вовсе нет, он не заряжен… Пули мне не понадобятся. Вы разве не знаете? Это револьвер Бодео, итальянского производства. Ваш брат продаёт его втридорога, как исключительно надёжное и точное оружие, превосходящее наши аналоги по всем параметрам. Ох, как он его расхваливал, продавая мне! Точно так же он продал жене Чарльза Брэндона в ночь, когда она была убита, а в меня стреляли. Эта отчаявшаяся женщина, которая была запугана и в беспамятстве, была готова приобрести первый ствол, что ей предложат. Это задокументированный факт, ваш брат ведёт учёт всех своих клиентов. И даже если представить, что документальное свидетельство о продаже оружия каким-то образом исчезнет, такой же револьвер нашли на месте преступления, и его существование вы никак не можете опровергнуть. А револьвер Бодео в США крайне редок, и ваш магазин является единственным официальным магазином в Вашингтоне, продающим оружие этой модели. Понимаете, к чему я веду? — Вы хотите сказать, что намерены повесить на меня вину за всё случившееся? Да ваша история шита белыми нитками! — Почему же сразу «повесить вину»? Нет, мне достаточно лишь озвучить эту версию публично, пустить слух, а общественная молва прекрасно сделает всё остальное за меня. Может, вас и не признают виновным, но факт в том, что имеющихся у меня зацепок хватит, чтобы раздуть скандал и создать вам дурную репутацию, которая будет следовать за вами, куда бы вы не пошли. Вы строили свою карьеру в парламенте на протяжении десяти лет. Ради своего места вы много работали. Задумайтесь, неужели вам так хочется сейчас всё это испортить войной со мной? Я знаю, что вы мечтаете о должности спикера. Неужели вы не боитесь утратить шанс добиться её лишь ради того, чтобы затормозить строительство Колумбии? — Много работал? Да ты хоть знаешь, что такое работа?! Я человек с двумя высшими образованиями! На меня смотрели косо из-за того, что я сын итальянских иммигрантов, и пока высокомерные богатенькие англосаксонские студентики пьянствовали и развлекались с девками, я вкалывал, как проклятый, параллельно зарабатывая на кусок хлеба! Ты же мелкий человек, которого продвинули сверху. Уверен, ты не учился и дня в своей жизни, но, тем не менее, разговариваешь со мной так, словно мы с тобой хоть в чём-то равны. Тебе и твоим подельникам место не на трибуне, а в тюрьме. И я не желаю иметь с тобой ничего общего. — Взаимно. Ваши слова меня нисколько не задевают, мистер Уорэс, вы и дальше можете брызгать в меня слюной. Да, я маленький человек, но в этом деле пушка — у меня. Если это всё, что вы хотите мне сказать, я, пожалуй, пойду. У меня тоже сегодня есть дела. Я встал и пошёл к двери. — Увидимся в суде… — Погодите!.. Знаете, как дипломированный юрист я готов спорить, что вся эта история с «покушением» — не более, чем фикция. Я готов поставить на это и кошелёк, и часы. Ну да ладно, будь по-вашему: в этот раз я не буду выступать против вашего законопроекта и воздержусь в дальнейших дебатах. Всё равно я верю, что рано или поздно правда найдёт себе дорогу. Такие, как вы, всегда кончают на скамье подсудимых. И обещаю, когда этот славный день настанет, я лично позабочусь о том, чтобы ваше дело вёл лучший прокурор Америки. — Прекрасно! Я рад, что мы понимаем друг друга. Я надеюсь, что вы также обратитесь и к своим союзникам с просьбой не стоять у меня на пути. Вы ведь это сделаете? Он уже начал краснеть от злости, но тем не менее, сжав зубы, кивнул. Я уже потянулся к двери, когда он обратился ко мне. — Ты, наверное, сейчас чувствуешь себя очень важной фигурой? Думаешь, что держишь всё под контролем? Это естественно, сейчас у тебя всё хорошо. Просто хочу предупредить: любой преступник рано или поздно совершает ошибку, идеального плана не бывает, и что-то всегда пойдёт не так. Поэтому почаще оглядывайся, Комсток. 10 Наши личные небеса Эрнест Энжо — ещё одна цель моего «крестового похода» по кабинетам и совещаниям. Из всех конгрессменов, с которыми мне приходилось сталкиваться, этот человек остаётся для меня наибольшей загадкой. По большей части, я знаю о нём только то, что он работает в Конгрессе уже более тридцати лет и застал в своё время принятие Тринадцатой поправки. Большую часть времени на совещаниях он лишь холодно наблюдает за происходящим, оставляя споры парням помоложе, и лишь изредка вносит какие-то замечания или рассказывает истории из жизни. Когда он узнал о том, что я хочу с ним поговорить, он назначил встречу у себя дома, который оказался всего в паре кварталов от моего. На входе меня встретила молодая китаянка-горничная. — Добрый вечер, мистер Комсток, — сказала она, принимая у меня пальто. — Прошу, проходите в гостиную, господин Энжо сейчас подойдёт. Я прошёл в соседнею комнату и осмотрелся. Здесь был читальный зал с широкими шкафами до самого потолка, с рассортированными на них книгами и научными работами. Похоже, мой оппонент достаточно неплохо разбирается в физике, даже лучше меня. Это немного смущает и вместе с тем обнадёживает. — Здравствуйте, Комсток, — окликнул меня сзади хозяин, — Нравится моя библиотека? Впервые я видел его вблизи, и, надо сказать, нет ничего удивительного в том, что даже самые циничные конгрессмены держатся по отношению к нему почтительно. Крупный, высокий, словно из гранита высеченный — годы будто нисколько не подкосили его, а только сделали крепче. — Да, очень… Спасибо за приглашение. — Не стоит. Сейчас у меня на работе много вопросов, которые нужно уладить, а ваше дело, я полагаю, лучше будет обсудить в спокойной обстановке. Вы пьёте холодный чай? — Никогда не пил раньше. Но попробую. — Прекрасно. Мариса, — обратился он к девушке. — Сделай нам чаю, пожалуйста… Как вы смотрите на то, чтобы пройти на веранду? Погода сегодня хорошая. — Да, давайте, не откажусь. *** — Итак, вы пришли сюда, чтобы поговорить о Колумбии. И вы, полагаю, рассчитываете получить мою поддержку в Конгрессе? — Да, именно так. — Знаете, я давно наблюдаю за вами, и, должен сказать, меня приятно удивляет ваше упорство. Для человека, который в Капитолии лишь несколько месяцев и испытывает такие сложности, вы исключительно настойчиво гнёте свою линию. Немногие из тех, кого я знаю, способны на такое, большинство бы уже прогнулись под мнение большинства. Так что я хотел задать вам всего два вопроса: что вы ожидаете от Колумбии, и почему вы надеетесь получить мою поддержку в этом деле? — Я надеюсь на вашу поддержку хотя бы потому, что вы — ровесник американской истории. Вы столько пережили, вы видели наше прошлое, настоящее и готовы бороться за наше общее будущее. Вы же понимаете, каким огромным шагом вперёд может стать Колумбия для всей страны… — Я знаю, чем может стать Колумбия для США, — жестом остановил он меня, показывая, что ему это не интересно. — Мой вопрос заключается не в этом. Я спрашиваю, что лично вы ожидаете от Колумбии? — Мистер Энжо, я… — Взгляните на это небо, Комсток, — прервал меня Эрнест, указал на багровый закат, расстилающийся перед нами. — Вы думаете, оно нуждается в человеке? Что, вы считаете, принесёт нам Колумбия? Ещё один большой парк развлечений, на котором легко сколотить деньги? Или вы верите в святость своей миссии? Подумайте об этом: что мы дадим миру? Летающие дома? Гигантские дирижабли? Сотни и тысячи людей, кичащихся жилплощадью в небесах? Не слишком ли много суеты? — Я понимаю, о чём вы… Знаете, я думаю, вы можете представить, какой долгий путь я прошёл, чтобы оказаться здесь. Я ведь не всегда носил этот импозантный костюм и беседовал с политиками: когда-то я жил обычной жизнью в Нью-Йорке, в районе, где нет садов. Какое-то время мне не хотелось ничего большего, чем быть семьянином, отцом… Но потом в моей жизни произошли… Некоторые события. Тяжёлые, трагичные события, я был близок к тому, чтобы сломаться, но в то же время это был миг, который, можно сказать, позволил мне увидеть истинную суть вещей. Я сделал много ошибок, но сейчас я хочу сделать что-то, что будет правильно. Но дело не только во мне. Это вопрос общечеловеческий. Я хочу построить мир, где никто не будет потерян, где люди не будут бояться того, что они могут сделать, где ничто не будет ограничивать силу человеческой воли. Я хочу сделать что-то, что будет иметь смысл. Что-то, что изменит ход вещей. — …Интересная позиция. Знаете, я всегда интересовался наукой, с самого детства. И мне всегда казалось, что большинство людей не понимают сути прогресса. Для многих прогресс — это либо гонка, в которой главное первым урвать кусок побольше и пожирнее, либо обладание какими-либо новшествами и благами, которые недоступны сейчас. Я же всегда хотел увидеть нравственное и культурное совершенствование людей. Вы утверждаете, что вы стремитесь к тому же самому. Но можете ли вы гарантировать, что все вложенные в Колумбию усилия не пропадут зазря? Что вы не опошлите своё творение, превратив его в красивую пустышку? — Я поставил свою жизнь на этот город. И если я и могу что-то пообещать, то… — Не надо мне ничего обещать. Если вы действительно намерены что-то сделать — делайте. Вы знаете о том, что я принимал участие в голосовании за Тринадцатую поправку, и вы знаете, что я голосовал «За». И я до сих пор убеждён, что люди, в сущности своей равны, пусть многие и стремятся быть равнее других. Программа вашей партии же правая, а правые идеи всегда утверждают приоритет одной группы людей над остальными. Вы действительно думаете, что я тот человек, что может поддержать вас? — Я знаю, что программа моей партии спорная, как и любая другая программа, несущая в себе перемены. Но могли бы люди усреднённых взглядов и пристрастий зайти так далеко? Могут ли они вообще помыслить о строительстве летающего города? Я согласен, что меня есть за что винить, я не святой. Я не принесу мир во всём мире, я не сделаю всех людей равными, я не накормлю голодных. Но, что я точно могу сделать что-то — так это шаг к тому, чтобы сделать ход вещей лучше. Хоть раз в своей жизни я хочу что-то сделать правильно… — …Сколько голосов вам нужно? — Тринадцать. — Вы их получите. Я думаю, вы хороший человек, который оказался не на своём месте. Я помогу вам, но с одним условием. — Всё, что угодно. — Мне шестьдесят пять, Комсток. За свою жизнь я успел побывать везде: я объездил все штаты, сменил ряд работ, видел множество людей. И я абсолютно точно не хочу заканчивать свои дни в кабинетах чиновников и на совещаниях. Если Колумбия поднимется в небо, я хочу быть среди управляющей верхушки. Вы строите корабль прогресса, и в этом деле я хочу быть рядом с рулевым. — Вы займёте лучшее место на мостике, — ответил я, пожимая ему руку. — Я верю, что мы сработаемся. — Ваш чай, господа, — внезапно прервала нас Мариса. — Благодарю, — ответил я, с огромным удовольствием приняв стакан с ледяным напитком. От волнения в горле пересохло. — Я надеюсь на это, Комсток. Очень надеюсь… Оправдайте мои ожидания. 11 Подле короля Сегодня я решил научить Фицрой играть в шахматы. Первые пару партий я поддавался, давая ей разыграться, но она достаточно быстро это заметила и попросила меня не жалеть её. Начиналась третья партия, и я пообещал, что буду играть «всерьёз». — …Значит, решающее голосование пройдёт завтра? — спросила Дейзи, делая первый ход. — Да, всё верно. — Как вы себя чувствуете? Нервничаете? — Я бы не назвал это нервами, скорее, есть некоторое напряжённое ожидание. Как туго натянутая струна, понимаешь? — Да, конечно. — На самом деле, я хочу, чтобы уже скорее наступило завтра. И сейчас я просто пытаюсь делать что-то, лишь бы время текло быстрее, — сказал я, очередным ходом развёртывая оборону на своей половине доски. — У тебя когда-нибудь было такое чувство? — Наверное, лишь раз. За день до побега я никак не могла заснуть от напряжения. Возможно, именно из-за того, что я не выспалась тогда, мне и не удалось бежать. — Ну, если бы ты бежала, мы бы с тобой никогда не встретились. А так у тебя есть работа и место в жизни. — Тоже верно. Какое-то время мы просто молчали, полностью сосредоточившись на партии, которая находилась в самом разгаре. Фицрой была настолько увлечена развёртыванием войск, что практически забыла про тыл. Я же пользовался этим, выдвигая вперёд сильные фигуры, готовясь загонять короля. Я чувствовал, что эта игра закончится уже в середине. — Знаешь, наверное я должен поблагодарить тебя. Без тебя в этом доме было бы пусто… Ты ведь могла уйти, особенно после всего случившегося. Для тебя это ведь риск в какой-то мере. — Не стоит, мистер Комсток. Это меньшее, что я могла сделать для вас… Я ведь и не думала, что кто-то когда-либо будет относиться ко мне так… человечно. — Я просто отношусь к тебе, как к любому другому приличному человеку — не хуже и не лучше других… Не стоит ко мне привязываться. — Простите, просто я привыкла к тому, что обычно люди вашего типа смотрят косо на таких, как я. — Я понимаю, о чём ты, я и сам думал над этим, если честно. Мне кажется, наша цивилизация не вполне понимает суть своего первенства среди народов. У нас вообще довольно искажённое представление о первенстве: мы видим его, как обладание и подчинение. Здесь, конечно, влияют века рабства. Но, если мы ставим вопрос таким образом, разве мы тогда лучше тех же монголов, которые добивались своего путём силы и запугивания? Я предпочитаю смотреть глубже. Мне интересно духовное, культурное первенство белого человека. Я думаю, в будущем мы должны развиваться именно в этом направлении, завоёвывая умы и души. Хороший старший брат не будет бить младших только затем, чтобы доказать свою силу, его лидерство должно приниматься, как должное. Фицрой недоверчиво покосилась на меня, будучи явно не особо согласной со мной, но не высказала этого вслух. Я в ответ предпочёл сделать вид, что ничего не заметил. — Пожалуй, вы правы… Шах. — Неплохо, ты помогла мне найти брешь в моей обороне, но твой шах был слишком поспешным, нет возможности для его развития. Я сейчас просто закроюсь, и тебе останется либо размениваться, либо ретироваться. — Думаю, я ретируюсь. — Правильное решение, ферзя нужно беречь. Знаешь, я ценю шахматы за то, что это игра целиком выстроенная вокруг одной очень простой идеи: короля делает свита… Двойной шах. — И что это значит? — спросила Дейзи, отодвигая своего короля всё ближе к решающему ходу. — Король — самая «маленькая» из фигур, без своей армии он слабее любой пешки, но, вместе с тем, он ключевая фигура. Неважно, скольких солдат ты уберегла, и как успешно ты крушила вражеские силы, если твой король захвачен. Шах и мат. — Вы просто застали меня врасплох, в следующей партии такого не повторится. — Я верю в это. Я говорю лишь о том, что надо помнить, что это армия всегда подле короля, не наоборот, и все остальные фигуры — лишь расходный материал в их битве. — Даже ферзь? — И ферзь в том числе. 12 Голосую «За» Наконец-то всё закончилось: с перевесом всего в два голоса, проект Колумбии получил долгожданное одобрение. Сразу же после окончания голосования, я приказал в течении следующего часа никого ко мне не пускать, а после этого вошёл в кабинет, запер дверь на ключ и без чувств осел прямо на полу. Всё прошло очень тихо. Возможно, сто лет спустя в исторических постановках всё это будут описывать на высоких тонах, рассказывая о том, как статные мужи в пылу дебатов рвали на себе бакенбарды и надрывали голоса, и как весь Вашингтон потом ликовал после моей победы, но на самом деле ничего такого не было и в помине. Не было ни громких криков, ни споров, ни оваций. Всё прошло очень тихо и ровно, словно речь шла не о летающем городе вовсе, а о прокладывании новой сети железных дорог. Я сейчас не чувствую ни злорадства, ни ликования, есть лишь всепоглощающее опустошение в душе и смутное облегчение от того, что эта часть моей жизни наконец-то закончилась. Конечно, ещё будут дебаты, будут съезды и конференции, но теперь это всё уже не важно. После всех этих долгих месяцев борьбы, потерь, отчаяния и снова борьбы до исступления, наконец-то теперь у меня есть ясная цель. Отныне Колумбия — больше не видение одного полусумасшедшего парня из Нью-Йорка, а объективная реальность, которую предстоит принять всем. Я стал Пророком. Я победил. Я больше никогда не буду прогибаться под этот мир. 13 Постоянство памяти — Вы считаете, что идёте на поправку? — спрашивает меня доктор Пинчот. — Да, пожалуй так. Я думаю, в последнее время депрессия перестала быть для меня подавляющим фактором. Она, скорее, стала дополнительной мотивацией, чтобы закончить всё это побыстрее. — А на могилу ваших друзей вы сейчас ходите? — Если честно, нет. После того раза перед выпиской, я решил больше не ворошить случившееся. И вообще, я всё больше стараюсь держаться подальше от кладбищ. — Понимаю… Знаете, есть один момент, который я хотел бы с вами обсудить. Возможно, это тема покажется вам тяжёлой, но я думаю, об этом нужно поговорить, дабы нам с вами лучше понимать друг друга, и чтобы я мог найти наиболее эффективный способ вам помочь. Вы не против? — …Да, давайте. Мы же с вами за откровенность, док? — Да, верно. Видите ли, на протяжении всех наших сеансов я делал некоторые записи, которые все хранятся у меня здесь, — сказал он, достав небольшую записную книжку. — Если хотите, можете прочесть её и убедиться, что в ней нет ничего, что выходило бы за рамки наших бесед. Если вы помните, на одной из первых встреч, когда я задавал вам вопросы о вашем детстве, вы рассказывали, что у вас был пёс по кличке Билл. Это так? — Да, это так. К чему это? — …Объясняю: на следующем же сеансе через неделю вы утверждали, что это был не пёс, а сука, и звали её Биллина, из-за того, что сначала собаку по ошибке приняли за пса, а потом имя прижилось, и его никто не стал менять. — Это бред какой-то, не мог я такого рассказывать, — ответил я, чувствуя, как начинает кружиться голова. — Даже если опустить этот момент, в вещах, о которых вы мне рассказывали о себе на протяжении всех наших встреч, есть ещё ряд деталей, которые в ваших устах со временем претерпевали изменения. — То есть, вы хотите сказать, что я нарочно перевираю собственные воспоминания? Что я лгу вам?! — Нет, я не пытаюсь выставить вас лжецом. Я могу отличить, когда человек говорит правду, и в вашем случае я, по крайней мере, могу утверждать, что вы искренне верите в то, о чём говорите. Чувствуете разницу? Даже, если бы вы и лгали, это не имело бы никакого смысла. А думаю, что вы не тот человек, который станет тратить время на что-то бессмысленное. Да, мы все иногда путаемся в собственных воспоминаниях, но у вас это не единичный случай. Прочитайте мои записи, я там отмечаю все моменты, когда вы заменяете один факт другим. Причём, сам сюжет ситуаций, про которые вы рассказываете, никогда не меняется, лишь второстепенные детали, не влияющие на основные события. Возможно, мы имеем дело с нетипичным психологическим отклонением, которое приводит к тому, что вы каждый раз воссоздаёте новую картину воспоминаний, слегка изменённую версию той, что была до этого. Возможно, у вас имеются сложности с принятием окружающей действительности. — Вы ошибаетесь. Я как раз прекрасно понимаю действительность, — пробормотал я, прижав платок к носу, чтобы остановить начинающееся кровотечение. — Я не хочу ставить вам диагноз, мистер Комсток, — начал успокаивать меня Пинчтот, присев поближе в кресло напротив меня. — Я психоаналитик, и моя задача — понять вашу проблему и найти адекватное решение. Но для этого мне нужно, чтобы вы со мной сотрудничали. Я чувствую, что в вашей истории есть вещи, о которых вы не хотите говорить. Вы не даёте мне помочь, увидеть всю картину. Почему? — …Вы правы, Френсис. Есть вещи, о которых я не могу говорить. Я обещал Роберту и Розалинде, что это останется между нами, и я намерен сдержать это слово. Может быть, однажды я смогу говорить об этом, но не сейчас и не без ведома Лютесов. Вы же можете понять меня в этом? — Да, могу. Простите, что пришлось говорить о таких вещах, но и вы должны понимать, что ваш случай — исключительный. — И что вы предлагаете мне делать? — Вы же сами говорите, что Лютесы с этим связаны. Может вам следует обратиться к ним? Я думаю, они могут дать вам ключ к разгадке. — Да, пожалуй вы правы. Они — ключ. 14 Доля Пророка Весь потрёпанный и немного помятый, епископ Уиллбур лежал передо мной на траве, пока приставленный к моему дому охранник Финка прижимал его к земле, заломив одну руку за спину. — Отпусти его, — говорю я своему телохранителю. — Он святой и ничего дурного мне не сделает. Верно, падре? Охранник нехотя отпускает рыпающегося епископа, а тот неуклюже встаёт и кое-как отряхивается от пыли и травы. — Зачем пришёл? — обращаюсь я к нему. — Зачем я пришёл? — воскликнул он. — Ты отнял у меня всё, ты разрушил дело моей жизни! Я ненавижу тебя и всех, кто тебе дорог, я желаю тебе долгой и мучительной смерти… Но я пришёл не поэтому… Я вообще не хотел быть здесь. Но я хочу знать, чем ты подкупил мою дочь. Мне нужен ответ на этот вопрос. Это всё, что я хочу знать. Как ты её убедил пойти против меня? Ты угрожал ей? Ты ей что-то пообещал? Что ты ей сказал, что она унизила меня?! Ответь! — Хочешь знать правду? — Только её и жду! — Я ничего ей не сулил и ничем не угрожал. Я просто поговорил с ней, и она сама сделала свой выбор. Можешь мне не верить, но когда я сказал, что у неё есть шанс публично унизить тебя, отомстить за всё, что ты сделал с ней и её матерью, у неё глаза загорелись. Девушка, с которой всю жизнь обращались, как с человеком второго сорта, которую бросили отец и мать, и у неё горят глаза чистым юным блеском. Можешь себе это представить, Уиллбур? — Да пошёл ты, Комсток… — Я дал ей то, чего ни ты, ни твоя церковь не могли ей дать: человеческое отношение. И я дам ей лучшую жизнь. И если ты попробуешь ворваться к ней, как пытался проникнуть в мой дом, знай, что за ней так же присматривают… Раз уж ты здесь, позволь я тоже задам тебе один вопрос: к чему была твоя борьба против меня? Из-за чего погиб Чарльз? — Тебе это так важно? — Да, мне это важно. — Я не против самой идеи Колумбии, но тебе пора признать, что то, что ты строишь — это не более, чем христианский парк развлечений, ловушка для туристов. А ведь мы могли сделать нечто большее… Мы могли построить новый Ватикан… — То есть ты мог бы построить новый Ватикан? — обрываю его я. — Тебе ведь хочется быть Пророком. Чтобы сам Папа Римский целовал твой перстень, тебе, летающий Ватикан построившему. Чтобы все перед тобой склонились в почёте… Знаешь, были дни, когда я был в отчаянии и не желал от жизни ничего, кроме забвения. Но именно тогда ко мне пришла она: Ангел Колумбии. Она исцелила меня от моей боли и принесла мне свет, показала мне путь. Если бы был хоть шанс, один-единственный шанс, что однажды она вот так же явится и тебе, что ты можешь узреть её свет, я бы выдавил тебе глаза, не задумываясь. Но мы же оба знаем, что этого никогда не будет. Мы оба знаем о том, что ты всегда будешь одинок, и ты будешь жить свою жалкую жизнь вплоть до ста лет. Он молчал, уставившись на меня, не зная, что сказать или сделать. Я помог ему решить эту проблему. — А теперь иди прочь. 15 Образ Ангела Нет лучшего способа сварить себя заживо, чем погрузиться в котёл общественного мнения. Я в очередной раз убедился в этом за разговором с Уильямом Форманом — художником, отвечающим за дизайн монумента Колумбии. — Вы же понимаете, что мы не можем сделать из этого монумент? — задаёт он мне вопрос, после того, как мы в течение двух часов подробно обсудили все детали облика Ангела. — Почему? — недоумеваю я. — Смотрите, мистер Комсток, — отвечает он, сунув мне в руки набросок. — Что вы здесь видите? Я внимательно посмотрел на представленный мне рисунок хрупкой и утонченной девушки с короткой стрижкой, принявшей властную позу, сложив руки на поясе. Своими большими и выразительными глазами она глядела на меня холодно и с некоторой отрешённостью. Меня слегка передёрнуло от того, насколько точно художник смог передать внешность и насколько исказил описанный мной взгляд. Он был таким… человеческим. — Ангела?.. — с ещё большим недоумением спросил я. — Да, вы правы, Ангела. Но это не образ для монумента… Видите ли, монумент — это всегда символ власти. Это лицо изваявшего его государства. Монумент должен отражать силу. А ваш портрет Ангела слишком эфемерен. Как символ летающего города, он просто будет растворяться в облаках, понимаете? — И что же вы предлагаете? — Если мы хотим, чтобы наш символ был убедительным, нам необходимо подогнать его под национально-утвердительный характер Колумбии. Нужно сделать черты Ангела более твёрдыми, она должна быть сильной, волевой женщиной, воином, ведущим нас по единственно верному пути. Как Статуя Свободы. — Слушайте, а может мы сразу вложим ей в руки меч?.. Или нет. Пусть это будет пулемёт! Это ведь достаточно утвердительно? — с едкой иронией спросил я. — Вот только не надо юродства, мистер Комсток, — резко прервал меня Уилл. — Ангелы — это воины, исполнители Божьей воли, и во множестве изображений ангелов меч — неотъемлемая часть образа. Есть такое понятие, как «интерес публики». Публика заинтересована в том, чтобы символы её нации демонстрировали силу и красоту этой самой нации. Созданный вами образ любопытен на словах, но ему нужна не менее интересная визуальная реализация. В других элементах города допустим выход за некие рамки, но главный символ должен быть однозначным, непротиворечивым. А вы предлагаете выпотрошить из образа всё «мясо», и ничего не оставить взамен. Для чего? — Слушайте, я не спорю с тем, что нужно создать яркий образ. Но воинственность — это не тот путь. В Ангеле Колумбии нет ярости, нет злобы. Она пришла ко мне, не чтобы дать нам меч, но чтобы послать нас с созидательной миссией. Я не знаю, как это описать наиболее точно, но в своём всеведении она была очень умиротворённая. В ней было что-то… материнское. Да, пожалуй так… — Ангел Колумбии как Мать народа?.. Интересная идея. Дайте мне, пожалуйста, мой набросок. — Что вы собираетесь делать? — спросил я, передавая ему лист. — Я попробую нарисовать ей крылья, — ответил художник, методично водя карандашом по листу. — Но у Ангела нет крыльев… — Крылья нужны для образа. Ангелов почти всегда рисуют с крыльями. Это показатель возвышенности, это символ защиты и духовной силы их носителя. И с крыльями мы добьёмся того, что Ангела Колумбии не будут путать с другими святыми девали… К тому же, её ведь всё равно не существует, верно? Так что вряд ли она будет на нас в обиде за неверное изображение. Я промолчал и отвернулся: мне было тошно, и зол я был не столько на художника, сколько на себя самого. Прежде всего потому, что понимал, что Уилл прав. Публика лучше знает, чего она хочет. Ещё какое-то время Форман рисовал, вычерчивая оперение и корректируя детали в самом Ангеле, пока наконец не закончил и не выдернул меня из моих невесёлых размышлений. — Вот, смотрите… — протянул он мне лист. Я глянул на обновлённое изображение. Теперь та шаткая связь, что была с моим видением, казалось, практически исчерпала себя, стала какой-то… поверхностной. И эти крылья не чувствовались как нечто сакральное, скорее это было пошло и искусственно. Хотя, может, это я один так вижу этот образ? — Да… Да, пожалуй, это неплохо… — выдавил из себя я, возвращая набросок. — Сойдёт. 16 Чем хороша война? С высокого холма я вместе со Слейтом гляжу на ровную зелёную равнину под свинцовым осенним небом и покрытые паутинами из брезента и строительных лестниц, серые фигуры-скелеты зданий и копошащихся в их костях пауков-строителей. Это Колумбия, которую нам предстоит наполнить жизнью. По дороге к стройке, ведущей в сторону Вашингтона, тянется многокилометровая процессия из телег, гружённых артиллерийскими орудиями и снарядами всех форм и размеров. Некоторые из них настолько огромны, что одну-единственную пушку приходится тянуть шестёрке лошадей. Сложно представить, как столь крупные орудия можно замаскировать, а тем более вписать в окружение, но специально нанятые дизайнеры уже бьются над этой проблемой. В данный момент они пытаются определиться, остановиться ли на национально-патриотическом образе города, или попробовать что-то более агрессивно-милитаристическое. — Нам действительно нужно столь тяжёлое вооружение? — аккуратно, как бы невзначай, спрашиваю я Слейта. — Это лишь первая партия, — с ухмылкой отвечает полковник. — Будет хорошо, если мы управимся с перевозкой за неделю-две. Впечатляет, правда? — Пожалуй, да, — неуверенно отвечаю я. — Ещё бы… Наконец у нашего дракона появились зубы. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понимать, что Колумбию не к обороне готовят. Её снаряжают к войне. Вопрос лишь в том, когда и с кем. И что это за противник такой, что против него может потребоваться такая сила? Спираль жизни берёт новый оборот. Сколько бы я не бежал от войны, она всегда находит меня. Сначала Вундед-Ни, а теперь это. Я никогда не считал, что принимать поддержку Слейта — это правильное решение, но был ли у меня выбор? В общем-то, мне грешно жаловаться: он дал нам то, в чём «Основатели» нуждались, и уговор есть уговор. Вот только, когда начнётся новая бойня, я уже не буду в ней рядовым — я окажусь главным действующим лицом, и всю ответственность возложат на меня. Сколько же ещё раз мне придётся быть «героем войны»? 17 Наша музыка В начале декабря Лютесы переехали в Вашингтон. Строительство Колумбии находилось в самом разгаре, и именно сейчас от Роберта и Розалинды требовалось их непосредственное участие. Тихим зимним вечером мы встретились у меня дома, я приготовил нам чай и в спокойной обстановке рассказал про наблюдения Пинчота относительно моих провалов в памяти. Мои друзья казались довольно заинтересованными этими наблюдениями и, вместе с тем, немного обеспокоенными. — Что скажете? — передал я им слово, окончив свой рассказ. — Скажу, что это вполне естественный процесс, — ответила Роза, допивая уже остывший чай. — Наше сознание не похоже на ящик с жёсткими стенками, и под давлением определённых факторов оно может претерпевать изменения. Твои многочисленные перемещения в пространственно-временном полотне не могли не отразиться на твоём сознании, так что нет ничего удивительного в том, что порой возникают некоторые… искажения. — Но здесь нечего бояться, — подхватил Роберт. — Как работает иммунная система: если у тебя жар и нет сил — это значит, что твой организм борется с болезнью. Также и с нашим сознанием — его не так просто разрушить, оно борется за свою целостность, даже если это требует самообмана. — И не случится так, что произойдёт обострение? Я не могу потерять все воспоминания? — Это сложный момент, — продолжила Розалинда. — Я думаю, что если твоё сознание до сих пор осталось в пределах нормы, то едва ли это может зайти дальше. Если ты, конечно, сам не спровоцируешь подобную ситуацию. Хотя определённые меры предосторожности, думаю, не повредят. Когда Роберт совершил переход в нашу реальность, его адаптация к новому миру проходила крайне тяжело. Он вёл себя, как слабоумный. И кровь носом шла у него почти постоянно. Мне пришлось переливать ему свою кровь, чтобы предотвратить катастрофу. Но в конце концов, я нашла средство, чтобы стабилизировать его состояние. Средняя Си вибрирует при 262 герцах, вне зависимости от вселенной. Эта нота — стоп-сигнал, приводящий мозги в порядок. Так что мой тебе совет: держи у себя дома фортепиано, и если чувствуешь, что твои мысли тебя не слушаются — жми на эту клавишу, пока не полегчает. — Получается, это такая своеобразная музыка? — …Ну да, что-то вроде того. — Наша личная музыка, прогоняющая ненужные воспоминания… — задумчиво тяну я про себя, наливая себе очередную чашку. — Забавно… Ещё чаю? — Да, пожалуйста, — ответили они вместе. — И всё-таки, что делать с Пинчотом? — задаю я вопрос, протягивая им чашки. — Пока ничего не стоит делать, — отвечает Роберт. — В подробности посвящать его не время, но, я думаю, что в будущем нам может понадобиться его взгляд психоаналитика. Так что просто держи его рядом, но впредь не подпускай слишком близко. — Договорились. Как наш проект? Вы надолго сюда приехали? — Все основные работы сейчас протекают в Вашингтоне. Так что, я думаю, теперь мы будем работать здесь, лишь время от времени отъезжая в Чикаго. Наша главная задача сейчас — консультация инженеров при конструировании. Фундамент на основе летучих атомов уже давно готов, но на данный момент здания могут лишь парить над землёй на расстоянии считанных метров. И если мы хотим заставить Колумбию по-настоящему взлететь, нам нужно провести ещё ряд работ: установить двигатели, системы управления, воздушные шары… — Воздушные шары? А разве город не должен взлететь за счёт фундамента? — Фундамент даёт нам лишь подъёмную силу, не более, — отрезала Роза. — Нам по-прежнему нужно думать о том, как регулировать положение зданий в пространстве и как организовать их перемещение. Мы же не хотим, чтобы они начали таранить друг друга в первый же день? — Нет, конечно. — Вот для этого нам и нужны воздушные шары, — подытожил Роберт. — Знаете, за последний год столько всего произошло… Столько всего… Помнишь, я говорил, что про Колумбию можно целую книгу написать? Я думаю, когда-нибудь я это сделаю. В ответ на это Розалинда тихонько по-доброму усмехнулась и продолжила пить чай. — А что? — сказал он, — Ты же пишешь книгу о квантовой физике. А чем я хуже? — Полагаю, что ничем, — иронично отметил я. — Вот именно!.. Возможно, у меня просто эйфория от того, насколько мы близки к цели, но я всё-таки должен это сказать. Наша жизнь удивительна, друзья мои, — тут его тон стал серьёзным. — Мы с вами видим и знаем столько, сколько большинству людей не увидеть ещё лет сто. Что бы не случилось с нами в дальнейшем, какие бы испытания не выпали на нашу долю — это изменит нас. К лучшему или к худшему — это другой вопрос: главное здесь то, что мы больше никогда не будем прежними. Нас ждёт море перемен, и я хочу попробовать, испытать и почувствовать столь многое, насколько это вообще в человеческих силах. Я хочу всё это увидеть, зафиксировать и передать другим. Это лучшее, что мы можем сделать со всем этим опытом. — Аминь, — завершил я. 18 Игрок Если бы Финк был животным — он бы однозначно был свиньёй. — Привет, Зак! — крикнул он мне, как только ему отрыли дверь, и без единого слова бросил Фицрой своё пальто и куртку своего маленького помощника так, словно Дейзи здесь и не было. — Как поживает мой старый приятель? — Что тебе нужно? — холодно спросил я, пока Фицрой молча вешала вещи. — Ну зачем же так грубо? Почему не здороваешься? Хоть бы предложил нам с Фламбау по чашке кофе! — Доброе утро, мистер Комсток, — абсолютно ровным тоном произнёс тот. — Доброе, Джон… Финк, ему точно следует находиться в нашей компании? — Он смышленый малый, с кем попало языком трепать не будет, верно? — Да, сэр. — Ладно, проходите, сейчас приготовлю. Мы прошли на кухню, и, пока мои товарищи садились, я поставил кипятиться воду и начал расставлять кружки. — Так зачем вы пришли? — Как зачем? Завтра Рождество же! У меня для тебя подарок. С этими словами он протянул мне конверт. — Здесь полторы тысячи зелени. Пользуйся на здоровье. — …Мне не нужно. — Бери, я сказал! Поблагодаришь меня потом. — Чего тебе нужно от меня? — Я просто даю тебе деньги. Неужели так сложно в это поверить? — с сарказмом поинтересовался он. — Ты за просто так даже мелочи нищему не отсыплешь. Так чего ты хочешь? — Вот ведь зануда, а!.. Хорошо, я хочу сыграть в покер, а заодно поговорить о нашем с тобой славном будущем. Идёт? — Я не знаю правил. — Не дури, Зак! Ты служил в армии, а значит знаешь, как играть в покер. И он был прав. Я действительно играл в покер с однополченцами и делал это вполне неплохо. По крайней мере, мне почти всегда удавалось остаться при своих или хотя бы отыграться. Иногда даже что-то выигрывал. — Даже если бы я хотел сыграть, в этом доме нет карт. — Зато они есть у меня! — ответил он, достав колоду. — Ну что, играем? Я разлил нам кофе. Было очевидно, что Финк не собирается принимать моё «Нет» и просто так не уйдёт. Так что я принял его предложение безо всякого энтузиазма. — Играем. Но это всего один раз. — Вот и чудненько! — порадовался Джереми, выкладывая карты, — Джон будет раздающим, чтобы игра шла объективно. Играем в покер с джокером, три раунда. Кто выиграл — того и деньги. Ты, в любом случае, ничего не теряешь, к тому же с меня утешительный приз. Фламбау с удивительной ловкостью перетасовал колоду и лёгкими движениями рук раздал нам по пять карт. У меня оказался сет из трёх валетов. — Ставлю двести пятьдесят. — Отвечаю, — сказал я, выставив свою сумму. Я решил не рисковать и просто сдал две ненужные карты. Финк поменял одну. Ничего полезного мне в итоге не выпало. — У меня флэш, — с ухмылкой провозгласил он. — Поднимаю до пятьсот. Отвечаешь? У меня было подозрение, что Финк блефует. Так что я молча ответил на его ставку, и мы раскрыли карты. — Сет, — сказал я. Иеремия выложил передо мной карты в аккуратную линию. У него и правда был флэш. — Новичкам не всегда везёт, — констатировал мой оппонент, складывая доллары в аккуратную стопку. Мы пошли по второму кругу. Раздающий собрал карты и вновь начал их перетасовывать. — Скажи мне, Зак, что ты чувствуешь насчёт Колумбии сейчас? — спросил он, отхлёбывая кофе. — Не понимаю, о чём ты. Это же ты возглавляешь проект, ты босс, ведущий нас к свету, — с сарказмом ответил я. — Не скромничай, мой дорогой друг. Мы оба знаем, что когда город поднимется в небо, на твои плечи, как основателя, ляжет власть над городом. Ты будешь для колумбийцев царём и богом. — Ничего подобного. За мной лишь исполнительная власть и некоторые административные вопросы. Все основные решения будет принимать Конгресс. По сути, я не более, чем наместник Капитолия. — Может быть, сначала твоя фигура и не будет столь весомой, но, поверь мне, пройдёт какое-то время, и колумбийцы захотят видеть единый, чёткий портрет своего лидера. Кого они будут видеть в этой роли? В конце концов, именно тебе придётся решать, как ты хочешь, чтобы тебя запомнили: как мелкого исполнителя, или как пророка, приведшего людей в новый мир. — Может быть. Но я думаю, бессмысленно пытаться решить этот вопрос прямо сейчас. Джон раздал нам карты. У меня было две королевы и джокер. Я сдал две карты, Финк — три. — И всё-таки ты не можешь отрицать, что у тебя уже есть определённое влияние, и ты должен быть готов к тому, чтобы сделать его ещё шире, — ответил Финк, беря новые карты. У меня на руках оказалось две королевы и две семёрки, плюс джокер. — Я уже говорил об этом. Всё, что мне нужно — это Колумбия. Я привык не выходить в своих действиях за рамки необходимого. Я не рвусь построить вокруг себя культ личности или что-то в этом роде… У меня фулхаус. Ставлю ещё пятьсот. — Отвечаю, — сказал Джереми, видимо решив, что я блефую. Мы выложили карты: мой фулхаус против его сета. Я забираю себе деньги. — Боже, какой же ты скууучный! — протянул Финк, то ли упрекая лично меня, то ли сокрушаясь над проигрышем. — Ты основатель летающего, мать его, города! Ты делаешь то, что не делал никто до тебя и не сделают ещё годы после. Да будь я на твоём месте, я бы сейчас куражился как мог, устроил бы себе такую пиар-компанию, чтобы все-все приходили в восторг, завидев лишь одно моё имя! — Однако ты не на моём месте. — констатировал я, беря новые карты. — Я не считаю кривлянье достойным занятием. И я делаю всё это не для себя… Тебе не понять. — Слушай, то, что смерть твоей жены тебя стимулировала к большим свершениям — это похвально. И твоя верность заслуживает уважения. Но, если ты действительно хочешь чего-то добиться в жизни — тебе пора забыть прошлое и двигаться дальше. Живи настоящим. — Нет, это ты послушай меня, Джереми, друг мой дорогой! — язвительно произнёс я, — Ты можешь говорить со мной о чём угодно, но, бога ради, даже не пытайся залезть мне в душу! Я это не потерплю. Финк промолчал. У меня получался стрит, и я, ведомый азартом, решил идти ва-банк. Мне очень хотелось насолить моему оппоненту, и я чувствовал, что сегодня удача на моей стороне. — Смело… — ответил он, выложив в свою очередь собственные деньги. Мы раскрылись. Финк с улыбкой выложил передо мной карты. У него было каре: три короля с джокером. — Это нечестно! — воскликнул я, вскакивая. — Фламбау подтасовывал карты. Мы просто играли по его сценарию! — Игра есть игра, — ответил Джереми, довольно загребая деньги. — Ты сам ввязался в это, умей проигрывать. Тут я очнулся: меня словно окатило ледяной водой, и я тихо упал на стул. Я оказался ведомым игрой и совершенно забыл о чувстве собственного достоинства. Я действовал так, как действовал бы Букер ДеВитт. — В любом случае, вот твой утешительный приз, — сказал Финк, передав мне кучку долларов и визитную карточку. — Что это? — с недоумением спрашиваю я. — Адрес хорошего борделя. Я сам туда иногда захожу. Серьёзно, друг, сколько уже времени прошло с тех пор, как ты трахался последний раз? Два года? Три? В это рождество найми себе шлюху и отрахай её. Увидишь, жизнь сразу станет гораздо ярче! Я плотно сжимал в руке кружку, на донышке которой болтались жалкие остатки кофе, и думал о том, как разобью её о лицо Джереми, если он скажет ещё хоть слово о красках жизни. Он прекрасно знает о том, что я сейчас сдержусь и не дам ему по роже, а потому вертит мной, как ему хочется. — Лучше отдай это своей жене, — отвечаю я, не скрывая презрения. — Возможно, ты удивишься, но она отреагирует на это вполне адекватно: у нас с ней совершенно партнёрские отношения, — сказал Финк, допивая кофе. — Мой врач говорит, что у нас девяносто процентное совпадение генов. А это значит, что в девяти из десяти случаев у нас будет мальчик, такой же умный и красивый, как я. Он произнёс это с таким тоном, что я так и не понял, шутит ли он, или всё это абсолютно серьёзно. Я даже не стал пытаться вникнуть в это. — …Знаешь, я зарёкся ходить на кладбища, но по такому случаю, сегодня же накуплю на эти деньги цветов: Чарльзу с Омелией на могилу принести. И, мне кажется, тебе пора уходить. — Ол райт, согласен. Хороший кофе, — ответил он, отодвигая кружку и причмокивая губами. На полпути к выходу он внезапно обернулся. — Знаешь, я всё-таки оставлю тебе твою долю. В последние время ты вполне качественно удовлетворяешь меня, — сказал он, положив пачку долларов на гостиный столик. — Счастливого Рождества! После этого он, не сказав более не слова, надел пальто, вместе с помощником вышел за дверь и уехал. Прошло около минуты, я стоял в гостиной, слушая размеренный стук настенных часов. Меня всего трясло. Затем я прошёл на кухню, взял кружку, из которой пил Финк, плотно сжав её в руках, думая положить её в раковину. И тут я сорвался. Первыми одна за другой полетели чашки, рассыпаясь множеством осколков и оставляя кофейные пятна на стенах. Затем я с грохотом опрокинул стол, выдернул из под него скатерть и начал рвать её на части. Я орал благим матом, разбрасывая по кухни куски ткани, пока крик не превратился в сдавленное рычание. Тут я услышал шаги за спиной и оглянулся. — Мистер Комсток, пожалуйста… Хватит… Это была Дейзи, и, глядя на меня, она дрожала. Юное напуганное дитя, для которого я, пожалуй, единственный человек, которому она способна довериться. И сейчас она боялась меня. Я медленно встал и спокойно развернулся, чтобы не спугнуть её. — Фицрой, прости меня, — сказал я, тихо подойдя к ней. Я держал руки перед собой, показывая, что не сделаю ей больно. — Я не хотел… — Ничего, сэр… — сказала она, тихо взяв меня за руку. — Не слушайте его. Вы не такой. 19 Колумбийский Бал — Здравствуйте. Я хочу купить красных роз. На все. — сказал я, протягивая двадцать пять долларов. — Прошу прощения, но у нас их всего семьдесят семь. — Несите всё, что есть. В разгар рождественского дня я решил после долгого отсутствия вновь навестить старых друзей. Я аккуратно раскладывал розы на их могилах, выстилая из них что-то вроде пелены. И если сначала я делал это скорее из чувства долга, то ближе к концу работы я начал получать от неё своеобразное удовольствие. В сочетании алых лепестков на белоснежном снегу под серебристо-серым декабрьским небом было нечто очень эстетичное. Можно даже сказать, поэтичное. Когда я, наконец, разложил все семьдесят шесть цветов, я окинул взглядом получившуюся композицию и решил, что получилось хорошо. — Чарльз, Омелия, мы сделали это… Благодаря вам будет построен целый мир, где не будет одиночества и несправедливости. Где люди не будут умирать зазря. Я пришёл сюда, чтобы проститься навсегда. Спасибо вам за всё… *** — Думаешь, мне идёт? — спросила Розалинда, поправляя рукав своего изумрудно-зелёного платья. — Уверен в этом, — ответил я, аккуратно вплетая ей в волосы розовый цветок. — Ты прекрасна. — Спасибо. Рождественский бал в резиденции Финка, который впоследствии назовут «Колумбийским», был в самом разгаре. Финк собрал множество почётных гостей со всех концов страны, среди которых были политики, учёные, писатели и целая армия журналистов всех мастей. В общем, сливки общества. Как главный инвестор, он делал всё, чтобы Колумбией (и в частности, покупкой летающего жилья) заинтересовалось как можно людей. А потому ни в выпивке, ни в музыке, ни в ярких огнях недостатка не было. Джереми готов был лезть из кожи вон, чтобы гостям ни минуты не было скучно. Я подхватил у проходящего мимо официанта два бокала шампанского. — Позволь мне поздравить тебя с днём рождения Исаака Ньютона, — с улыбкой произнёс я, протягивая ей бокал. — За силу науки, материей и временем повелевающей. — Спасибо, Зак, — ответила она, чокаясь со мной. — С Рождеством. — Мистер Комсток, — прервал нас появившийся словно из ниоткуда Фламбау. — Вам пора на сцену. — Уже? — Да, вы выходите через пять минут. — Хорошо, сейчас буду… Сколько же ещё глупых речей мне предстоит зачитать на своём веку… — посетовал я Розе, когда Джон ушёл. — Ну, по крайней мере, тебя позабавлю. Жди здесь, как только я закончу, мы потанцуем. — Договорились. Методично лавируя в толпе, я неспешно прошёл к сцене, где в свете десятков софитов меня ожидал Финк, блистая перед гостями в своём лучшем парадном костюме. Рядом с ним стоял Роб, который на этом бале исполнял роль отвечающего на вопросы журналистов по научной части. — Леди и джентльмены! — начал говорить Финк, завидев меня. — Знаете, если и есть вещь, которую я осознал за годы жизни, так это то, что любое великое деяние начинается с мечты. Мечта — это то, что даёт нам надежду, то, что поднимает нас с колен в трудную минуту. Конечно, затем следуют горы тяжёлой и упорной работы, — сказал он как бы в шутку, под всеобщие одобрительные смешки, после чего в восклицательном жесте поднял указательный палец вверх. — Но прежде всего мечта! И есть ли лучшее время, чем Рождество, для того, чтобы говорить об этом? Тут я вышел на сцену под всеобщие аплодисменты, от которых мне было ни горячо, ни холодно. — А вот и он, господа! — воскликнул Джереми, уступая мне место под софитами. — Итак, Комсток, расскажи нам о своей мечте. Я медленно окинул толпу взглядом, оттягивая момент, когда начну говорить. — Вы знаете, у меня действительно есть мечта. Мечта о том, что настанет день, когда США по-настоящему признают на мировой арене. Когда мы станем не просто страной, но единением, ведущим человечество в новый, лучший мир. В мир, который задуман нам Богом! А мечтаю о том дне, когда миллионы наших ненавистников осознают ошибочность своих суждений и примут нашу сторону. Сторону справедливости и праведности, станут частью великой созидательной силы, которую мы из себя представляем. Я мечтаю о том дне, когда в Китайской империи, да, именно в той самой Великой Китайской империи, где клянут «белых захватчиков и узурпаторов», китайцы научатся носить брюки и кланяться американским гражданам. Америке суждено стать великой страной, которая объединит мир. И я мечтаю об этом дне! Мечтаю уже сегодня! Я смотрю в будущее с гордостью! Под всеобщий гвалт аплодисментов, я шаркающей походкой ухожу со сцены. У меня кружится голова, и что-то неприятно покалывает в затылке. К тому же, почему-то опять течёт кровь из носа. — Неплохо, Зак, — говорит мне Роберт, догнав меня и взяв за плечо. — Ты как? Выглядишь неважно. — Ничего страшного, просто голова немного кружится. А так я в норме, — ответил я, с благодарностью приняв у него носовой платок. — Ты уверен? — Да, у меня всё под контролем, — отвечаю я, утирая нос. Финк поспешно объявил музыкальную паузу, и сквозь покорно расходящихся людей, я вновь прошёл к Розалинде и склонился перед ней в реверансе, протягивая руку. — Окажете ли мне честь потанцевать с вами, мисс Лютес? — С удовольствием, мистер Комсток. Большой оркестр, которым дирижировал Альберт Финк, заиграл «Канон ре Мажор». Я узнал его с первых же нот. Мы закружились в неспешном вальсе под плавные переливы музыки Пахельбеля. В отличие от моих, танцевальные навыки Розалинды за последние годы нисколько не пострадали, так что в нашей паре ведущей была она. — Столько всего произошло с нами. Столько всего… — тихо произношу я, подаваясь ближе, — А ведь когда-то мы начинали в Нью-Йорке, в районе, где нет садов. Иногда я спрашиваю себя, насколько мы — это всё ещё мы? — Знаешь, когда я была девочкой, мне снился сон, в котором я стояла посреди комнаты, наблюдая за девочкой, которая была и не была мной. Она же, в свою очередь, смотрела на другую девочку, которая также была и не была мной. Моя мать восприняла это как ночной кошмар. Я же увидела в этом начало карьеры в физике. — Если честно, это действительно больше похоже на кошмар. — Может быть… Идея в том, что наша личность — это не константа. Она всегда разная. Каждый человек — это вселенная, постоянно растущая и преображающаяся. Мы находимся в процессе изменения с самого рождения, и это именно то, что делает нас людьми. Так что, на мой взгляд, мы должны принимать это, как есть: без трепета, но и не ропща. Выносить для себя уроки и двигаться дальше. — Я понимаю тебя. Я надеюсь, что мы с тобой и Робертом достаточно сильны, чтобы двигаться дальше. Очень надеюсь. 20 Остров Монументов Монумент Ангела Колумбии — это самое высокое строение в городе. Его высота составляет ровно девяносто метров. Почти как «Статуя Свободы» вместе с пьедесталом. Можно было выстроить и выше, но Конгресс здраво рассудил, что негоже, чтобы главный символ Америки, изваянный французами из русской меди и немецкого цемента и популяризированный в США евреем Пулитцером, превосходил по размерам символ какого-то там летающего города. Так что ровно девяносто метров, не больше и не меньше. Я и Лютесы поднялись на обзорную площадку, расположенную в самом центре грудной клетки Ангела. С этой точки было видно почти весь город, освещаемый лучами закатного солнца. Сегодня девятнадцатое апреля, и это особенный день, потому что у меня день рождения. Так что я решил провести вечер в месте, где я хочу быть, и посмотреть, как будут зажигаться городские огни. Мы присели в кресла напротив огромного панорамного окна. Я достал из своей сумки бутылку красного вина и бокалы на нас троих. — Роберт, Розалинда… — начал я, разливая кроваво-красную жидкость по бокалам. — Я думаю, что нет таких слов, чтобы выразить всю мою благодарность вам. Для меня вы ближе, чем брат и сестра. Вы — причина, по которой я живу. Причина моего существования, как такового. Я просто хочу сказать, что для меня честь идти с вами тем путём, что мы вместе выбрали. — Это взаимно. Зак, твоё упорство… Оно вдохновляет. Мы все немного безумцы, на самом деле,— сказала она, глядя Колумбию. — А безумцам лучше всего держаться вместе. — С днём рождения, Зак! — заключил Роберт. Мы пили вино и смотрели на город. — Я бы не сказал, что мы такие уж безумцы, — ответил я. — После того, как я провёл в Конгрессе больше года, я готов утверждать, что в нас с вами вменяемости куда больше, чем в большинстве людей. Вот я говорю о судьбе Америки на мировой арене, о национальной гордости, но, на самом деле, сейчас я лишь хочу покинуть землю навсегда. Я решил это для себя окончательно. Двадцать лет я хожу по земле. Двадцать лет земля не дала мне ничего, кроме боли и потерь. Вундед-Ни. Конгресс. Букер ДеВитт. И, конечно… Анна. Но я сделаю так, что следующие двадцать лет всё будет иначе. Посмотрите в окно: это наш с вами мир! Наш дом! Я не вернусь на землю, что бы не произошло. Для меня это смерть. Лютесы ничего не сказали, но в их взгляде я прочитал понимание. Они знают, что такое потеря. В этот момент, когда солнце окончательно ушло за горизонт, загорелись электрические огни, которые разрастались по всему городу как аплодисменты: сначала первые неловкие хлопки, которые с каждой секундой набирают силу, превращаясь в огромную волну. Пусть недостроенная и всё ещё исчерченная строительными лесами и подъёмными механизмами, Колумбия всё равно была прекрасна в своей молодецкой мощи и масштабе. Это город, которому нужен наблюдатель, и для этого наблюдателя он раскрывал себя в полной мере, производя впечатление всем своим видом и заставляя восхищаться собой. Гордость за настоящее и горечь былых потерь смешались в моём сознании в такую крепкую смесь, что я едва сдерживал слёзы. Я незамедлительно налил нам ещё. — Мы многих потеряли, многое пережили… Но сегодня вечером мы пьём, — продолжил я, повысив голос, перейдя чуть ли не на крик. — Сегодня вечером мы живём. И у смерти нет против нас жала! 21 День открытых дверей Четвёртое июля. Отныне это не только День Независимости, но также и день официального запуска Колумбии. За последнею неделю улицы города впервые по-настоящему ожили. Не проходит и часа, чтобы в дни открытых дверей не проходила какая-то ярмарка или лотерея, в расписании представлений в театрах и кабаре практически нет свободных часов, музыка не смолкает ни на секунду, как не прерывается и постоянный приток алкоголя. Эта последняя неделя была для меня настоящим мучением: все вокруг празднуют, а мне остаётся лишь в томительном ожидании терпеть, когда же наступит момент «отчаливания» Колумбии. Для меня это были дни, когда я больше всего ждал наступления завтра и всеми силами заставлял себя не смотреть лишний раз на часы. Умом я, конечно, понимал, что если я ждал этого момента годы, то ещё неделю я точно продержусь. Но ничто не может заглушить навязчивого параноидального чувства, что всё сорвётся в самый последний момент. Лучшим вариантом существования в течении этой недели для меня было бы забытие: скрыться там, где я мог бы переждать эти дни, оставшись незамеченным. Но как можно?! Я же герой пьесы, тот, на ком держится всё шоу, и я не могу просто взять и уйти в тень. Я должен командовать парадом и поддерживать всеобщее праздничное настроение, будучи постоянно погружённым в котёл общественного мнения. Но хуже всего постоянный страх, что прямо сейчас любое неверное слово, действие или поза может разрушить всю постановку. Но вот шесть дней уже позади, и до отлёта остаются считанные часы. И вместе с Розалиндой и Финком я должен был выступить на последней предотлетной конференции перед журналистами, после чего мне предстояло благословить Колумбию разбитием бутылки шампанского о борт. Глупо, конечно, но народу почему-то по сердцу подобные языческие ритуалы. — …Платформа, на которой сооружён город, находится в состоянии квантовой неопределённости, что заставляет её взлетать. — обращается к Розе научный журналист. — То есть состояние «суперпозиции» возможно для материи. Но живые существа — это тоже материя, верно? Можно ли живой организм ввести в это состояние? Человека, например? — На самом деле, мы проводили эксперименты на животных, но ни один из проведённых опытов не был завершён удачно. Так что об экспериментах на людях говорить пока более, чем рано. — Что именно произошло с животными? — Я боюсь, что это конфиденциальная информация, — прервал журналиста Финк. — Следующий вопрос. — Год назад у вашей партии был конфликт с католиками. Повлияло ли это как-то на вашу организацию? — Безусловно, у нас были непростые отношения, — отвечаю я. — Но этот конфликт в прошлом. С тех пор мы частично пересмотрели свою программу, и теперь в Колумбии выстроен католический квартал, как символ того, что между нами нет вражды, и мы признаём право не протестантских религиозных конфессий на существование. Если мы будем разжигать конфликт, мы будем ничем не лучше тех, кто изначально посеял это зерно раздора. Подобные ростки нужно выкорчевать с корнем. Следующий вопрос. — Мистер Комсток, — обращается ко мне политический журналист. — Мы все знаем о том, что весь следующий год Колумбия будет в мировом туре, призванном продемонстрировать миру, чего достигла Америка. Но я хочу задать вам такой вопрос: есть ли в этом туре некая сверхидея, помимо демонстрации успеха и силы? — Хороший вопрос. Я отвечу так: в моём понимании, Колумбия есть ничто иное, как символ научного и духовного прогресса человечества. Мы не просто строим город — мы демонстрируем нашу готовность ко вступлению в новую эпоху. В моём понимании, мы сейчас как никогда близки к миру, в котором войны изведутся к минимуму, и лидирующие позиции на мировой арене будет занимать не тот, у кого больше солдат и артиллерии, а тот, кто представит человечеству лучшее видение будущего. Сила человека нового мира не в огне и стали, а в воле и разуме. — Спасибо вам за ваши вопросы, леди и джентльмены! — закончил за меня Джереми. — А теперь позволим господину Комстоку благословить город на дальнее плавание. С этими словами он передал мне бутылку какого-то дешёвого шампанского, и я прошёл к задней части сцены, где сразу несколько фотографов были готовы зафиксировать момент. Нужно было лишь разбить бутылку, а потом постоять с ней, позировать несколько минут, пока не будет закончено запечатление изображения. Сделав глубокий вдох, я размахнулся и ударил бутылкой о борт. Удар пришёлся на дно, и она даже не треснула. — Это он просто разминается, — усмехнулся Финк, поправляя цилиндр. Я ударил снова, и бутылка разлетелась на кусочки, лопнув прямо у меня в руках и слегка порезав мне ладонь. Шампанское больно обжигало кровоточащий порез, к тому же, было похоже, что мелкий осколок попал мне в глаз. Народ глядел на меня с любопытством и лёгким недоумением, Джереми незамедлительно потребовал убрать камеры и увёл меня подальше. — Ты ещё более дешёвую бутылку достать не мог, кретин?! — сквозь зубы цежу я, придерживая веки одной рукой. — Я виноват что ли, что у тебя руки кривые? — ответил он, протягивая платок, и делая вид, что не услышал последнего слова. — Ладно, давай отведём тебя к врачу. — Ничего не произошло, понял? Мы отвечали на вопросы, вот и всё. Скажи это своим газетчикам, или кто у тебя там за всё отвечает… — Хорошо, я постараюсь, чтобы это не всплыло, не будь таким нервным. Ты главное при отлёте не облажайся. *** После того, как личный врач Финка обработал порез и помог изъять осколок из глаза (глаз, по счастью, не пострадал), я решил воспользоваться внезапно возникшей паузой в расписании, чтобы сходить в ближайшее кафе и выпить кофе. По пути я случайно встретил Эрнеста, и он согласился выпить со мной по чашке. — …За сорок лет работы в Капитолии я понял для себя одну вещь: национальное счастье заключается в работе, — говорил Энжо, попивая свой напиток. — В работе над собой и над окружающей действительностью. Честный труд на благо общества даёт куда больше, чем любые громкие речи и пафосные лозунги. Вот за это я уважаю Линкольна. Он трудился упорно, с пристрастием, пробуя снова и снова. Он, конечно, неоднозначная личность, но это был человек, который умел работать, в этом ему отказать нельзя. — Зачем вы мне это говорите? — Я думаю, вы не хуже меня понимаете, что наша с вами работа ещё не закончена. То, что Колумбия построена и готовится ко взлёту — это лишь полдела. Самая сложная часть начнётся, как только мы взлетим. Нам предстоит доказать миру, что человечеству нужна Колумбия, что она может принести ему пользу. Только тогда это будет по-настоящему великий город. — Да, я понимаю это. Мы будем работать столько, сколько потребуется, и я рассчитываю на вас не меньше, чем на себя. Вы теперь наш министр юстиции — мои глаза и уши в городе. — Я рад это слышать. Вы делаете большое дело, и мне хочется верить в вас. Я не подведу этот город. 22 Аллилуйя И вот наконец-то, после долгого-долгого дня, настал тот самый момент, которого я так ждал: я встал напротив сигнального рычага, готовясь отдать приказ об отлёте. Мы с Лютесами и Финком стоим в обзорной площадке на вершине монумента, а напротив нас вся Колумбия, готовая ко взлёту. Конечно, как только взлёт будет завершён, в зал войдут ненасытные журналисты, фотографы и художники, мечтающих запечатлеть исторический момент. Но пока в зале лишь мы и весь город наш. Огромные часы в центре комнаты мерно отсчитывают время, и каждая секунда сопровождается гулким стуком стрелки. До шести часов остаётся всего пятнадцать секунд. Десять секунд. Моя рука дрожит, не смея коснуться рычага, словно он весь покрыт ледяными иглами. Я никогда раньше не летал: ни на воздушном шаре, ни на дирижабле. Никогда. Пять секунд. Я неуверенно кладу руку на рычаг, почти его не касаясь. Меня передёргивает, к горлу подкатывает ком, и меня начинает тошнить. Настало ровно шесть часов, а я не могу нажать: рука не слушается. Я оглядываюсь и смотрю на Роберта, но по его взгляду понимаю, что на рычаг должен нажать я, потому что мы оба знаем, что если он сейчас сделает это за меня, то мы будем нести обиду друг на друга до конца жизни. Финк с презрительным фырканьем поглядывает на часы. — Всё в порядке, можно выдержать небольшую паузу, — спокойно говорит Розалинда. — Ты главное сделай глубокий вдох и жми. Это ничто. Прошло ещё десять секунд. Я пробовал его слегка двинуть, но он слишком тугой, тут нужно приложить всю силу разом. — Ну что, ты будешь жать? — начал язвить Финк. — А, Капитан Америка? Будь уж так любезен… Со злости, я редко дернул вперёд. Ничего не произошло. — Разве эта штука не должна работать?.. — недоумевая, спросил я, выждав несколько секунд. И тут меня прервал сработавший сигнал ко взлёту. Это похоже на игру оркестра: сначала пространство сотрясла мощная звуковая волна, похожая на гудение огромного рога, отчего все птицы в округе спешно полетели восвояси. Под мерный стук, похожий на тиканье машины Лютесов, от монумента и по всему городу прошлись ярчайшие вспышки красного света, дающие понять, что все двигатели готовы к работе. Затем последовала новая звуковая волна — ещё сильнее предыдущей, настолько, что я почти был готов заткнуть уши, но мне хотелось зафиксировать каждый момент. Последовал новый звук: по всему городу прошла целая серия хлопков и механического гудения, означающих, что двигатели работают во всю силу, и воздушные шары раздуты в полной мере. А после послышался звон метала и гулкие удары о голую землю. Это произошёл сброс цепей, удерживающих Колумбию. Город наполнился звуками радостных возгласов и аплодисментов, которые было слышно даже с нашей вершины. Рывок вверх был настолько резким, что мне пришлось вцепиться в панель управления, чтобы сохранить равновесие. Измеритель на панели сообщал мне, что мы находимся на высоте в пять тысяч футов. — О мой Бог… Твою ж мать… — бормотал я, с трудом сдерживая тошноту от укачивания. Время текло медленно: подъём целого города ввысь — дело не быстрое, и я постепенно привык к новому состоянию, практически отойдя от головокружения. Хорошо, что Розалинда припасла на этот случай таблетки от укачивания, которые любезно раздала нам всем. Но вот мы уже на высоте десять тысяч футов, пробиваемся сквозь туманную пелену облаков. — Я никогда не вернусь на землю. Никогда… — шепчу я про себя. И вот наконец-то, после часового подъёма, мы уже на высоте в пятьдесят тысяч фунтов. Мы уже прошли сквозь облака, и перед нами открылась панорама чистейшего лазурного неба. Такого же, что было в моём видении. Разница в том, что я больше не сторонний наблюдатель, а главный пилот и самый непосредственный участник событий. Я сделал это сам. Всё, что я мог сказать, глядя на это великолепие, было единственное слово: — Аллилуйя… — произносил я, не сдерживая слёз счастья. 23 Моя доля Размещение в моём новом доме было в самом разгаре. Это относительно небольшое, но достаточное уютное трёхэтажное здание в главном районе города, прямо напротив Дома Администрации — монструозного сооружения, базирующееся на монументе с портретами Отцов-основателей. Если честно, оно больше похоже на храм, нежели административное здание. — Что скажешь, Дейзи? — спрашиваю я, отвлекая её от развешивания занавесок. — Как тебе этот город? — Мистер Комсток… — отвечает она, замявшись. — Это небо… Это самое пронзительное синее небо, что я когда-либо видела… Как в Раю. — Согласен. Слушай, занавески могут подождать. Мне нужна твоя помощь. — Всё, что скажете! — воодушевилась она. — На втором этаже, в конце коридора налево есть комната. Там будет детская. Я хочу, чтобы ты всё подготовила. Инструкции и все необходимые вещи уже на месте. — Будет сделано, сэр… Но для кого эта комната? — Просто сделай, как я сказал, и не задавай лишних вопросов… Я потом всё объясню. — Как скажете, сэр. — Вот и умница. Приступай! *** Этой же ночью я пришёл домой к Лютесам, которые были совсем рядом по соседству. Переменный вычислитель стоял посреди гостиной, полностью собранный и готовый к работе. Я глядел на него, как на старого друга, который пропал куда-то на пару лет и теперь вернулся. За эти пару лет я изменился кардинально, а он всё тот же и, кажется, не постарел с тех пор ни на день. — Радикальное решение, — сказал я, оценивающе глядя на дыру в потолке, разделяющем первый и второй этаж, проделанную для того, чтобы аппарат поместился в помещении. — Зато эффективное, — ответила Розалинда. — С этим не поспоришь. — Зак, ты уверен, что хочешь сделать это сейчас? — спрашивает меня Роберт. — Да, я ждал этого годы. И будь я проклят, если теперь промедлю ещё хоть день. Вы бы стали медлить на моём месте? — Нет, — ответили они оба. Розалинда встала за управляющею панель и начала готовить машину к работе. — У нас всего один шанс, — сказала она. — Дело даже не в механике, хотя она будет работать на пределе мощности, а в самом перемещении. Отмотать время на два года назад — это слишком мощный пространственно-временной скачок. Я не уверена, что мы сможем это повторить чисто на физическом уровне. — Так давайте не облажаемся, — отвечаю я. — План вы знаете, я полагаюсь на вас не меньше, чем на себя самого. — Я верю, что у нас всё получится, — ободряющим тоном ответил Роберт. — Тот мощный историко-событийный сдвиг, что мы создали Колумбией, не мог не отразиться на других измерениях. Я готов ставить что угодно на то, что именно эта попытка должна быть и будет удачной. — Спасибо, Роберт. Давай же возьмём и сделаем это. Сделаем так, чтобы наш манифест независимости наконец-то обрёл доказательство. Машина Лютесов работает на полную мощность, помещение наполняется ярким электрическим светом, и каждая секунда приближает момент, когда я вновь встречу её. И его. Я сделал то, на что была твоя воля, Господи. Теперь пришло время взять с тебя то, что мне причитается. 24 Нам и этого было бы достаточно Если бы Пророк поразил врагов наших при Вундед-Ни, но не презрел Содом под нами, нам и этого было бы достаточно! Если бы Пророк презрел Содом под нами, но не принял Три золотых дара Основателей, нам и этого было бы достаточно! Если бы Пророк принял Три золотых дара Основателей, но не помолился о нашем искуплении, нам и этого было бы достаточно! Если бы Пророк помолился о нашем искуплении, но не привёл нас в этот Новый Эдем. нам и этого было бы достаточно! Если бы Пророк привёл нас в этот Новый Эдем, но не придушил восточную гадину, нам и этого было вы достаточно! Если бы Пророк придушил восточную гадину, но не претерпел утрату своей супруги, нам и этого было бы достаточно! Если бы Пророк претерпел утрату своей супруги, но не изгнал Глас Народа, нам и этого было бы достаточно!