Я - Захария Комсток

I am not the type to faint When things are odd or things are quaint But seeing things you know that ain't Can certainly give you an awful fright! "Pink Elephants on Parade" Люди, не знающие историю, обречены её повторять. А люди, знающие её, обречены смотреть на то, как история повторяется. Эдмунд Берк 1 Отрывок из музыкальной пьесы Альберта Финка «Июль для Комстока» Акт 1. Новое рождение Отец Уиттинг Давайте начнём, ибо время не ждёт! Зачем пришёл ты сюда? Готов ли раскаяться во грехе? Готов ли жизнь изменить навсегда? Безымянный солдат Готов! Ни секунды не медлим сейчас! Хор Настал сей день! Настал сей час! Изменит судьбу он свою! Отец Уиттинг (протягивает руку) Коль душу в агнца крови омоешь… Прими же руку мою! (Безымянный солдат берёт руку. Хор, следуя за речью Отца Уиттинга, из раза в раз всё громче повторяет слово «Ненависть».) Отец Уиттинг Возненавидел ли грехи свои? Безымянный солдат Да! Отец Уиттинг Возненавидел ли слабость свою? Безымянный солдат Это так! Отец Уиттинг Готов ли прошлого сбросить груз? Веришь, что твоя душа спасения стоит? Безымянный солдат Да! Отец Уиттинг Так пусть же Господь твои грехи смоет И вновь родиться позволит! (Безымянный солдат погружается в воду, свет прожекторов сосредоточен на нём.) Хор Разорвём ли круг порочный? Звено за звеном, кусок за куском. Обративши глаза к небу, Мы отыщем ли новый дом? (Герой встаёт из воды. Он выглядит изнеможенным, но он счастлив, так как чист перед Богом и перед собой. Он готов следовать за Божьим Провидением.) Отец Уиттинг Как имя твоё? Безымянный солдат Комсток! Отец Уиттинг и Хор Как имя твоё?! Безымянный солдат Я — Захария Комсток! Тот, кем был я прежде — теперь ничто, Оставлено прошлое на том берегу! И от былого грешного мира я к новой жизни бегу! 2 Сделка И вот я снова здесь. Вновь нахожусь в том самом баре, где когда-то встретился с мистером ДеВиттом. Сижу за тем же самым столиком в дальнем углу, за которым мы уже беседовали. И это тот же самый день и тот же час, что и тогда, с той разницей, что в этот раз место для нашего диалога я занял заранее. В тот вечер всё пошло совершенно не так, как я рассчитывал, но сейчас, когда время повернулось вспять, я уже знаю, что можно ожидать от альтернативной версии меня. И в этот раз наша встреча пройдёт по моему сценарию. В назначенный час подошёл ДеВитт в сопровождении Роберта, который по плану отыгрывал роль моего личного помощника. Я решил, что нашей встрече нужен посредник, который бы удерживал нас обоих от крайностей и не дал бы нам угробить друг друга раньше времени. К тому же, его присутствие необходимо для завершающей части сделки, которую я намеревался провести. — Так ты и есть Комсток? — без лишних фамильярностей спрашивает Букер. — Ты чертовски прав, — отвечаю я. — Так и будешь стоять? Давай, присаживайся, есть разговор. С выражением полного равнодушия, он пододвинул стул и присел напротив, а Роб устроился поодаль, внимательно наблюдая за дальнейшим развитием действия. К моему удивлению, в этот раз Букер был почти что трезв. Может, так даже лучше: будет проще оперировать к логике. — Что тебе нужно от меня? — Вопрос неверный, — отрезал я. — Лучше спроси, что я могу дать тебе. Я знал твою жену. Я знаю, что с ней стало. Мои соболезнования. Тут мой собеседник совершенно изменился в лице. Он понял, что я намерен перевернуть его маленький мирок, и ему это явно не нравилось. В нём читалась неприятная смесь из раздражения, недоумения и подозрения. — Что вы можешь знать? — с вызовом бросил он. — О, мой дорогой друг! Я знал её, когда она была ещё совсем девочкой. Знал её родителей. Видишь ли, я иногда бываю в Нью-Йорке по делам и как-то случайно встретил её на улице. У нас с её отцом крайне натянутые отношения, так что им я сообщать не стал, но подрядил своего нью-йоркского помощника время от времени присылать новости о ней, — сказал я, указав на Роберта, который в этот момент приглядывал за Букером, чьи руки были сжаты в кулаки. — Знал её, когда она была девочкой? — сказал он, презрительно фыркнув, — А цвет глаз у неё какой был, знаешь? — Голубые. — Любимая книга детства? — Свифт, "Путешествие Гулливера". Немного поразмыслив, он бросил очередной вопрос: — Как звали её кошку? — Вопрос с подвохом. У неё аллергия на кошек. Видя, что я не блефую, он немного отступился, а я продолжил: — Я знаю, что у тебя остался ребёнок. И я хочу поговорить. Поговорить о твоём и о её будущем. — О чём тут говорить? — О твоих долгах, например. Я знаю, что у тебя они были. — Были? — с усмешкой произнёс он. — Они и сейчас есть. — Нет, они уже бывшие. Я оплатил их все, — ответил я, выложив перед ним ряд расписок, свидетельствующих о погашении долгов господина ДеВитта. Он вертел эти расписки в руках, внимательно вчитываясь и рассматривая в деталях каждую из них. Убедившись в их подлинности, он вновь взглянул на меня. Былая агрессия сменилась ещё большим недоумением и непониманием: впервые за долгие месяцы кто-то протянул ему руку помощи, а он даже не знает этого человека. Вернее, знает, но сам себе никогда в этом не признается. — Кто ты вообще такой?.. — Моё имя Захария Хейл Комсток. Я представляю баптистскую общину калифорнийского округа, это недалеко от Сан-Франциско, — терпеливо отвечаю я, протягивая ему фальшивые документы, подкреплённые действительными правительственными печатями. Лучшая подделка, которую вообще можно достать. — Я хочу поговорить об Анне, о твоей дочери. Не буду ходить вокруг да около: я хочу удочерить её, и именно за этим я сейчас здесь. Я убеждён, что это и в твоих интересах тоже. Теперь к былому недоумению добавился ещё и лёгкий шок. Не удивительно: столько совершенно новой информации вывалилось на него за последние десять минут, полностью переворачивающей его былой тёмно-серый быт. Он и до этого не был особо пьян, а в тот момент, кажется, протрезвел окончательно. Думается, даже, если бы я начал рассказывать ему о летающих городах и машинах времени, едва ли я бы смог удивить его сильнее. — … Можно мне стакан воды? — Да, конечно, — наигранно-дружелюбным тоном ответил я, позволяя ему обдумать всё. После того, как бармен с выражением лёгкого удивления принёс ему воды, Букер сделал пару неловких глотков, явно промывая пересохшее от волнения горло. Он поглядывал на меня, словно ожидая продолжения диалога, а я ждал, пока он будет готов говорить первым. — Почему ты хочешь моего ребёнка? — наконец неуверенно спросил он. — Потому что это ребёнок Аннабель, а она была очень близка для меня. У меня нет детей, и я хочу дать этой девочке жизнь, которую она заслуживает. Как ты понимаешь, я могу обеспечить её, дать ей дом, заботу, образование… Будущее. Не только ей, но и тебе. Я думаю, тебе нужна помощь. — Почему ты в этом так уверен? — Потому что ты потерян, Букер, — без капли сомнения отвечаю я. — Я сам прошёл через это и знаю, что это такое. Ты молод, полон сил, тебе ещё нет и двадцати, но ты взвалил на себя ношу, которая не всякому зрелому человеку по силам. Это тяготит тебя, это выжимает из тебя все соки, отравляя твою душу. Ты не должен нести этот крест. Вы с Аннабель были детьми: одинокими, потерянными, напуганными детьми. И вы совершили ошибку. Вот и всё. Сегодня дочь с тобой, она жива и здорова, но что будет завтра? А послезавтра? Знаешь сколько стоит пара детских ботинок? Самых дешёвых? Доллар и двадцать. Тебе бы о себе самом позаботиться. Отец-одиночка — это доля, которой никто не заслуживает. — А может, я заслуживаю? — с тоской произнёс он. — Тебе это только кажется. Я выдержал паузу, смотря этому парню в глаза. Он не хотел это признавать, пытался доказать себе, что он — отец. Но в глубине души он понимал, что я прав. — Ты, как и все в твоём возрасте, хочешь быть свободным, скакать с места на место. Но свобода требует вложений. С этими словами я выложил на стол пухлый конверт. — Здесь пятнадцать сотен. Этого должно хватить на первое время. Эти деньги — ключ к твоей свободе. Перед тобой открывается море возможностей. Отправься в кругосветное путешествие. Найди себе девушку. Напиши книгу… Всё в твоих руках, тебе нужно лишь схватиться за этот шанс. Я — твой счастливый шанс. Между нами повисла напряжённая тишина. Букер взволнованно обдумывал и взвешивал всё сказанное, набираясь решимости сделать правильный выбор. Я знал, что он ухватится за моё предложение. Он сделает это хотя бы из отчаяния. Потому что мы оба знаем, что второго такого шанса взять и разом изменить всю свою жизнь у него не будет больше никогда. — Я… Хорошо, я согласен… Я должен что-то подписать или… — Нет, нам ни к чему формальности. Просто возьми эти деньги, иди домой и отдыхай. Мой помощник подойдёт в ближайшее время. Передашь нам девочку — и мы в расчёте. Не ответив ничего, ДеВитт встал из-за стола и поплёлся к выходу. — И, Букер… — окликнул я его. — Спасибо тебе. За Анну. Уверяю, тебе не потребуется много времени, чтобы позабыть о ней. *** — Ты в порядке? — спросил Роберт, когда Букер ушёл. — Да, я в норме… Если честно, был момент, когда мне просто хотелось встать и дать ему в морду. — Ну, ты хорошо держался. Всё прошло легче, чем могло быть. — И то верно, — ответил я, позволив себе немного расслабиться, и слегка откинулся на стуле. Жестом я подозвал к нам официанта. — Два бокала сухого красного вина. Самого лучшего. С меня хорошие чаевые за неразбавленное. Тот послушно кивнул и ушёл. — Слушай, — вновь обратился я к Роберту. — Я хочу попросить тебя об одной вещи: когда Букер передаст тебе девочку, скажи, что я отпускаю ему все его грехи. — Что ты имеешь в виду? — с лёгким недоумением спросил он. — Просто скажи ему: "Долг оплачен. Мистер Комсток отпускает вам все грехи". Это всё, о чём я прошу. — … Я, конечно, понимаю, что ты зол на него, и у тебя есть на то причина. Но не кажется ли тебе, что это перебор? В чём смысл злорадствовать? — Ты не понимаешь. Я хочу, чтобы ДеВитт осознавал, кто тут контролирует ситуацию. Хочу, чтобы эти слова отпечатались в его мозгу. Чтобы каждый новый день своего грязного животного существования, когда он будет вспоминать о случившемся, когда будет сожалеть о продаже единственной дочери… а я знаю, что он будет… я хочу, чтобы он вновь и вновь вспоминал эти слова: "Комсток отпускает вам все грехи". Роберт промолчал. Он явно был не слишком согласен с моей позицией, но в ответ лишь понимающе кивнул. Мне этого было достаточно. Нам принесли вино. Я поднял свой бокал, произнося тост: — Скоро всё изменится… Ну давай, за Элизабет! — За Элизабет. *** Я стоял напротив разрыва, нервно поглядывая на часы. На другом конце Розалинда методично регулировала работу машины, готовясь открыть окно между мирами в полную мощь в момент прибытия Роберта. Мне хотелось поскорее покинуть эти грязные, промозглые нью-йоркские улицы и вновь оказаться вдалеке от земли. Наконец, Роберт появился в проулке, двигаясь в нашу сторону быстрым шагом. С ребёнком на руках. Конечно, я давно успел привыкнуть к тому, что Лютесы всегда следят за временем. Но сейчас, когда я принимал у Роба Элизабет, я был готов боготворить его за эту безупречную пунктуальность. — Всё прошло нормально? — Да, более-менее… Он глядел на меня так, словно был чем-то сильно напуган. — Ладно, это уже не важно. Давай убираться отсюда, — без лишних промедлений провозгласил я. — Проходите! — объявила Роза. — Эта "дверь" явно нестабильна, — обратился к ней Роберт, наблюдая, как разрыв пульсирует, поочерёдно сужаясь и увеличиваясь. — Она в порядке! Поторопитесь! — ответила она. — "В порядке"? Ты в своём уме?! — возмутился он. Внезапно я услышал из-за спины громкий и резкий, как собачий лай, возглас ДеВитта: — Эй… Эй! Сделка отменяется, слышали! Сделка отменяется! — кричал он, приближаясь к нам быстрым шагом. — Всё готово, — кричит Розалинда, когда этот чёртов разрыв раскрылся в полной мере. — Вперёд! Роберт заскакивает внутрь вперёд меня, чтобы закрыть "дверь", когда я пересеку разделительную линию. — Отдай её! Отдай! — кричит Букер, уже находясь совсем близко ко мне. Я в панике бросаюсь к разрыву, пытаясь оторваться от него, но он хватает меня за руки ровно в тот момент, когда я пересёк барьер между мирами. — Отдай её, ублюдок! — рычит он, вцепившись лапами в мне в запястья. Под раскатистые детские кричи и плач я цепляюсь за девочку, отчаянно пытаясь вырвать её из этих рук, что несут в себе лишь разрушение и смерть. — Нет! Нет, нет, нет, нет… — лепечет он. — Анна! АННА! — Вырубайте машину! — кричу я. Ребёнок удерживается между нами, на разделительной линии между мирами, а дверь постепенно сужается, становясь всё меньше и меньше. Его руки крепко впились в мои, словно когти, причиняя боль, но я ни на секунду не перестаю отбиваться от него. Я не отдам её. Только не сейчас, когда она в моих руках. Ты не вернёшь её, Букер. Ты никогда её не вернёшь. Я предложил тебе выбор, и ты сам решил отдать мне Элизабет. Добро пожаловать в мой мир, ДеВитт. — Вырубайте машину, живо! — ору я на Лютесов, выскальзывая из хватки Букера. — Сделайте это! И вот Розалинда дёрнула рычаг, и с глухим хлопком эта треклятая дверь наконец-то сомкнула свои створки, навсегда оставив позади ДеВитта, Нью-Йорк и эту поганую сделку. Теперь это просто стена в гостиной. В полуобморочном состоянии, я без слов передаю ребёнка Розе. На смену былому машинному гудению в комнате воцаряются истошные детские вопли. Как во сне, смотрю на свои руки и вижу на них стекающие пятна крови. Не моей. Моё сердце билось как бешеное. С ужасом вновь взглянул на девочку и заметил, что мизинец на её правой руке отрезан чуть ли не по самую кисть. Кровь из ранки каплями падает на паркет. — Где её палец?.. — в смятении спрашиваю я у Роберта с Розалиндой так, словно они знают ответ. А они, похоже, и сами только заметили эту рану и недоумевали не меньше, чем я. Я был в ярости и чувствовал, что готов наброситься на них. — Где её палец?! — снова резко ору я, отчего даже вечно невозмутимая Розалинда немного вздрагивает. Не дожидаясь ответа, я обернулся и посмотрел на стену, в которой был открыт разрыв. Сразу же разглядел маленькое пятнышко крови на обоях и понял, кто в этом виноват. — Роберт… Розалинда… Прошу, откройте разрыв ещё раз. Я убью его. — Это не возможно, Зак… Машина отключена… Но я уже не слушал их. В ярости я бился об стену и ногтями сдирал обои так, словно он сейчас стоит прямо за этой стеной, и мне нужно лишь пробиться сквозь неё. — Убью! УБЬЮ! СУКА! — воплю я, молотя кулаком по голому кирпичу, разбивая костяшки пальцев в кровь. Но его там нет. — Гореть тебе в аду, мразь… — срывающимся голосом бормочу я, упав на колени и прижавшись лбом к стене. — Ненавижу… Ненавижу. 3 Это в прошлом Мы с Робертом сидели у камина, смотря на то, как горят старые пелёнки Лизы, обозначая конец её былой убогой жизни. Роберт покуривал трубку, развалившись в кресле, а я пил успокоительное. Я хотел быть рядом с дочерью, но Лютесы настояли на том, что сперва я должен прийти в себя. — Я думаю, мне уже полегчало, — сказал я, приняв вторую таблетку. — Всё равно, посиди пока. Тебе нужно отдохнуть. Она сейчас в безопасности, ты же знаешь. — Да, я понимаю, извини… Я просто… — Ничего. Всё идёт, как должно, — сказал он, похлопав меня по плечу. — Я хочу защитить её. Она должна быть за мной, как за каменной стеной, понимаешь? — Да, понимаю. Я знаю, что ты можешь это ей дать. Розалинда подошла к нам и присела на диван рядом со мной, достав пачку сигарет. — Как она? — спрашиваю я. — Спит, — устало ответила Розалинда, закуривая. — Я сделала ей перевязку и дала обезболивающего. С ней всё будет в порядке. — Хорошо… Спасибо. — Поскольку она совсем ребёнок, и её память не настолько обширна, как наша, адаптация к другому измерению не должна быть тяжёлой, — сказал Роб. — Тем не менее, в ближайшие пару дней мы ещё раз проверим её, чтобы убедиться, что всё в порядке. — Согласен. Только одно "но": до поры никто не должен знать о ней, кроме самого узкого круга лиц… Отец-одиночка в роли политического лидера будет смотреться немного странно. Тут я сделал паузу, чтобы закурить вместе с Лютесами. — Нужно это исправить, — сказал я, зажигая сигарету. — Ребёнку нужна мать. До сих пор инерция вселенной была сильнее нас, но сегодня мы доказали, что мы можем ей противостоять. Мы можем победить. Следующим шагом должно стать возвращение к жизни Аннабель. Но сперва нужно усовершенствовать Вычислитель, довести его до ума. В этот раз мы чуть не потеряли всё из-за того, что вы не смогли отладить работу машины как следует… В этот момент Розалинда резко встала и нанесла мне довольно болезненную, обжигающею пощёчину. — Мы готовились к этому моменту два года, Комсток! — сквозь зубы цедила она. — Это был первый столь мощный временной скачок. У нас не было возможности провести предварительные испытания, мы оказались вынуждены опираться лишь на приблизительные вычисления. И в данной ситуации мы сделали всё, что в наших силах. Так что не тебе говорить о том, как мы должны отлаживать работу нашего устройства! — Прошу прощения… Я на нервах, не хотел вас оскорбить. — Принято, — ответила она, вновь присаживаясь. — Просто думай иногда, о чём говоришь. Для нас эта ночь тоже не простая. — Я лишь хочу сказать, что теперь, когда возвращение Анны к жизни — лишь вопрос времени, мы должны вывести работу этой машины на новый уровень. В идеале это устройство должно быть способно переправить в любую временную точку. И для этого я готов предоставить вам любые средства, какие только могут понадобиться. Я верю, что со временем с ним мы сможем влиять не только на отдельные жизни, но и на жизнь множества людей. Пусть не сразу, пусть по кусочкам, но вместе мы построим новый лучший мир. В камине догорали жалкие ошмётки синей ткани, я встал и слегка перемешал угли кочергой, выжигая то, что осталось. Я чувствовал, что успокоительное начало действовать, и устало потянулся. — А теперь, с вашего позволения, я бы хотел немного вздремнуть. *** Я шёл по пустой ночной улице вместе с Робертом. Мы решили для конспирации спрятать ребёнка в картонной коробке с дырками, выстелив дно простынёй. Путь неспешной ходьбой от моего дома до их занимал минут пять, а все официальные мероприятия уже давно закончились. Так что я резонно ожидал, что мой путь будет чист. Но не всегда реальность следует за нашими ожиданиям. Проходя мимо дома Альберта Финка, мы увидели, как на другом конце улицы в нашем направлении шли мужчина с женщиной. Я уже подумал о том, чтобы сменить направление и попробовать пройти через мемориальные сады, как мужчина тут же меня окликнул: — Мистер Комсток! Ох, как я рад вас видеть! Это был тот самый брат-композитор. Роберт жестом указал мне стоять на месте и вышел вперёд, а я застыл, крепко сжимая коробку. — О, мистер Лютес… — удивлённо произнёс он. — А я как раз с большого приёма братца. Почему же вас там не было? Вас же приглашали? — Я прошу прощения, но сегодня вечером у нас с господином Комстоком было крайне важное дело, требовавшее нашего общего участия. А сейчас извините, но нам ещё нужно доставить кое-какие важные материалы. Альберт взглянул на коробку с явным недоумением, не особо понимая, что такого важного двое мужчин могут доставлять в четыре утра. — Да, я всё понимаю, — поспешно ответил он. — Я лишь хотел попросить об одном одолжении: можем ли мы с господином Комстоком встретиться в течении дня? Мысленно молясь о том, чтобы снотворное, которое Розалинда дала девочке, не подвело, я ответил вполголоса: — Давайте я зайду к вам вечером, хорошо? Просто весь день я буду на испытаниях артиллерии. — Договорились! — радостно воскликнул он. — Я написал композицию, посвящённую Ангелу Колумбии, — добавил он, явно красуясь перед девушкой. — Я работал над ней целый месяц. Думаю, вы оцените! — Я в этом даже не сомневаюсь, — ответил я, с трудом сдерживая в себе желчь. — Доброй ночи, господа! Поигрывая тростью, Альберт под руку с дамой бодрой походкой прошёл дальше, а мы поспешили своей дорогой. Мы дошли до моего дома и остановились у двери. Я медленно положил коробку на порог. — Я благодарен тебе, что ты проводил меня и помог с Финком младшим, но сейчас ты можешь идти домой, — сказал я, дрожащими руками вынув из кармана ключ. — Но, Зак… — Я должен побыть один, понимаешь?.. Сейчас я хочу побыть с ней наедине. — … Понимаю. Несколько секунд мы просто стояли на пороге, в немой сцене глядя друг на друга. А затем я крепко обнял его. — Я до сих пор не могу поверить, что мы сделали это, — шепчу я, уткнувшись ему в плечо. — Мы всё-таки сделали это. *** Тихим шагом, чтобы никого не разбудить, я прошёл на второй этаж до конца коридора налево. Как я и рассчитывал, детская была готова и обставлена в лучшем виде. В темноте я тихо взял ребёнка на руки и прижал к груди. Мне даже не нужно было глядеть на неё: я чувствовал её тепло, биение её сердца, это лёгкое дыхание. Наверное, только тогда я по-настоящему понял, что значит желать остановить мгновение. Она наконец-то дома. — Сколько же времени прошло? Года? Столетия? Это уже не важно, Лиз. Папа здесь. — говорил я, поглаживая её волосы, — Папа никому тебя не продаст. Из окна я смотрел на родной город в облаках, освещаемый лучами восходящего солнца, и впервые за очень долгое время я был готов сказать, что ни о чём не жалею. Ни о чём. Я аккуратно положил дитя в колыбель и заметил, как сквозь сон она пытается пошевелить тем мизинцем, которого у неё больше нет. Я вновь до боли сжал кулаки. — Спи спокойно, дитя моё. Забывай обо всём, что было с тобой в той жизни. В бледном свете утра ничто не достойно воспоминания. Это наш мир. 4 Огонь большого города Крупный металлический снаряд весом более десятка кило ярким огнём взмывает в воздух только затем, чтобы с гулким грохотом приземлиться на поросшей травой земле мелкого необитаемого острова, расположенного вдоль восточного побережья. В повседневной жизни "Гавань Линкора" — это зона пляжного отдыха и одна из основных "ловушек для туристов" с развлекательными центрами и кучей магазинов, торгующих сувенирами. Но сегодня это место перекрыто с самого утра с целью проведения боевых испытаний "оборонительной системы" города в полевых условиях. — Ол райт! — кричит Слейт, размахивая своей парадной саблей, как указкой, — Огонь из всех орудий по моей команде! Парни в матросках спешно перезаряжают пушку, вдвоём заталкивая новый поблескивающий на солнце снаряд. Я же тем временем думал про себя, каким образом Военному министерству удалось выставить всю ту гору орудий, снарядов и пулемётов, что встроена в тело города, за средства обороны. Возможно, что помог обход бюрократических проволочек и подтасовывание в документации. Может, у министерства действительно есть такие связи, что помогли оставить происходящее "незаметным". Но, скорее всего, весь процесс вооружения координировался "с верхов", быть может, даже в обход Конгресса. Это настораживает. Все пушки готовы к залпу, и полковник, прикрывая глаза от палящих солнечных лучей, собирается дать команду. Я же предусмотрительно затыкаю уши. В любом случае, кто бы за этим не стоял, эти люди явно гораздо сильнее и влиятельнее меня. И именно они, а не я, будут решать, когда пустить это оружие в ход. — Готовсь! — вопит полковник. — Огонь! Грянул первый мощный залп из самых крупных орудий, от которого задрожала земля под ногами. Следом последовала канонада из орудий поменьше. Остров под нами слой за слоем утрачивал свою некогда ровную зелёную поверхность, превращаясь в полотно из кратеров и выжженной земли. Не сомневаюсь, что, если бы Слейт захотел, мы смогли бы и вовсе потопить его, не оставив на поверхности и камешка. Но для отчётности хоть что-то должно было уцелеть. В общей сложности за одну минуту было выпущено около сотни снарядов. И это только "Гавань Линкора", которая составляет не больше десятой части от общей огневой мощи. Треть из них пролетела мимо, но кого это волнует, когда огонь идёт с летающего города? Я мог лишь представлять, какого должно быть людям, которые должны быть там, внизу, наблюдая, как к ним с высоты облаков приближается смерть, лавиной изрыгающая дым и пламя. Медленная, но неудержимая и неотвратимая. — Твою мать, как же меня это возбуждает! — радостно воскликнул Слейт. — Это произведение искусства, Комсток! И это сделали мы! Боже, храни Америку! *** Чуть позже мы обедали со Слейтом в кафе неподалёку. Мы, как и положено, обсуждали количество и качество пушек на борту и состояние воздушного флота. И меня в какой-то момент потянуло задать вопрос, которого я до сих пор старался избегать. — Послушайте, Корнелиус, я, конечно, понимаю, что нам, Америке, необходимо военное превосходство, чтобы избегать войн с возможными противниками. Но в чём цель конкретно Колумбии? Зачем превращать в оружие город, в котором большинство жителей даже оружия в руках не держало? — Мистер Комсток, я, конечно, отвечу на этот вопрос. — холодно сказал Слейт, — Но, думается мне, ответ вы уже и сами знаете. Как, по-вашему, достигается превосходство одних стран над другими? Культурой и знанием? Наукой? Вы когда-нибудь слышали про поэтов Африки? Про писателей Южной Америки? Или про учёных Китая? Думаю, что нет. А они там есть, но это никому не интересно, потому что всё это народы и культуры, подконтрольные Европе и США. Рабы, колонии, военное превосходство — это три кита, на которых стоит абсолютно любая цивилизация. Война — это основной способ самовыражения для народов. Наши противники должны понимать, что мы готовы идти на любые решения и использовать какие угодно средства, чтобы подавить или, если потребуется, уничтожить его. В этом основа твёрдости государства, гарант мира. А Колумбия, в свою очередь — прекрасное средство самовыражения. Разве вы не согласны? — Думаю, у меня нет выбора, мистер Слейт. Так что согласен. 5 Вещие сны Этим же вечером я, как и обещал, заглянул к Альберту Финку. Он предложил мне выпить, но я вежливо отказался, предпочитая сразу перейти к сути нашей встречи. Мы прошли в гостиную — просторное помещение, где выставлено множество самых разных музыкальных инструментов, а вдоль стен стоят стеллажи, заполненные нотными сборниками. Но во всей этой, в общем, вполне ожидаемой для творческой мастерской композитора обстановке было нечто, что сразу захватило моё внимание. В центре комнаты, за рядом кресел, обращённых в сторону большого белого холста, растянутого на всю стену, стояло незнакомое мне окулярное устройство с пристроенным к нему мотком какой-то ленты. — Что это? — поинтересовался я. — Вы никогда не слышали о тахиоскопе? Это устройство, позволяющее быстро сменять фотографии и с помощью света проецировать их на любую поверхность. Вы ведь знакомы с Уиллом Форманом? — Да. Он принимал участие в работах над дизайном монумента. — Сейчас он работает в фотомастерской в паре кварталов от нас. Это его аппарат. Вообще исключительно разносторонняя личность, должен вам сказать! Брат нанял его к себе в пиар-отдел, увидел в нём потенциал. — И над чем же вы работаете? — Сейчас мы пробуем совместить сменяющиеся картинки и музыку. Мистер Форман убеждён, что это будет новый этап в развитии рекламы и политической пропаганды. — Возможно… В любом случае, давайте перейдём к вашей композиции. Я устроился в кресле и налил себе воды, а он присел за рояль и под мерное постукивание метронома размял пальцы и приготовился к игре. С первых же аккордов я понял, что эта композиция явно идёт вразрез с моим пониманием Ангела. И если вначале Альберт ещё попытался придать образу "пророческого видения" некоторой лиричности, то дальше явно начинают прослеживаться маршевый ритм и классическое для пропаганды возвышенное, победоносное настроение. А ещё в этой композиции чувствовались некоторая угодливость, прицел на массового слушателя. В общем, в этом отношении не за что винить композитора. Массовая культура другой и не бывает. И я вполне спокойно отношусь к тому, чтобы лгать в жизни или на трибуне. Но ложь в музыке, которую я считаю особенно личным родом искусства, мне переносить куда сложнее. Да, в образе Ангела есть элемент борьбы, но это не та борьба, в которой с криком поднимают знамя. Это, скорее, первый робкий луч солнца после долгих дней непроглядной тьмы. Это нетвёрдая, но упорная улыбка там, где уже нечему улыбаться. Я этого не услышал. Отзвучали последние ноты, и композитор развернулся ко мне. Он старался выглядеть внешне спокойным, но в нём явно чувствовалось жадное ожидание моего вердикта. — Могу я взглянуть на ноты? — сразу же спросил я. — Да, конечно, — ответил он, протягивая аккуратно расписанные листы. Я неспешно прошёлся глазами по написанному, оценивающе цокая языком. Альберт же устроился в кресло напротив. — В целом, пристойно, — наконец, сказал я. — В начале вполне стандартное вступление, ничем не удивляет. А вот концовка хорошая: получился крепкий финал в высоком стиле, демонстрирующий Возвышение лирического героя. Но середина очевидно проседает и чувствуется, скорее, как филлер, в котором вы слишком сильно привязались к паре удачных, по вашему мнению, моментов, нежели полноценная часть композиции. Думаю, вы понимаете, о чём я. — Да, мне и самому приходила такая мысль. Согласен, ещё есть над чем работать. — Безусловно. Мне кажется, в середине можно куда полнее и живее раскрыть идею, что герой не просто идёт к Возвышению, но и переходит в новое качество, ломая себя и перерождаясь, в стремлении к идеалу, на который указал Ангел. Вы можете это написать? — Я буду пытаться, мистер Комсток. — Рад это слышать… И ещё я заметил, что вы пару раз не попадали в ноты. У вас явно дрожат руки. Что-то случилось? — … Вы хотите кофе, мистер Комсток? — Да, не откажусь. Спустя несколько минут прислуга принесла нам готовый кофейный сервиз. Я видел, что Финк собирается с мыслями, а потому не торопил его с объяснениями. — Вы верите в вещие сны, мистер Комсток? — неуверенно спросил меня Альберт, беря свою чашку. — Думаю, да, — ответил я, пробуя напиток. Очевидно, арабика. — А почему вы спрашиваете? — Вчера, после нашей ночной встречи, я видел сон, который, честно скажу, пробрал меня до костей. Я, может, не самый талантливый сочинитель, но "читать" мелодии я умею хорошо. И в том сне я слышал музыку. За годы обучения у различных мастеров я переслушал работы множества композиторов в самых разных формах и стилях. И я готов поклясться, что никогда прежде в своей жизни я не слышал ничего подобного. На самом деле, я даже не уверен, что на свете есть инструмент, способный дать то звучание, какое было у этой песни… — Это как? Инструмент, которого не может быть? — Я даже не знаю, как это описать, потому что эта музыка… Я пытаюсь вспомнить слова, пытаюсь воспроизвести звучание, но, как я ни стараюсь, ничего не получается. Эта песня была настолько сильная, настолько пронзительная… Я проснулся в слезах, со мной раньше никогда такого не случалось. — Вы даже не помните, о чём она? — Смутно. Насколько я понял, она том, что время уходит. Ускользает от нас. Помню только последние строки: "Home, home again. I like to be here when I can"… — Может, это знак к тому, что настала пора для вас перейти на новый уровень, — ответил я, немного поразмыслив. — сделать что-то особенное. Мы все получаем телеграммы от Господа, и наша задача — суметь их правильно прочесть. Знаете, ведь Ангел — это только один из аспектов Колумбии. Очень важный, но аспект. В этом городе тесно переплетены множество судеб. И, как бы не сложилась наша дальнейшая история — она будет значимой, в этом у меня сомнения нет. Я думаю, что всё это, пусть и очень сложно, но всё же возможно выстроить в одно масштабное музыкально-сценическое полотно, которое бы объединило в себе множество начал. — Интересная идея, я подумаю над этим. — Подумайте, мистер Финк. Кто знает, может, через сотню лет ваши работы станут классикой, о которой будут помнить не только в Колумбии, но и по всему миру. Всё в ваших руках: у вас есть необходимые ресурсы и сколько угодно времени. Так что творите и развивайте, Альберт. *** Чуть позже я пришёл домой, где меня, как обычно, встретила Фицрой. — Кормилица сейчас с девочкой? Она еду принимает? — спросил я, устало стягивая с себя галстук. — Да, всё в порядке, — ответила Дейзи, вешая мой пиджак. — Какое-то время она не хотела пить, но мне удалось её успокоить. Голод победил страх. — Хорошо. Передай няне, что она может идти домой. Я буду рядом с ребёнком. — Ладно. Ужин готов. Мы прошли на кухню. Я присел во главу стола, пока она наливала мне суп. — Присядь со мной, — сказал я, отодвигая для неё стул. — Нам нужно поговорить. — О чём именно? — она поставила тарелку и села напротив. — Я не хочу вдаваться в подробности о том, откуда этот ребёнок, — начал я, с аппетитом поедая ужин. — С ней связана долгая и сложная история, объединяющая Лизу, меня и Лютесов. И я не уверен, что, если я решусь её рассказать, ты поймёшь, о чём я говорю. В сущности, тебе нужно запомнить всего три вещи: Первая — это моё дитя. Не приёмная, не найдёныш, а моя родная дочь. Прими это, как есть. Как ты могла заметить, до сих пор я не ошибался, — с этими словами я указал на город за окном. — Так что, думаю, у тебя есть причины довериться мне и теперь. Она молча кивнула. — Вторая — никто не должен знать о её существовании. По крайней мере, до тех пор, пока я не сочту нужным. С кормилицей я уже подписал договор о неразглашении. Я верю в твою лояльность и надеюсь, что для тебя не составит труда закрепить её документально. — Как скажете, мистер Комсток, — спокойно ответила она. — И, наконец, третье — ребёнок под твоей ответственностью. Ты же понимаешь, что я чисто физически не смогу быть рядом с ней всё время. Последние два месяца я давал тебе книги, посвящённые заботе о детях, и теперь ты знаешь, почему. Мне нужно, чтобы рядом с ней был человек, которого я знаю и на которого могу положиться. И я хочу, чтобы ты понимала, что если с Элизабет что-то случится, хоть что-нибудь — ты будешь первой, кого я призову к ответу. Вопросы есть? — Только один… — Если это про палец — лучше не надо. — Нет, не про это… Это я могу принять, как есть. Но если это ваша дочь, то где же тогда мать? — Хороший вопрос… Отвечу так: пока что не здесь. Но скоро она будет с нами. *** Нью-Йорк. Вроде, такой знакомый, но в то же время гораздо больше и выше того города, что знаю я. С крыши небоскрёба я бессильно наблюдаю за тем, как с высоты затянутого тучами ночного неба на землю огненным градом падает множество снарядов всех форм и размеров. Под истошные крики толпы, вой машин и звон бьющегося стекла я вижу, как с мощным тромбонным басом, исходящим из самых глубин, Колумбия спускается с небес, накрывая собой охваченный пламенем город. Я чувствую острую боль в правой руке, от которой сводит пальцы, и хочется выть. Я ощущаю струйки крови, стекающие с костяшек пальцев и крупными каплями опадающие на землю. Я поднимаю руку и гляжу на тыльную сторону ладони, на которой грубыми и глубокими шрамами вырезано две буквы. "AD". Я просыпаюсь в холодном поту, разбуженный собственным сдавленным вскриком. Меня трясёт, и я в панике бросаю быстрый взгляд на колыбель Элизабет. Я был готов поклясться, что мгновение назад заметил краем глаза над её постелью белое пятно света. Но, скорее всего, мне это просто померещилось ото сна. Я слегка дрожащими руками поправляю девочке одеяло и заторможено замечаю каплю крови, упавшую на белую простыню. Спешно утираю нос и выпиваю полстакана воды, выплеснув остатки себе на лицо, чтобы хоть немного прийти в чувство. — Твою ж мать… — шепчу я про себя. Как бы то ни было, я решаю не пытаться разобрать этот сон. Это всё игра разгорячённого сознания, слишком много событий за последние дни. Нужно прийти в себя, войти в привычный темп жизни. Всё придёт в норму. 6 В Доме Администрации Дом Администрации — самое крупное, после монумента Ангела, многоэтажное здание в городе. По факту, это летающее бомбоубежище: здание спроектировано таким образом, чтобы в экстренной ситуации обеспечить безопасность управляющим лицам Колумбии. Начинается всё с массивных чугунных ворот, закрытых на кодовый замок, ключ от которого меняется каждую неделю. Единственный путь в здание, кроме как по воздуху, лежит через многосекционный разводной мост, создающий значительную дистанцию от основного массива домов. На территории Дома расставлены обзорные вышки и многочисленные посты охраны, готовые предотвратить внезапное вторжение. Не говоря уже о строжайшем досмотре любого, кто входит и выходит. Именно в этом здании расположен мой основной офис, где я принимаю всех первых лиц Колумбии. В частности, в этот день меня удостоили своим визитом представители колумбийского католичества. — Мистер Комсток, мы — законопослушные граждане Колумбии, мы платим налоги и никоим образом не выступаем против вашей партии. И, тем не менее, нам не дозволено продвигать нашу веру? — Не нужно искажать мои слова, пастор. Основное религиозное течение Колумбии — протестантство, это написано в конституции, и в этом суть города. Перечитайте договор: там чётко указано, что вам дан определённый участок территории, в рамках которого вы вольны исповедовать и пропагандировать любую веру, какой вы придерживаетесь. — И по-вашему это значит, что мы не в праве продвигать нашу веру в других частях города? Даже в рамках мирового тура? Это называется "резервация", мистер Комсток. Мы такие же граждане города!.. Вам не достаточно той тридцатипроцентной ставки, что мы выплачиваем по налогам сейчас? — Это не моя прихоть, — отвечаю я. — То, что мы живём в летающем городе, ещё не означает, что мы живём на облаке, всему есть цена. Плюс, значительная часть этих средств идёт в казну США. Что же касается ваших претензий, то я повторюсь: Колумбия — протестантская религиозная столица. И пока за мной административная власть, я позабочусь о том, чтобы это оставалось неизменным. Если вас это не устраивает — можете обратиться в верховный американский суд. Но что-то подсказывает мне, что вы проиграете. Если это всё, что вы хотели мне сказать, тогда, полагаю, нашу встречу можно считать оконченной. — И вас не волнует, что наши люди встречают косые взгляды за пределами квартала? Что в колумбийской печати публикуют карикатуры, осмеивающие нашу веру? — Если вашего бога оскорбляют иллюстрации — я могу ему только посочувствовать. — У нас общий Бог! — громко возмутился мой гость. — Действительно? С каких пор у наших взглядов вдруг нашёлся общий знаменатель?.. Я буду откровенен. Я не нуждаюсь в очередном конфликте с вашей паствой или вашим течением, но я — не все люди в этом городе. Я не отвечаю за каждого человека, которого вы видите на улице. Мы и так пошли на значительные уступки. Вам даны средства, чтобы жить на одном борту с нами и выстраивать диалог. Так выстраивайте его! Но так, чтобы не вмешиваться в наши дела, как мы не лезем в ваши. Это понятно? Мои собеседники молчат. Один из них было хотел что-то возразить, но я, воспользовавшись немой паузой, так и не дал ему заговорить: — Ну вот и прекрасно. 7 Издержки утопии В конце недели, за день до прилёта в Париж, у меня состоялся разговор с господином Энжо на тему правопорядка в городе. Конечно, он бы мог просто прислать мне письменный отчёт, но сам Эрнест настаивал на непосредственной встрече, к тому же я сам рассудил, что для поддержания свой политической и личной жизни в порядке мне полезно подробнее знать о том, что происходит в городе. — … В общем, — подытоживает Энжо. — у нас сейчас две основные проблемы: контрабанда и проистекающие из этого нелегальные проникновения в город. Я получал отчёты из воздушных портов с земли. Некоторые из тех, кто пробует проникнуть к нам, угоняли воздушные шары и дирижабли, или даже брали людей в заложники, чтобы попасть сюда… Это какое-то безумие, все просто помешаны на этом городе. С одной стороны, это даже и хорошо, но не во всём. — Понятно, — отвечаю я. — А что именно перевозят контрабандой? — Обычная история: психотропные вещества, оружие, фальшивые документы, рабов. На последнем я бы хотел особо заострить внимание: рабов перевозится много. Это не просто два-три человека, речь, скорее всего, идёт о десятках. Очевидно, что всё это не только на частных лиц рассчитано. За всем этим стоит какая-то организация внутри города и, судя по всему, не маленькая. Нам удалось выследить одну из таких поставок. Самим торговцам удалось бежать, никто из рабов, естественно, не знает, куда их везли, а большая часть улик была уничтожена. Тем не менее, нам удалось кое-что найти. Пока ещё рано выносить вердикт, но ряд ниточек косвенно ведёт к "Финктону". Мистер Финк вам ничего об этом не говорил? Может, кто-то из его подчинённых ведёт себя подозрительно? — спросил Энжо, интонацией явно намекая на самого босса компании. — Может быть и так, но я ничего об этом не знаю. Мы с ним чисто деловые партнёры, и я стараюсь не лезть в его дела. — Я в курсе, Комсток. Я просто хочу, чтобы вы понимали, что на кону жизни невинных людей. И если есть что-то, чем вы можете помочь следствию — я надеюсь, что вы дадите мне знать. — Скажите мне, в чём вы нуждаетесь — и я скажу, что я могу сделать. — Прежде всего, если мы хотим пресечь контрабанду — нам нужно больше людей, так как нам не хватает полицейских, чтобы оцепить весь периметр города, особенно учитывая, что он разделён на отдельные парящие "острова"-районы. Военных в Колумбии в разы больше, чем полисменов, а даже роты солдат было бы достаточно, чтобы исправить положение в лучшую сторону. Вы можете поднять этот вопрос? Обсудить это со Слейтом, например? — Хорошо, я попробую поговорить об этом, но сразу скажу, что ничего гарантировать не могу. У нас сейчас на повестке дня множество не менее важных вопросов, но в долгосрочной перспективе мы приложим силы, чтобы разобраться с этой проблемой. Сейчас же наша основная задача — поддерживать порядок и спокойствие в городе, особенно в дни, когда мы находимся на территории чужих государств. — Безусловно, — бодро отвечает Эрнест. — Мои парни подготовлены и проинструктированы во всех подробностях, а парадная форма вычищена до блеска. — Прекрасно… Я успел заметить, что ваши подчинённые вас глубоко уважают, да и в народе вас ценят. Это похвально. Вы почти как шериф для Колумбии. — Спасибо. Я просто привык быть среди людей. Существует расхожее заблуждение на счёт политиков, будто быть у власти — это значит засесть где-то наверху в башне из слоновой кости и никого к себе не подпускать. Многие из наших коллег, между прочим, придерживаются того же мнения. А для меня это просто работа, не лучше и не хуже других — я просто там, где я нужен. И я не чураюсь ездить на работу трамваем. Можете назвать меня идеалистом, но я считаю, что политика — очень близкий к человеку вид деятельности. Как медицина или религия… По крайней мере, ближе, чем, например, бизнесмены и физики. 8 Собачья лояльность Пока мы остановились в Париже, Лютесы решили устроить себе утреннее восхождение на вершину Эйфелевой Башни. Я же, предвидя, как много людей там будет, и как быстро меня узнают, решил держаться подальше от центра, вплоть до официального посещения Лувра в середине дня. Иногда я завидую незаметности Лютесов. Точнее, не столько незаметности, сколько их потрясающему умению оставаться незаметными и способности смешаться с толпой там, где это кажется невозможным. У них это всегда получается очень легко, непринуждённо, словно они инстинктивно чувствуют людскую массу и ритм её течения. Даже у меня это не всегда получается, хотя, казалось бы, кому быть ближе к толпе, чем мне. В общем, я решил пройтись по парижским улочкам инкогнито, высадившись на канонерке ранним утром на окраине города в компании с парой телохранителей, одетых в штатское. Конечно, я не мог упустить возможности заглянуть в местные кофейни, сувенирные и книжные лавки, но моя основная цель здесь заключалась не в этом. На перекрёстке улиц, на самом углу, находится зоомагазин, который я решил удостоить собственным посещением. Из-за того, что я нахожусь в состоянии постоянной занятости, у меня едва ли остаётся время, чтобы быть рядом с моей девочкой, и поэтому я испытываю постоянное чувство неловкости. Так что я хочу, чтобы она ощущала моё присутствие, даже когда меня нет рядом. Потому я решил завести собаку. У меня был пёс — будет и у неё. Лучший компаньон для ребёнка. Приказав охранникам стоять у двери, я под звон дверного колокольчика зашел в зоомагазин — небольшое подвальное помещение в ореховых тонах, с маленькими окнами, заполненное стеллажами с кормами, контейнерами для переноски, игрушками и, собственно, клетками с животными. — Здравствуйте. Могу ли я взглянуть на ваших собак? — незамедлительно обращаюсь я к женщине за кассой. — Да, конечно, — отвечает она на ломаном английском. — Они все в дальнем конце зала. Я прошёл в конец помещения и уставился на клетки с щенками. Большинство из них в любопытстве прижалось к прутьям клеток. Они были очень игривыми и резвыми, и так и норовили беззлобно укусить, стоит им только протянуть руку. Первым делом я начал ощупывать нос мелкой немецкой овчарки, которая сразу же по-детски агрессивно вцепилась зубками в мой палец. — А вот этого делать не надо, — с иронией протянул я, поддразнивая его. — Ищете щенка для дочери? — раздался у меня за спиной мягкий девичий голос. Я оглянулся и с любопытством окинул взглядом мою случайную собеседницу. Молодая девушка лет двадцати на вид. Синяя юбка, тёмные волосы, высокие сапоги из хорошей кожи, явно отмечающие её благородное происхождение. — В общем, да… А вы откуда знаете? — Я не знаю, — совершенно буднично ответила она. — Просто предположила наиболее вероятный вариант. — И вы не ошиблись. — так же ровно ответил я. — Я бы не советовала вам брать овчарку. — сказала она, немного тревожно проводя тонкими пальцами по прутьям клетки. — Это от природы гончие псы, они больше годятся для боя или охоты, нежели для дружбы, особенно когда речь идёт о детях. Вы знали о том, что в дни войны этих собак кормят человечиной, чтобы они расправлялись с противником без сомнения и жалости? — Нет, не знал, — с сомнением отвёл я пальцы от морды пса. — А что скажете на счёт этого зверя? — спросил я, указав на далматинца. — На мой взгляд, это слишком аристократичные, отдалённые от людей животные. К тому же, мне кажется, что они больше играют роль декорации, нежели являются реальными питомцами. Если бы их в своё время не признали домашними — они бы вымерли от того, что их бы массово пускали на шкуры для шуб и дублёнок. — Справедливо… Вы, похоже, довольно образованная девушка, — отметил я. — И вы очень чисто говорите на английском. Откуда вы родом? — Я прибыла издалека. Можно сказать, что я вечная путешественница… И вы бы удивились, узнав, сколько всего можно вычитать из книг. Где-то в этот момент в глубине души я почувствовал что-то неладное в этой девушке. Все щенки уставились на меня, и словно никто из них не обращал внимания на неё. Тем не менее, я предпочёл сделать вид, что не замечаю этой странности. — Я бы не сказал, что я из тех, кого легко удивить, — с усмешкой ответил я. — А что вы думаете об этой собаке? — спросил я, указав на пса породы колли. — Интересный выбор, определённо. Колли — это пастушьи собаки, умные и бдительные. Я полагаю, что это то, чего вы хотите для своей дочери, чтоб у неё был пастор, который за ней присмотрит, верно? — Пожалуй вы правы, — неуверенно ответил я, мысленно пытаясь разобрать её довольно странные формулировки. Тем не менее, я открыл клетку и взял щенка на руки, чтобы рассмотреть поближе. Глядя на меня, щенок выглядел немного растерянным, словно не понимал, к кому я обращаюсь. — И не забудьте про ошейник и поводок, — сказала она у меня из-за спины. — Это ваши основные инструменты в приручении зверька. Эти слова прозвучали словно бы из дальнего конца комнаты, хотя я не услышал звука шагов. Мне показалось, что она окончила фразу саркастичной усмешкой. Но я так и не успел это разобрать, так как меня окликнула подошедшая ко мне продавщица. — Прошу прощения, с кем вы разговариваете? — недоумевая, спросила она. Я оглянулся: девушки и след простыл. Звона дверного колокольчика я не услышал, а пройти к выходу так, чтобы хозяйка её не заметила, она не могла. — Ни с кем, просто задумался, — растерянно отвечаю я. — Прошу прощения… — Вы берёте эту собаку? — спросила продавщица, взглядом и интонацией, пусть не прямо, но намекая мне, что ей в магазине не нужны сумасшедшие, так что мне следует поскорее сделать свои дела и выметаться. — Да, — ответил я, неуверенно взглянув на щенка. — Да, беру. *** Я вышел на крыльцо с собакой в руках и сразу же передал её одному из парней. — С вами всё в порядке, босс? — спросил меня охранник, явно заметив беспокойство на моём лице. — Да. Думаю, да, — выдохнув, ответил я. — За мной не заходила девушка? Синяя юбка, тёмные волосы? — Нет, босс, только вы заходили. Что-то случилось? — Нет, ничего особенного. Земной воздух, видимо, слишком вреден для меня. Мы возвращаемся. Поводок и ошейник я так и не купил. 9 Моя инициатива В один из дней на пути из Парижа в Англию, в Доме Администрации произошла встреча с британским послом США, прибывшим в Колумбию непосредственно по указу Конгресса. Где-то в середине дня дирижабль приземлился во дворе администрации, после чего мы с Финком устроились с послом у меня в кабинете. Сперва всё было нормально: мы пили кофе, обсуждали планы на мировой тур, Финк представил отчёты за последний месяц. Встреча испортилась, когда посол начал зачитывать телеграмму, присланную ему из Америки. Точнее, всё испортил один конкретный отрывок, задевающий лично меня и моё достоинство. Я, конечно, уже давно успел привыкнуть к тому, что в Парламенте меня скрытно презирают, что за моей спиной перешептываются. Я видел и слышал всякие мерзости, но даже я едва мог предположить, что Конгресс может выдвинуть нечто настолько подлое, настолько уничижительное. — … Что значит "более не упоминать о личностной инициативе в проекте Колумбии"? — недоумеваю я. — Вы читаете газеты, мистер Комсток? — сказал посол, взяв в руки номер какого-то парижского издания. — Здесь представлен репортаж с вашей пресс-конференции в Париже. В нём написано, цитирую: "Идея с Колумбией давно витала в воздухе. Я всего лишь сформулировал этот замысел нужным образом в самое подходящее время, и так было положено начало величайшему строительству в истории". — И в чём ваша проблема? — Конгресс просит не забывать вас о том, что Колумбия — это общенациональный проект, в нём нет место слову "я". Впредь от вас требуют всякий раз, когда вам задают вопрос о вашей роли в строительстве Колумбии, отвечать, что это была инициатива правительства, вы же — один из исполнителей. — При всём моём уважении, Колумбия — действительно моя инициатива. Я пришёл в Конгресс, встретив непонимание и сомнение, и мне потребовалось много времени, чтобы склонить большинство на мою сторону. Это мои видение, замысел, который куда больше и глубже всех ваших политических игрищ. Так что когда речь идёт о "личностной инициативе" — я готов повторить всё сказанное мной на той конференции ещё раз, не меняя и слова. — Я прошу прощения, господин посол, — вмешался Финк. — Мы можем отойти с господином Комстоком на пару минут, переговорить с глазу на глаз? — Да, конечно, — ответил посол, отложив номер газеты в сторону и продолжив попивать свой кофе. Мы с Финком вышли из кабинета на балкон. В лицо подул приятный холодный бриз, и я слегка ослабил галстук, вдыхая полной грудью, чтобы немного успокоиться. — Ты что делаешь, придурок?! — начал вполголоса возмущаться Финк. — Решил, что раз выиграл с перевесом в жалкие пару голосов, то теперь можно показывать норов? Ты не такой уж и орёл, чтобы пушить крылья! — Ты вообще молчал бы! Или, может, тебе напомнить о том, скольким я пожертвовал, и сколько голов пришлось переступить, чтобы попасть сюда? Про твои же делишки только книги ужасов писать. Или скажешь, что не ты переправляешь всех тех рабов, о которых мне докладывает наш министр юстиции? — А чего ты хотел? Продаёшь клиентам рай — и вот они ожидают, что всю работу за них сделают херувимы! Даже в утопии нужен кто-то, кто бы драил полы и прочищал трубы, а рабочая сила, особенно за приемлемую цену, на дороге не валяется. И только не надо переводить стрелки, мы сейчас твою блестящею риторику обсуждаем. — Нечего обсуждать. Это оскорбление, ты и сам это прекрасно понимаешь. Я во многом шёл на уступки тебе, Слейту, Конгрессу, но сейчас я отступать не намерен. Это моя инициатива. — Гордость взыграла, значит? — сказал Финк, зажигая сигарету. — Понимаю, сам в твои годы был таким. Ну, раз ты у нас такой рисковый парень — действуй, а я посмотрю, что тебе на это ответят. Не сказав больше не слова, я вновь вошёл в кабинет, намереваясь высказать послу всё, что я думаю. На секунду я остановился в нерешительности, но поспешил отбросить сомнения, так как медлить в этой ситуации было нельзя. — Господин посол, — сказал я, деловито поправляя пиджак. — Передайте Конгрессу, что я не откажусь от того, что инициатива Колумбии — это моя инициатива. Так же как Томас Джефферсон не отказался бы от своего авторства в составлении Декларации. Это то, что я из себя представляю, это то, почему я здесь, а не где-то ещё. И вам этого из меня не вырвать. 10 Нежеланное чудо Этим же вечером я, уже будучи у себя дома, в очередной раз остался наедине Лизой. С момента её появления прошло чуть больше месяца, и за это время она привыкла к новой обстановке и спокойно принимала то, что я беру её на руки, хотя по-прежнему смотрела на меня так, словно я ей чужой. Словно она всё ещё глядит по ту сторону стены. Лютесы утверждают, что к этому времени она уже не должна помнить того, что было с ней в том мире. Но когда я смотрю в её выразительные голубые глаза, мне становится немного не по себе. В её взгляде ощущается совершенно не младенческая проницательность, как будто она видит или знает что-то, чего не дано мне. Я снова беру её ручку и ощупываю то место, где когда-то был мизинец. Розалинда говорила о том, что вещи, напоминающие о прежней реальности, могут нарушить создание новых воспоминаний. Возможно, именно отсутствие этого чёртового пальца сбивает её с толку, не даёт ей принять эту реальность, не даёт принять ей тот факт, что я её отец. — Ну что это за взгляд, девочка моя? — с тоской произношу я, поглаживая её по голове. — Почему же ты смотришь на меня, как младенец с "Сикстинской Мадонны"? Неужели не знаешь о том, какую тревогу ты с собой несешь, какую боль мне причиняешь? Я стараюсь улыбаться, но улыбаюсь лишь лицом, и она явно чувствует этот подвох, глядя на меня с непониманием. — Это дело взрослых — прятать свои шрамы. А детям дана беззаботность, дана жизнь в лучшем её проявлении. Давай же, девочка моя, почему ты не улыбаешься? В темпе вальса я закружил по комнате, держа её на руках и напевая под нос какую-то старую мелодию, название которой я давно забыл. Внезапно в дверь постучали. — Входите, — говорю я, укладывая ребёнка обратно в колыбель. Дверь открыла Дейзи. — Что тебе нужно? — произношу я спокойно, но с чувством лёгкого раздражения. Просил же не беспокоить меня, когда я остаюсь с Лизой наедине. — Я знаю, что не вовремя, но кормилица просит разрешения поговорить с вами. Это касается девочки. — Хорошо, ждите меня в гостиной, я сейчас спущусь. *** — … Было около полудня, — рассказывала женщина, немного заминаясь, но стараясь выглядеть уверенно. — Я, как обычно, покормила девочку, и уже собралась укладывать её спать, как услышала какой-то странный, едва заметный, но не смолкающий звук за спиной, похожий на жужжание. Я оглянулась и увидела… Я даже не знаю, как это назвать… Серое пятно в воздухе, источавшее слабый свет, по форме похожее на рваную ткань. Совсем небольшое, размером с кошку, примерно, зависшее где-то в метре над полом. Я вскочила с лёгким вскриком, даже стул опрокинула. Дейзи это услышала и прибежала на шум… Я знаю, что это похоже на бред, я сама видела похожее пятно до этого и решила тогда, что мне просто померещилось… Но в этот раз она это тоже увидела. — Правда? — с лёгким недоумением обратился я к Фицрой. — Расскажи мне об этом. — Да, я подтверждаю, что мы обе это видели… Я бы сказала, что это было больше похоже не столько на обрывок ткани, сколько… Как будто то, что мы видим глазами — это картина, и кто-то слегка надорвал полотно в одном конкретном месте и осветил это место тусклым светом с обратной стороны. И мне показалось, что внутри этого разрыва что-то было, но он был слишком маленький и нечёткий, чтобы в нём можно было что-то разглядеть. По крайней мере, я понимаю, что вас так напугало, — обратилась она к кормилице. Тут мне стало по-настоящему страшно, хоть и попытался не показывать виду. — Вы пытались дотронуться до него? — незамедлительно спрашиваю я. — Нет, — отвечает Фицрой. — Что бы это ни было, мы решили это не трогать и не приближаться, взяли Лизу на руки и просто ждали, что будет дальше. Через десять минут он растворился в воздухе. Больше ничего подобного не было. Я сразу понял, что именно они описывают — я видел подобное не раз. Но "разрывы" вне лаборатории Лютесов, без помощи их устройства, да ещё и в комнате Элизабет? Как такое произошло? Может, кто-то пытается проникнуть в мою реальность? Другая версия меня? Букер? Ну уж нет! Возможно, что они ничего особенного и не увидели, так как сами говорят, что это серое пятно ни во что не вылилось, и ничего не случилось. Не стоит паниковать раньше времени. — Я понимаю вашу тревогу, дамы, — как можно спокойнее отвечаю я. — Но я думаю, что всему есть рациональное объяснение. Возможно, это была особая игра света и тени, такое бывает. Или, возможно, всё дело в климате. Не забывайте, что мы с вами находимся на расстоянии десяти тысяч футов от уровня моря, воздействие подобных высот на человека ещё не изучено до конца. Так что я думаю, в данной ситуации нет ничего, из-за чего следовало бы тревожиться. *** Несмотря на свои рационалистические доводы, я решил этой ночью не спать, чтобы увидеть всё своими глазами. Так что, когда девочка заснула, я сам улёгся, притворяясь спящим, чтоб, если что, не спугнуть ребёнка, и стал наблюдать. На протяжении долгого времени ничего не происходило, и где-то к двум часам ночи меня начало неумолимо клонить в сон. Всё осложнялось ещё и тем, что я старался не двигаться, так как ребёнок спит чутко и может проснуться от чего угодно. А если она и эти "разрывы" как-то связаны — это может сорвать всю слежку. Я уже практически провалился в сон, когда краем уха услышал знакомое гудение, и тут же разомкнул глаза. Как женщины и говорили, в воздухе висел разрыв, в этот раз прямо над колыбелью Элизабет. Сперва он был размером с котёнка, но я видел, как он всё сильнее расширяется, становясь размером со взрослую кошку. Я был готов вскочить и вытащить ребёнка из колыбели, чтобы увести её подальше, как тут же заметил, что она не спит и тянет свои ручки к этому серому пятну. Я приподнялся, чтобы разглядеть, что именно в том разрыве. Он, очевидно, был довольно слабым, и изображение оказалось нечётким, как некачественный негатив. Но при отсутствии дневного света я смог разглядеть, что именно там находится. Это было окно в её старую детскую в жилище ДеВитта. Я поднялся и подошёл к ней, собираясь взять её на руки, успокоить её. Но, заметив, что я встал, она заметно занервничала и начала ещё сильнее тянуться к разрыву, который становился всё более очерченным. Увидев это, я с трудом сдерживал в себе ярость, чтобы не начать орать на неё, пока наносил быстрые и хлесткие удары ладонью по её рукам. От этого дитя зашлось в истерике и истошных воплях. Разрыв передо мной начал становиться всё шире, и мне показалось, что вот ещё чуть-чуть — и этот портал в Ад заполнит собой всю комнату. И, что хуже всего, что с той стороны я услышал голос. Кажется, ДеВитт услышал её плач. Я незамедлительно крепко схватил ребёнка и бегом понёсся на нижний этаж. На лестнице я с огромным трудом выверял шаги, чтобы не споткнуться в панике. Сердце колотилось как бешеное. Я с трудом дрожащими руками перебирал стоящие на полках в ванной стеклянные склянки — каждая секунда была на счету. Наконец-то я нашёл то, что искал — банка быстродействующего снотворного. Немного посомневавшись, я решил отломить ей лишь половину таблетки. Не взирая на её сопротивление, я всё-таки смог, хоть и с трудом, заставить её выпить лекарство. Ещё пару минут она кричала, слабеющими руками толкая меня в грудь, а потом её разморило, и она заснула у меня на руках крепким нездоровым сном. Наверное, я сейчас представлял из себя жалкое зрелище: пожилой измотанный мужчина, у которого глаза на выкате от ужаса, упал на диван в гостиной и сидит, как на иголках, прижав ребёнка к себе, так, словно хочет слышать её пульс. Я в нерешительности оставался в таком вот застывшем состоянии на протяжении нескольких минут, пока наконец не заставил себя подняться, чтобы проверить, исчез ли разрыв в комнате. Лизу я благоразумно оставил спать на софе. Я зашёл в комнату и, как я и ожидал, в ней больше не было ничего из ряда вон выходящего. Я медленным осторожным шагом подошёл к колыбели, чтобы убедиться в этом окончательно. И в ней я увидел то, что заставило меня резко упасть на колени и отпрянуть к противоположному концу комнаты, а потом ещё долго сблёвывать прямо там, на пол. В деткой кроватке лежала отрубленная мужская рука, а на тыльной стороне ладони — шрамы в форме тех самых двух злополучных букв. "AD". *** До того как на улице начало светлеть, я успел выкинуть отрезанную руку в окно, предварительно завернув её в окровавленное постельное бельё и матрас. Это, конечно, против написанного мной же закона, запрещающего самовольно сбрасывать какие бы то ни было вещи за борт, но, скажем так, у меня на то есть причина. К тому же, по всем расчётам, мы сейчас летим над Ла-Маншем. Главное, чтоб на какой-нибудь корабль не упало. После этого я окончательно очистил колыбель от пятен крови и кое-как отдраил полы от собственной рвоты. Лёгкий запашок, конечно, остался, но тут можно сослаться на ребёнка. Такое случается. Если что, так и объясню работницам, куда пропал матрас. И, хотя я и так был измотан до полуобморочного состояния, я понимал, что медлить с этим нельзя. Сразу после того, как я навёл в детской подобие порядка, ещё до первых лучей солнца, я посмешил отмыться от запаха, а затем незамедлительно взял Элизабет и отправился домой к Лютесам, где рассказал им всё, что произошло этой ночью. — Любопытно, определённо… — сказал Роберт, зажигая свою трубку. — Так ты хочешь сказать, что это Элизабет сама, по собственной воле, открывает разрывы? — Я не уверен, но есть причины думать, что это так, — отвечаю я. — Я и сам хочу понять, откуда это исходит и почему. Поэтому я прошу вас временно взять её к себе. Я понимаю, что это обременение, и, поверьте, мне крайне неприятно просить вас о подобном, но нужно исследовать то, что с ней происходит, а у вас лаборатория, тут ей безопаснее. Обещаю, это не надолго. Если потребуется, я позабочусь о том, чтобы был организован исследовательский центр, куда мы могли бы её поместить. Но я не хочу, чтобы доходило до такого, она должна быть со мной. Я молю вас: найдите источник проблемы, исцелите её. Я знаю, вы можете это сделать. Я дам вам всё, что угодно, лишь бы это произошло. — Я не знаю, Зак… — задумавшись, произнесла Розалинда. — Я имею в виду, что мы, конечно, проведём наблюдения, будем изучать, это естественно. Но я не уверена, что это то, что можно "исцелить", или от чего можно избавиться. Если честно, я бы не стала называть это "болезнью". На самом деле, это уникальное явление и достаточно неординарный поворот всех наших исследований… Я понимаю, что сейчас ты напуган, Зак, но если всё действительно так, как ты предполагаешь, то это в корне изменяет все наши представления о мультивселенной и её устройстве. Ты держишь в своих руках, как говорят у верующих, настоящее чудо… — Мне не нужен "чудо-ребёнок"! Мне нужен мой ребёнок! Моя дочь! — в сердцах повысил голос я, отчего дитя проснулось и закатила очередную истерику. Пару минут я покачал её на руках, прижимая к себе, пока она не успокоилась, после чего дал ей поиграться с вырезанной из дерева птичкой — сувенир из Парижа. — Прошу прощения, я не спал всю ночь, — приглушённым голосом произношу я. — Вы не видели этого разрыва над её кроватью, не видели этой… — тут я в очередной раз сглотнул подступившую к горлу рвоту. — Это было совсем не похоже на "чудо"… Букер. Он ведь мёртв, верно? Его руку оторвало чуть ли не по самое плечо. Он ведь не мог выжить? — Скорее всего, нет, — отвечает Роберт, делая очередную затяжку. — Но умер не ДеВитт, а лишь одна из его версий. Не факт, что это даже тот самый ДеВитт, у которого именно мы отобрали девочку. — Множественную реальность можно представить как гигантский зоотроп, — подхватила Розалинда. — Огромное, вращающееся с постоянным ускорением колесо с тысячами и миллионами кадров внутри. Эти кадры рождают единую композицию, постоянно движущееся изображение. И если убрать из структуры колеса один или даже несколько кадров, движение не прекратится, хотя анимация и станет более рваной. — Ты сам был свидетелем гибели отдельных версий себя, — продолжил Роберт. — У кого-то это был несчастный случай, кто-то совершил суицид. Но, тем не менее, ты всё ещё здесь. И даже, когда нас не станет, где-то будут мы, которые всё ещё живы. Это можно назвать "квантовым бессмертием". — Но всё-таки мы — это мы здесь и сейчас, и важнее всего для нас то, что происходит здесь, а не где-то там. Так что я задам вопрос более конкретно: угроза вторжения ДеВитта в нашу реальность всё ещё существует? — Она всегда будет, Зак. Но я бы на данном этапе не рассматривал её как нечто существенное. Всё-таки для того, чтобы перемещаться между реальностями, у него нет ни инструментов, ни возможностей. Ты — одна из вер… — Не равняй меня с ним! — раздражённо бросил я. — Ладно. Я просто хочу сказать, что если ты без нашей помощи не знал бы ничего о параллельных реальностях — то ему не дано знать и подавно. Скорее всего, даже перемещение Элизабет, которое произошло на его глазах, осталось в его памяти, как недоразумение, как галлюцинация. Он, конечно, будет её искать, будет пытаться найти какие-то зацепки, но, очевидно, это никуда его не приведёт. Это то, что мы ему оставили. Без посторонней помощи в Колумбию ему не попасть. — Но его, вероятно, может привести сюда она, — указал я на Лизу. — А даже если и нет, то оставлять происходящее с ней так, как есть, нельзя. Мне почему-то кажется, что если мы ничего не предпримем, рано или поздно это… явление обернётся против нас всех. — … Хорошо, — после небольшой паузы ответила Роза. — Пойду приготовлю для неё постель. Она ушла с Элизабет наверх, а мы остались наедине с Робертом. Он о чём-то задумался, отложив трубку в сторону. — Тебя что-то тревожит? — спрашиваю я. — За исключением того, что у нас на повестке дня исследование грудного ребёнка, который, если судить по твои словам, может открывать разрывы одной лишь силой мысли — вообще ничего. К тому же, я думаю о тех шрамах на его руке, про которые ты рассказал. Это интересная деталь. "AD" — это ведь "Анна ДеВитт"? — Видимо так. — Похоже, ДеВитт так и не примирился со сделкой, что мы устроили. Оставил на себе клеймо, как визуальное отражение своего чувства вины. — Только не говори, что у тебя это вызывает какие-то эмоции. Животных клеймят: лошадей, собак, скотину. Единственная разница в случае с Букером — он оказался достаточно разумен, чтобы заклеймить себя сам. Похоже, Роберт не оценил шутки моего чёрного юмора. Ну а я же решил закрыть эту тему. — Слушай, — спрашиваю я. — У вас есть выпить? Что-нибудь покрепче. — … Да, имеется. — Неси. Пожалуй, сегодня пропущу работу. После такого ночного приключения мне хочется напиться. Жёстко. *** Позже этим же днем я вернулся домой и, не вдаваясь в подробности, дал Фицрой задание инкогнито перенести в коробках все основные детские вещи в дом Лютесов, а с кормилицей договорился, чтобы она доставляла питание для ребёнка к порогу в бутылках. Слегка пошатываясь, не столько от выпитого, сколько от усталости, я поднялся к себе в спальню, где меня встретил щенок. — Ну что, Олди? — с тоской произношу я, взяв его на руки. — Одни мы с тобой остались… За моей спиной приоткрылась дверь. — Чем я могу помочь, сэр? — Ничем ты мне не поможешь, Дейзи, — с этими словами я передал ей собаку. — Вот, покорми его. Я хочу побыть один. 11 Анатомия лидерства Есть три способа стать гражданином Колумбии: либо иметь толстый кошелёк, либо трудолюбивые руки, готовые работать на общее благо, либо какие-то иные таланты, способствующие нашему развитию. Френсис Пинчот не мог похвастаться первым, но с лихвой компенсировал это вторым и третьим. Так что, когда он подал прошение на гражданство, мне не пришлось долго думать над его предложением. Несколько месяцев назад мы решили прекратить сеансы психоаналитики, рассудив, что я избавился от своего депрессивного состояния. Теперь мы лишь время от времени встречаемся, скорее, как хорошие приятели. Он редко говорит о своей работе, как и я о своей, больше беседуем о каких-то общих вещах, вечных темах. Иногда он сообщает мне какие-то любопытные новости из жизни города. И сегодня, когда мы попивали кофе в одной из кафешек Эмпории, у нас выдался очень любопытный разговор. — Знаете, не так давно я заметил интересную тенденцию: всё чаще я сталкиваюсь с тем, что мои пациенты жалуются на галлюцинации. Недавно одна женщина рассказывала мне, что видела своего давно погибшего мужа, даже слышала, как он смеётся. Такое, конечно, случается: скорбь может держаться, затаившись годы, и в какой-то момент вызвать фантомные образы. Но буквально через пару дней после этого другой мужчина утверждал, что видел деревянную церковь, парящею над его улицей без всяких воздушных шаров. Эту церковь он узнал, потому что она из его родной деревни. Сгорела, когда ему было десять. — И что вы хотите этим сказать? — Знаете, я не перестаю поражаться тому, насколько глубока и многогранна человеческая психология. Большинство людей привыкли смотреть на сознание как на жёсткий, несгибаемый стержень, который может существовать лишь в двух состояниях: либо целым, либо поломанным. Но у сознания куда больше граней, оно может изгибаться, менять форму. Но при этом оно всегда стремится к целостности, и даже когда оно деформировано, оно подстраивается под это состояние, делает его своеобразной искривлённой нормой. Например, вы, думаю слышали о миражах, что приходят людям в пустынях или высоко в горах. У меня есть теория, что таким образом сознание, привыкшее к "поверхностному" ритму жизни, к твёрдой земле, испытывает потребность в симуляции нормы и создаёт "нормальные" образы там, где их быть не может. — А какое это имеет отношение к Колумбии? — Достаточно прямое. Видите ли, сам факт того, что мы находимся в летающем городе, создаёт определённое, пусть небольшое, но искривление, с которым сознанию приходится считаться. Главное отличие Колумбии от любого другого города мира — это то, что наш фундамент нестабилен, он всё время в движении. Не только в движении вперёд, но и в движении вверх и вниз, это город, состоящий из множества подвижных, регулярно отсоединяющихся и состыковывающихся элементов. Простой пример: если я здесь поставлю на ровный стол бильярдный шар и оставлю его, как есть, то скоро мы увидим, как он сместился. Это произойдёт не быстро, но с достаточной скоростью, чтобы это было заметно. Я думаю, что это чувство постоянной нестабильности, движения уже стало неотъемлемой частью нашей жизни. Но в то же время сознание ощущает подвох, разницу по сравнению с жизнью внизу. Понимаете, о чём я? — Да, предельно ясно. — ответил я, заказав ещё кофе. — Как я уже говорил, со временем нам всем придётся перестроиться под новые реалии. Мне хочется верить, что Колумбия — лишь первая ласточка на пути в наше большое будущее. Человек является самым универсальным и приспособляемым существом на Земле. Мы в принципе можем проникнуть куда угодно, а наши горизонты ограничивает только наша фантазия. Полёты в космос, города на дне моря, инструменты, позволяющие менять внешность и лечить любые болезни — это всё со временем может стать нашей реальностью. Вопрос лишь в том, чтобы научиться жить по-новому, мыслить по-новому. Со своей трибуны могу контролировать лишь политическое сознание и воззрения масс. Если вдуматься, то власть, данная вам в этом новом мире, ничуть не меньше моей, а может, и больше, — вам подвластно сознание людское. Мне кажется, сейчас наступает такой период, когда слово психоаналитика становится не менее весомым, чем слово писателя или философа. Как ваша исследовательская деятельность? Над чем вы сейчас работаете? — Я сейчас работаю над трактатом, он об особенностях лидерского сознания. Знаете, меня всегда интересовало, что определяет развитие лидерских качеств человека. Где грань между ведущим и ведомым? Почему один предводитель горит ярко, но не может продержаться больше года-двух, а другой основывает целую династию… Я, если вы мне позволите, хотел бы задать вам пару вопросов. Нам принесли кофе. Я подозревал, что попытка ответить на эти вопросы, какими бы они не были, честно окажется достаточно неприятной, но тем не менее, отпив немного, я сказал: — Да, конечно, задавайте. — Как к вам пришло осознание того, что вы можете быть руководителем? Я имею в виду, далеко не каждый человек способен взять и удерживать в своих руках инициативу. Многие этого, прямо скажем, боятся и даже избегают возможностей занять главенствующую позицию. — Знаете, это довольно сложный вопрос для меня, мистер Пинчот. Я, если честно, до явления Ангела не рвался в лидеры. Она, можно сказать, дала мне особое вдохновение, которого раньше не было и быть не могло. И, конечно, я бы вряд ли справился, не будь у меня на пути союзников. Да, я задал инициативу, но я закручивал далеко не все гайки. Вспоминая слова моего друга, я могу сказать, что всему есть своё время. Лидерами не рождаются, ими становятся, когда на то есть стечение обстоятельств и требование эпохи. Думаю, что не появись я, кресло лидера занял бы кто-то другой. Но мы, как известно, не можем это проверить, так как место уже занято. — А как насчёт вашего общения с паствой? Что вы чувствуете, когда вы на сцене? — Вы хотите честный ответ? — Да, конечно. — Не чувствую ничего, за исключением того, что должен отыграть на сцене. Это для меня просто работа, не хуже и не лучше любой другой. Вы знаете лучше большинства, что в моей жизни есть много болезненных и эмоционально истощающих вещей. И если бы я дополнительно истощал себя ещё и на публике — это бы, наверно, свело меня с ума. Также и вы, Френсис, смею предположить, для своего же душевного спокойствия стараетесь не нагружать себя проблемами людей, которых консультируете. — Да… Да, думаю, вы правы. А как насчёт того, что будет после вас? Вы хотите оставить наследника? — Определённо. Есть все шансы, что однажды мой продолжатель займёт руководящий пост. — Надеюсь, вы простите мне моё любопытство, но у вас уже есть кандидат в преемники? Или в вашей жизни вновь появилась женщина? — Я пока не готов раскрывать все карты, Френсис, но намекну, что это нечто гораздо лучше. Я думаю, я нашёл и то, и другое. 12 "Светлые счастливые люди держатся за руки" Спустя почти месяц с нашей последней встречи, Альберт Финк снова пригласил меня к нему домой, послушать его новую работу. Как и раньше, мы сидели в гостинице и пили кофе, пока граммофон крутил студийную запись. Новая песня Альберта оказалась совершенно нетипичной. Я слушал его композиции, и знаю, что раньше он пытался подражать классикам прошлого, выстраивая свой стиль, оглядываясь то на Моцарта, то на Бетховена. Но его новая композиция была чем-то совершенно иным и звучанием больше походила на фолк. Она была очень быстрой, бодрой, и в ней пелось об очень простых, приземлённых вещах: о счастье, о цветах, о том, как люди держаться за руки. Я бы не назвал Альберта особо талантливым композитором, но, в чём ему нельзя отказать, он умелый, и во всех его работах прослеживаются тонкий расчёт и прицел на конкретный период времени и аудиторию. Также и в новой работе явно чувствовался задел на то, чтоб стать популярной, понравиться широким массам. Думается, даже без финансовой поддержки со стороны брата он мог бы быть довольно средним, но крепким композитором, который вполне может добыть своим творчеством деньги на хлеб и жильё. — Должен сказать, довольно необычная работа, — сказал я, когда запись закончилась. — Приятно удивлён, что вы экспериментируете со звучанием. Муза нашептывает вам новые мотивы? — Спасибо, мистер Комсток. — ответил Альберт. — Да, похоже, что так. У меня в последнее время наступило какое-то совершенно особенное вдохновение. Помните, я вам рассказывал про музыку из сна? — Да, помню. — Ту композицию, что мы сейчас прослушали, я слышал посреди ночи неделю назад. Причём она звучала так, словно всё это происходит не во сне, а наяву. На этих словах я вновь вспомнил недавние события, и меня всего передёрнуло. Но, благо Финк этого не заметил. — Мне нравится эта композиция, — задумчиво произнёс он. — Она простая, светлая… и очень правильная. А вы что думаете? — Ну, я согласен, что композиция получилась интересная: яркая, стремительная мелодия, простой, запоминающийся мотив, и ничего лишнего. "Shiny happy people holding hands", — это, конечно, немного наивно, но в этом есть свой шарм, я думаю, что это будет популярным. В общем, я одобряю. — Спасибо… Слушайте, я ведь, как вы сами говорили, творю новую музыку, которая должна стать звучанием Колумбии, а вы, всё-таки, лицо этого города. Вы не возражаете, если я использую ваше одобрение в рамках продвижения своих песен. Я думаю, мы оба будем в выигрыше, если на обложке записи будет красоваться слоган "Комсток одобряет". — … Почему бы и нет, — немного подумав над его предложением, произнёс я. — "Комсток одобряет", — забавно звучит. 13 Укол Прошло две недели с тех пор, как я отдал Элизабет Лютесам. Все эти дни, за исключением отчётов Фицрой о том, что ребёнок в порядке, мы с ними не встречались и не связывались. Меньше всего на свете я хотел отвлекать их от работы. И вот одним вечером, когда мы всем Домом Администрации готовились к прибытию в Германию, ко мне пришла телеграмма, в которой было всего одно предложение: "Мы нашли решение". Само собой, я незамедлительно отложил все намеченные встречи и отправился к господам учёным. — Как она? — спросил я, как только переступил их порог. — В норме, — ответила Розалинда. — Способности никак не отражаются на её здоровье: она ест, спит и ведёт себя, как обычный ребёнок в её возрасте. — А что насчёт разрывов? — Иди за мной, — сказала она, как только я повесил пиджак. Мы поднялись на второй этаж и прошли в самую дальнею комнату, где у Лютесов до этого была мастерская. Лиза спокойно лежала на столе, похожим на операционный, а напротив Роберт разместил доску, на которой мелом была расчерчена схема её тела. — Итак, что вы нашли? — с тревогой спросил я, глядя на набор медицинских инструментов и склянок, размещённых поодаль стола. — Девочка не самовольно открывает разрывы, — начал Роберт. — По крайней мере, не полностью, — продолжила Розалинда. — Когда мы сталкиваемся с тем, что вызывает у нас дискомфорт или боль, любое живое существо старается уйти от этого источника дискомфорта как можно дальше. — В данном случае источником дискомфорта, по всей видимости, является наше измерение, — Роза указала на белое пятно в форме водоворота в центре нарисованного тела Лизы. — Девочка, по сути, является живым генератором: с помощью нашего "генератора поля" мы выяснили, что её тело производит некую энергию, воздействующею на окружающий мир на атомном или даже субатомном уровне, а её волевое усилие формирует эту энергию в форме разрывов. — То есть в форме того, что она подсознательно считает высшей необходимостью для себя, — заключил Роберт. — Я обещаю, я постараюсь это понять, — сказал я. — Но сейчас мне важнее, что насчёт источника? Что именно производит эту, как вы говорите, энергию? Это её палец? — Не думаю, что дело в пальце, — ответила Роза. — По крайней мере, не только в нём. Конечно, когда ты находишься в одном мире, а часть твоего тела остаётся в другом — это серьёзный удар по личности. Но, помимо этого, мы никогда ранее не переносили сквозь разрыв грудных детей. И, более того, в девочке, очевидно, есть рвение к родной реальности, которая, судя по всему, стала катализатором для высвобождения энергии. — Хорошо. А если я, скажем, попробую просунуть сквозь разрыв палец или, например, руку — это не сработает? — Вряд ли, — ответил Роберт. — Видишь ли, в случае с ребёнком мы имеем дело с несформировавшимся организмом, которому ещё предстоит долгий путь развития. Мы же уже давно прошли все основные этапы формирования. Даже если мы каким-то образом вдруг получим эти силы, мы чисто физически не сможем приспособиться к тому образу существования, что переживает она. Так что максимум, что ты можешь получить от утраченного в разрыве пальца — это инвалидность. — К тому же, мне кажется, что и одной персоны, способной открывать разрывы, нам уже более, чем достаточно, — закончила Розалинда. — Пожалуй, соглашусь. Так какое решение вы тут видите? — Как мы понимаем, выработка энергии идёт на уровне всего тела в целом, но эта энергия высвобождается и формируется в виде разрывов на рефлекторном уровне, через спинной мозг. То, что это рефлекторное, подтверждает то, что незадолго до и некоторое время после появления разрыва девочка начинает вести себя гораздо активнее. При этом, когда происходит появление разрыва, и она его видит, она руками делает движения, словно она его раздвигает, как занавески. Не думаю, что эти движения имеют какой-то реальный смысл, но, видимо, она убедила себя, что эти пассы руками усиливают действие. — До тех пор, пока у нас нет средства, чтобы остановить выработку энергии, мы можем помешать выбросу этой энергии, — сказал Роб, взяв со стола шприц с ярко-жёлтой жидкостью внутри. — Это сыворотка-ингибитор, её нужно вводить между лопаток, в область спинного мозга. Она частично подавляет рефлекторную систему, и таким образом энергия внутри девочки будет высвобождаться не ударным импульсом, а расплывчатой волной. Вкалывать её нужно раз в день вечером. Пока она ребёнок — больше нельзя. — Если всё пойдёт, как нужно, то скоро она сама перестанет открывать разрывы. Нет эффекта от импульса — нет и потребности генерации импульса. И рефлекс с созданием порталов между мирами сойдёт на нет. Роберт закончил приготовления к уколу, ещё раз проверив шприц и обработав место укола. — Я должен предупредить, что это достаточно болезненная и неприятная процедура. Возможно, тебе стоит выйти, пока мы не закончим. — Нет, я должен присутствовать, — ответил я, взяв ребёнка на руки. — Позвольте, я подержу её, пока вы всё сделаете. — Как скажешь, — ответила Розалинда. Роберт незамедлительно ввёл иглу промеж лопаток и начал медленно вводить сыворотку. От боли и страха Элизабет начала дёргаться у меня в руках, но я прижал её к себе так крепко, как только мог, не позволяя ей двигаться. Каждая секунда тянулась, как вечность. — Всё хорошо, девочка моя, — тихо шептал я ей на ухо. — Папа здесь, папа не даст в обиду. Это для твоего же блага. — Ну, вот и всё, — сказал Роберт, вынув иглу. — После инъекции она может быть немного заторможенной и вечером отказаться от еды, это нормально. К утру с ней всё будет в порядке. — Спасибо… — тихо и немного растерянно произнёс я. — Я так понимаю, вы принесёте её назад ночью? — Да, именно так. — Ещё раз спасибо, — я передал Роберту девочку, у которой, судя по всему, немного кружилась голова. — Я в очередной раз прошу прощения, что пришлось вас так обременить. Я очень надеюсь, что этого больше не повторится. *** Мы вышли с Розалиндой на крыльцо, она закурила, предложила мне, я отказался. — Я так понимаю, сыворотку и шприц вы доставите вместе с девочкой. — Да, именно так, нужно вкалывать каждый вечер. Я ещё зайду пару раз на этой неделе, убедиться, что девочка в норме, и сыворотка не оказывает побочных эффектов. Но я думаю, что в этом отношении всё будет в порядке. В принципе, на этом месте я мог бы распрощаться с ней и пойти по оставленным в Доме Администрации делам. Но я чувствовал, что Розалинда что-то умалчивает, по ней это было видно. — Ты бы хотела её исследовать, да? — … Я буду честной: хотела бы, конечно. То, что с ней происходит — это уникальное явление, не имеющее аналогов. Исследовать данную аномалию — это то, что мне хотелось бы как учёной. Но, как человек, на личностном уровне я понимаю твои чувства и потому не оспариваю твоего решения. Я, признаться, никогда не хотела иметь семьи, для меня это бремя, но о ней подумывает Роберт, видит в ней продолжение своего личностного развития. Так что у меня есть определённое понимание того, что такое отцовский инстинкт. К тому же, мы не уничтожаем источник её силы, а значит, велика вероятность, что когда ребёнок подрастёт и заново начнёт познавать своё тело и свои возможности, нам предстоит обуздать её энергию, научиться её контролировать. Научить её саму это контролировать. Я вижу в этом шанс для расширения наших познаний о вселенной на совершенно новом уровне. — Ты лучше, чем кто-либо, знаешь, что я не против мира познания. Мне только не нравится то, что при таком раскладе моя дочь превратится… В подопытную. — Я уверена, что мы найдём какой-то выход. Мы всегда его находили. Что изменилось теперь?.. Знаешь, она хорошая девочка. Если дать ей правильные условия, воспитание, она станет достойной наследницей для тебя. Держись за неё, Зак. Я верю, что пережитое тебя закалило, и ты станешь хорошим отцом. — Спасибо, Роза. Я тоже на это надеюсь. Я тоже… 14 Я выполнял приказ И вот настал тот день, когда мы прибыли в Берлин. Тем вечером, после встречи с канцлером (очень долгой, скучной и муторной), я сидел у себя в кабинете и разбирал различные отчёты, когда ко мне прибыли неожиданные известия. — Мистер Комсток, к вам человек из посольства. — постучался ко мне секретарь, — У него послание, которое ему поручено передать лично в руки. — Пусть войдёт. Ко мне зашёл молодой работник американского посольства. Вид у него был запыхавшийся и немного встревоженный. Было видно, что он спешил. — Присядете? — спросил я. — Я прошу прощения, но не могу, — ответил тот. — Это послание пришло к нам прямиком из Белого Дома, мне поручено передать его, как можно скорее. — Вы знаете, что в нём? — спросил я, видя, как он взволнован. — Нет, но, похоже, речь идёт о деле государственной важности. Без лишних слов я открыл конверт и внимательно прочитал сообщение, стараясь не показывать своё волнение. — Спасибо, вы можете идти, — постарался произнести я максимально спокойно, когда закончил. — Пожалуйста, позовите моего секретаря. Через пару секунд вошёл секретарь: — Чем могу помочь? — спросил он. — Лютесы, Слейт и Финк — пошлите за ними. Я жду их у себя в кабинете как можно скорее. *** К счастью, общего сбора не пришлось ждать слишком долго: в течении чуть более часа все четверо собрались у меня, ожидая, пока я введу их в курс дела. — Итак, зачем ты нас созвал? — спросил зашедший последним Слейт, устраиваясь в своё кресло. Он явно был немного нетрезв. — Пекин, — не стал более тянуть я, особенно в свете того, как Финк последние пятнадцать минут призывал поскорее ввести их в курс дела и окончить встречу. — Китайские национал-радикалы объявили бойкот западной интервенции и взяли американских граждан в заложники. Ответная реакция на мировой тур Колумбии. Пока что США старается эту новость умалчивать, но рано или поздно это просочится в прессу. Необходимо принять ответственные меры. — И в же чём наша роль? — без особого любопытства спросила Розалинда. — Официально, мы временно прекращаем тур и отправляемся прямиком в Пекин для проведения дипломатических переговоров. — А как обстоят дела на самом деле? — скептически поднял бровь Финк. — Правительство видит в этом шанс для показательной демонстрации военной мощи Колумбии, — выдохнув, отвечаю я. — Мне приказано возглавить штурм Пекина. Необходимо устранить всех участников восстания и сочувствующих, а также любого, кто окажет сопротивление. Разрешается использовать тяжёлую артиллерию. Пленных приказано не брать. — Пленных не брать? — с недоумением произнёс Роберт, — Это же бойня, Зак! И мы одобрим это? — Молчал бы, парень. — вмешался Слейт, — Те, кто отдал этот приказ, явно не ждут от нас обсуждений. Я вообще не понимаю, почему вас, заучек, позвали на собрание, где должны сидеть военачальники. Что они тут делают, Комсток? — Вообще-то, Лютесы — это люди, заставившие город взлететь. Без них нас бы тут не было. Так что попрошу проявить уважение, мистер Слейт. Мы ещё проведём собрание военного командования, но в данный момент нам нужно решить, что делать с этим приказом, и как поступать дальше. — А какие тут могут быть варианты? — сказал Иеремия. — Приказ дан — нам исполнять. Или ты думаешь, что тут есть, что обсуждать? Там наверху, в правительстве, решение уже приняли. Не возьмёшься ты — изберут на эту роль кого-то другого, а тебе потом придётся разгребать кучу дерьма, которая на тебя вывалится за невыполнение распоряжения прямиком из Белого Дома. Фактически, это государственная измена. — Финк прав, — поддержал Слейт. — Что тут языком чесать — действовать надо! Желтомордые в последние годы вконец обнаглели, надо задать им хорошую трёпку, чтоб помнили! — А вы что думаете? — нерешительно спросил я Лютесов. — А что мне позволено думать? — сказала Розалинда, зажигая сигарету. — Если это то, чего правительство хочет от Колумбии — кто я такая, чтоб спорить? — … Роберт? — Мне нечего сказать, за меня всё сказано… Мы выполняем приказ. 15 Подготовка Какой-то философ однажды сказал, что война — это путь лжи. С этим сложно спорить. И, что не менее важно, это путь, на котором обманывать приходится не только противников, но и своих союзников. — Так мы летим в Пекин? — спросил Эрнест, как только я объяснил ему ситуацию с восстанием. — Да, попробуем пойти на переговоры. — Вы верите, что в этой ситуации можно договориться? — Я не знаю. Но разве у нас есть выбор? — Пожалуй, что нет. — Так мы хотя бы попытаемся. Главная проблема в этой ситуации — контроль населения. Необходимо, чтобы в дни, пока мы находимся на территории Китая, граждане Колумбии сидели в своих домах и не высовывались. Вы можете это обеспечить? — Сделаю всё, что могу. — уверенно ответил он. — Вот и хорошо. Важно понимать, что наши противники в любой момент могут произвести теракт, и нужно быть в состоянии повышенной боеготовности. Нужно, чтобы народ понимал, что множество людей в форме на улицах — для их же безопасности. — Да, конечно. Я поговорю с прессой и объясню ситуацию. — Спасибо, Эрнест. Ближайшие несколько недель будут очень тяжёлыми для всех нас, так что необходимо действовать сообща. Я не меньше вас хочу поскорее покончить с этим. *** В дни на пути к Пекину, Розалинда зашла ко мне домой, чтобы проверить состояние Лизы. Мы решили сократить объём и частоту инъекций сыворотки, поскольку препарат, препятствуя созданию разрывов, вместе с тем тормозит развитие моторики у ребёнка. В последние две недели Лютесы со мной практически не разговаривали. Вот и сейчас мы всё делали молча. — Слушай, может, кофе? — спросил я, после того, как она сделала очередной укол. — Нет, спасибо, мне надо идти. — Но у тебя найдётся пять минут? Мне больше не потребуется, — я пригласил её присесть на софу подле колыбели. — Нам надо поговорить. — Я слушаю, — сказала она, присаживаясь. — Я хотел поговорить об Анне… Работа над вашей машиной продвигается? — Мы работаем над этим. Пока что мы не можем представить конкретные результаты, но, мне кажется, мы движемся в нужном направлении. Последние месяцы мы работали над её модифицированием. Всё упирается в объём энергии и вычислительную мощь, так что мы приспосабливали устройство работать с большим напряжением и пропускать его через себя быстрее и эффективнее. Но в последние недели произошёл сдвиг. Машина словно нашла для себя некий дополнительный источник питания. Возможно, дело в специфической гравитации Колумбии. Фундамент города — это, ведь, по сути, огромный слой энергии, который пульсирует и отдаётся в пространстве из раза в раз. Похоже, устройство "научилось" её улавливать и обрабатывать. Видимо, оно ещё сложнее, чем мы могли представить. — Значит, теперь нужный объём мощности у нас есть? — Похоже, что так, но ещё нужно многое подготовить, изучить, как эта энергия обрабатывается. И нужно понять, как провести вычисления в тех масштабах, что нам потребуются. Это займёт ещё немало времени. — А эта энергия, может ли это быть её влияние? — спросил я, указав на спящею Элизабет. — Она ведь открывала разрывы… — … Конечно, всё может быть, но такой объём энергии в теле ребёнка? Вряд ли, очень вряд ли. Возможно, всё это как-то взаимосвязано, и энергия от фундамента города вступает в связь с силой ребёнка. Возможно, нахождение в этом городе и является одной из основных причин того, почему у неё вообще сформировалась такая сила. Это интересный материал для изучения… Всё очень запутанно, даже для нас. — Слушай, Роз, — сказал я, положив ей руку на плечо и указав в окно напротив. — Я знаю, что в свете всего, что с нами происходит, что происходит с этим городом, очень легко забыть, зачем мы здесь. Но я не хочу, чтоб мы забывали. Мы выше этого. — Думаешь, то, что мы делаем… что собираемся сделать — это оправданно? — с горечью произнесла она. — Посмотри на неё, — указал я на ребёнка. — Разве её жизнь — это не чудо? Разве то, что она с нами — не чудо? Разве жизнь Роберта того не стоит? Не сделала ли бы ты всё то, что уже сделала, заново, чтобы он был рядом? — Я… Я думаю, ты прав… Надеюсь на это. — Не нужно думать о тех, кто пострадает. Это не мы начали, и не мы закончим. Куда важнее то хорошее, что мы делаем. Польза, которую мы можем принести. И принесём. У нас ещё вся жизнь впереди, а у вас — особенно. Сколько мне осталось? Двадцать? Тридцать? Тридцать — максимум. Половина для меня уже прожита. Вы переживёте меня. Вы уже вписали своё имя в историю и, я уверен, ещё впишете. Вы ещё многое можете сделать, куда больше, чем дозволено мне. Знаешь, на последние пару лет я хорошо понял одну вещь: надо жить, как получается, а там будь, что будет. Мы справимся. 16 Перед боем — Солдаты в полной боеготовности, — говорил Слейт, пока мы спускались по винтовой лестнице в главный ангар. — Многие из них — желторотики, которые впервые в жизни выйдут на поле боя. Я думаю, что им бы хотелось вас послушать, а для вас не составит труда сказать им что-нибудь красивое… Патриотичное такое, чтоб они шли на штыки с большим энтузиазмом. — Да… Да, я могу это сделать, — неуверенно ответил я, осторожно ступая по крутым ступенькам. — Вот и отлично! Мы вышли в огромных размеров помещение с высоким потолком, где, выстроившись в ряды, стояли сотни солдат, ожидавших момента, когда им предстоит десантироваться на вражескую землю. А позади них десятки парящих над полом дирижаблей и боевых канонерок уже были готовы ко взлёту, оставалось их только отцепить. Я внимательно окинул взглядом бойцов, старясь не задерживать взгляд на ком-то конкретном. Кто-то заметно нервничал и, думаю, если присмотреться, можно было бы разглядеть, как дрожат их руки. Другие, напротив, выкатили грудь колесом, показывая всем своим видом, что готовы первыми ринуться в бой, как будто умение храбриться защитит их от пуль. А некоторые, в основном те, что постарше, глядели равнодушно, словно им нечего терять, или они понимают всю пошлость происходящего. — Давайте, начинайте, — шепнул Слейт. И я не заставил себя ждать: — Бойцы… братья, у всех нас есть то, что мы оставляем позади: имя, родной дом, семья, близкие люди, о которых мы заботимся, и те, кому мы дороги. Это то, что мы есть, то, что мы из себя представляем. Как только вы спуститесь на вражескую землю, всё это перестанет иметь значение. Там, внизу, где воздух пропитан серой, а вода смешалась с кровью, вы пройдёте крещение огнём, навсегда оставив там частичку себя… Наши враги хотят смешать нас со своей грязью и утопить в собственных нечистотах. И лучшее, что мы можем с этим сделать — уничтожить их без сомнений и жалости. Это война, братья, и в этой войне в плен не берут. Мы с вами — карающий меч, отсекающий грязную лапу, что поднялась на наших соотечественников, у которых, как и у каждого из нас, есть мужья, жёны, отцы, матери, дети. И я лично призываю вас, каждого из вас: убейте стольких, скольких сможете! Чтобы их матери рыдали, а не ваши! Чтобы их, а не ваши женщины не дождались домой мужей! Закончив речь, я чувствовал себя абсолютно измотанным. Не вслушиваясь в одобрительные возгласы, я в утвердительном жесте поднял кулак в воздух. Большинство ещё совсем молодые ребята. Половине не суждено вернуться из боя. После этого я развернулся и медленно зашагал к выходу, готовясь наблюдать за штурмом со стороны. *** Дом Администрации. В одной из обзорных башен на верхнем этаже есть архивный зал с огромным окном практически на всю стену. Идеальное место, чтобы наблюдать за бойней во всей красе. На самом деле я бы с удовольствием отказался от этой чести, чтобы быть дома с дочерью, но долг требует быть на работе: как только утихнет грохот орудий, в Доме Администрации начнётся абсолютный бардак, который мне, конечно, необходимо разгребать своими руками. Придя туда, я встретил Роберта, который, как всегда, явился заранее. — А где Розалинда? — Она не хочет смотреть на это, — ответил Роберт. — А ты? Роберт промолчал. Мы встали у окна. Пока что за ним был только густой слой облаков, и лил холодный осенний дождь с градом. Но Пекин уже совсем близко. Скоро всё начнётся. 17 Огонь с небес Для штурма Пекина военным командованием Колумбии была разработана довольно нестандартная тактика, суть которой заключалась в следующем: передние фланги зачищаются плотным огнём артиллерии, пока наш десант продвигается позади линии огня, уничтожая всех, кто уцелеет в бомбардировке или попытается прорваться сквозь огневое заграждение. В идеале, при такой тактике, артиллерия должна сработать, как ледокол, прокладывающий сквозь толщу льда путь для более лёгких кораблей, которыми у нас является пехота. Но это в теории, на практике же даже с нашей высоты можно было увидеть, что, несмотря на плотность бомбардировки, из разных частей города происходил ответный огонь пушек, и тут и там велись уличные бои, которые можно было опознать по вспышкам из противоположных концов улиц. И чует моё сердце, что статистика этой битвы будет удручающей. В войне нет порядка: есть лишь хаос, который каждый стремится заставить работать в свою пользу. Китайцы пытались запустить к нам несколько дирижаблей и воздушные шары, но большинство из этих аппаратов расстреливались ещё на подлёте. А те, что долетали, встречали агрессивное сопротивление на улицах города, которые также не остались без охраны. И, конечно, ни у одного из этих кораблей не было ни шанса даже близко подобраться к Дому Администрации, самому защищённому месту в Колумбии. Глупо ожидать чего-то иного от города, который с самого момента проектирования готовился инженерами к воздушным боям. Пусть даже звуки снаружи были приглушены звукоизолирующим окном, я всё равно не хотел вслушиваться ни в грохот артиллерии, ни в хлопки выстрелов, ни в треск обрушивающихся домов под нами. А потому я включил граммофон и поставил нам Симфонию №9 господина Бетховена, чтобы хоть как-то отвлечь себя от того ада, от которого нас отделяли лишь тонкий слой стекла и металлическая рама. Едва ли это помогало. Под бурные переливы "Molto vivace" мы наблюдали за тем, как снаряды вместе с ледяным дождём градом осыпаются на улицы и боевые позиции противника, как дома один за другим оказываются охвачены огнём, рушатся, разваливаясь на куски, как по улицам, словно муравьи, несутся местные жители, борясь за свои короткие жизни. И мне казалось, что оттуда, снизу, до нас едва слышным эхом доносились людские крики и плач. Словно, если бы я попытался прислушаться, я бы смог различить, откуда именно исходят вопли. Хотя, возможно, это просто мои галлюцинации. Это будет долгая, долгая ночь. — Останови, пожалуйста… — услышал я дрожащий голос сбоку. Я взглянул на Роберта, который стоял сутуло, лбом прижавшись к оконному стеклу. — Что ты имеешь в виду? — спросил я. — Останови музыку, прошу. Он повернулся лицом ко мне, и впервые в жизни я увидел его совершенно разбитым и подавленным. Я вновь испытал ту странную и болезненную смесь стыда и горечи, что долгое время преследовала меня со смерти Аннабель. — … Не надо Бетховена. Пожалуйста… Я не стал с ним спорить и сразу же остановил граммофон, после чего вернулся назад к окну и продолжил смотреть, как огонь неспешно поглощает метр за метром некогда величественный город. Это завораживает. — Что же я делаю… — бормотал я про себя. — Что я делаю… Какой необычный вид… 18 Гуманитарная помощь Наступило раннее утро. Сопротивление практически сошло на нет: за счёт преимущества в воздухе и фактора внезапности (мы прибыли в Пекин на два дня раньше назначенного), основные силы противника были практически изничтожены, а оставшиеся отступили ближе к центру и окопались в императорском дворце. Наши же войска начали перегруппировку, готовясь нанести решающий удар по позициям врага. Теперь выстрелы пушек доносились лишь изредка. Всё в том же архиве мы сидели и с тоской пили горький виски, встречая первые лучи рассветного солнца. — И что теперь? — спросил Роберт, заливая в себя очередной бокал. — А что теперь? — ответил я. — К вечеру армия возьмёт дворец штурмом, затем мы казним лидеров сопротивления, забираем заложников и улетаем обратно в США, возвращать пленных послов на родину. Конец истории. — Ты ведь говорил с членами Администрации? Какие новости с фронта? — Подробностей пока нет, но, насколько я понял, наши потери велики… Я слышал, что из-за ошибки наводчика подразделение Слейта попало под артобстрел. Говорят, что полковник потерял глаз… Всё-таки есть в мире справедливость! — с усмешкой закончил я. Роберт ничего не ответил, словно ему не было никакого дела до того, что я говорю. Он лишь налил себе ещё алкоголя, а я последовал его примеру. — Скорее всего, императрица успела бежать… — продолжил я. — Но, если нам вдруг повезёт, и она всё ещё во дворце, это в разы облегчает нам задачу. Вряд ли восставшие будут рисковать жизнью государыни. Ты же знаешь, какое у них отношение к монаршим: император — это божество в человеческом обличие, у них даже кровь не течёт… Язычники, что с них взять… — Вундед-Ни… — пробормотал Роберт. — Что "Вундед-Ни"? — Я слышал похожие вещи от американских солдат при Вундед-Ни. "Язычники, что с них взять!", "Они нас спровоцировали!", "Приказ есть приказ!" — всё, как по азбуке заучено! Почему, Зак?! Объясни мне! Да, это восстание было провокацией, да, они взяли граждан в плен. Но, если бы мы и в самом деле хотели подавить восстание, освободить заложников, неужели нам было бы не достаточно нанести ряд точечных ударов, устранить ключевых фигур? Неужели результат был бы иным, нежели при той бойне, что мы устроили? Сколько гражданских погибло от наших рук? Сколько детей, Комсток?! В администрации тебе об этом ничего не рассказывали?! — Друг мой, ты же не хуже меня понимаешь, кому это понадобилось. Думаешь, в портах западного побережья США уже не загружены корабли с "гуманитарной помощью"? Через несколько дней сюда прибудут американские дипломаты, обсуждать с лидерами Китая условия капитуляции. Наши условия. Сейчас под нами выжженные руины, но лет через десять, максимум двадцать, здесь будут стоять дома, выстроенные по западным образцам, а коренные жители будут жевать хот-доги, носить брюки и ездить на автомобилях от Форда. А нас запомнят как освободителей. Так всё и устроено, Роберт. Это то, что вы, люди науки, зовёте "эволюцией". Лично я предпочитаю считать, что такой вариант развития событий хотя бы не хуже других. Восстание всё равно бы произошло рано или поздно. И Китай, скорее всего, подмяли бы под себя западные державы, в любом случае. Может, так даже и лучше, что это сделали именно мы. — Я понимаю, Зак. Я всё понимаю… — срывающимся голосом произносил он. — Просто я всегда считал, хотел в это верить, что наша задача — сделать что-то достойное, работать во благо человечества… А сейчас у меня такое чувство, как будто… Нет, даже не изнасиловали, а как будто из нас с Розалидной с мясом и кровью выдрали саму нашу суть и заменили её неясно чем… Каким-то поганым мусором… Он уронил пустой бокал на пол и закрыл лицо руками, упёршись в колени. — Прости, Роб… Прошу, посмотри на меня… — я встал перед ним на колени и взял его ладони в свои. — Не позволяй им сделать их вину своею. Эта война, эта грязь — это не твоё кредо, не твой выбор. Твоё призвание — создавать прекрасные вещи, врачевать, оживлять мёртвых… Я знаю, кто вы, знаю, на что вы способны. Поверь мне, эти руки — святые, я знаю, о чём говорю. Грязь есть грязь: рано или поздно она растворится в бурном течении истории. А творение останется. Нам не за что просить прощения. 19 Америка решает проблемы Через день после атаки было собрание партии в главном зале Дома. Серость — вот слово, которым можно ёмко описать то, на что были похожи "Основатели". С моей трибуны я наблюдал серые лица, в которых отпечаталась изматонность от грохота снарядов, от бессонных ночей, от той атмосферы страха и отвращения, что стала неотъемлемой частью новостей последние недели. Даже привычная синяя форма словно побледнела и приобрела серый оттенок. — На данный момент ситуация следующая, — вещал первый секретарь партии. — Восставшие капитулировали. Ещё остаются местечковые очаги сопротивления, но нет сомнений, скоро они будут подавлены. Сейчас мы выводим войска: заложники освобождены и будут распределены по колумбийским посольствам стран, гражданами которых они являются. К концу дня мы покинем эту страну. Мы возвращаемся в США. С этими словами он уступил мне место за кафедрой. — Спасибо, мистер Вотс, — сказал я. — Прежде всего, позвольте мне выразить свою благодарность каждому из вас за ту поддержку в эти тяжкие для нас всех дни. Я знаю, что многие не смогли прийти сюда сегодня, потому что им нужно хоронить своих мужей, сыновей, отцов. У кого-то близкие люди до сих пор числятся пропавшими без вести. За этими людьми нет вины, они заслужили право побыть в одиночестве. И я также знаю, что тут есть те, кто несмотря на свою утрату всё же нашли в себе силы прийти сюда. Нет таких слов, чтобы выразить то уважение, что я к вам испытываю. Для меня честь стоять перед вами. То, что с нами произошло — немыслимо. Война — это бедствие, которое разрушает семьи, ломает судьбы, обрывает жизни молодых. И войны будут повторяться снова и снова, пока не найдётся такая сила, что покончит со всеми войнами раз и навсегда. В наших руках стать такой силой. Сегодня мы показали, что мы, Америка — страна, которая решает проблемы. Мы можем заканчивать войны в кратчайшие сроки. Там, где раньше потребовалась бы объединенная армия всего европейского союза, теперь достаточно всего одного города. И это Колумбия. Мы за пару дней сделали больше, чем вся Европа могла бы сделать за пару месяцев. И это было бы невозможно без вашей поддержки. Колумбия перед вами в неоплатном долгу… Америка перед нами в неоплатном долгу. Мы победили. 20 "Stand Down!" — У меня есть для вас новости. Похоже, Колумбии, какой мы её знаем, скоро придёт конец. Мы вновь сидели наедине с Лютесами в кабинете спустя несколько дней после атаки. Судя по усталым выражениям их лиц, сказанное мной их нисколько не удивило и даже не заинтриговало. Но, тем не менее, я продолжил. — Сегодня с утра ко мне прибыл мой доверенный человек из Капитолия. Он передал мне это. С этими словами я выложил на стол макет ещё не вышедшего в печать нового номера "Delta Mirror". — Здесь сказано, что американское правительство отрицает любую связь с произошедшей атакой. Мне же, как военному преступнику, надлежит предстать перед трибуналом. — Но ведь был приказ, — возразил Роберт. — Он у нас до сих пор имеется в этом самом кабинете, в письменном виде. — Это не имеет значения. Идея о том, что я ушёл в самоволку, начала культивироваться ещё в первые дни, как пришли новости об атаке, они явно всё спланировали. К тому моменту, как мы прибудем в Вашингтон, нас уже и слушать не станут. В принципе, этого и следовало ожидать. Для правительства я слишком непредсказуем, слишком себе на уме. Как можно доверять человеку, который настолько безумен, что грезит городами в небе? Скорее, они бы взяли на пост руководителя городом кого-то более прямолинейного и понятного, с простыми мотивами. Такого, как Слейт или Финк… Розалинда зажгла сигарету и предложила мне. Я с благодарностью принял и закурил. — "Белый дом приказывает устроить резню, в которой погибли десятки тысяч человек", — кто в это поверит? — с сарказмом подытожил я. — В вспышку ярости одинокого фанатика поверить куда проще, чем в слаженную работу целого правительства. Пока что новости об этом не дошли до Колумбии, но, можно не сомневаться, очень скоро они дойдут. У нас есть времени, максимум, неделя, прежде чем весь город встанет на уши. Некоторое время мы просто молчали, напряжённо смотря друг на друга. Напольные часы мерно отсчитывали секунды, позволяя мне обдумать, что сказать дальше. — Вы же понимаете, что для меня обратного пути нет. Я не вернусь на землю, что бы ни случилось. Я дал себе слово. И едва ли мне придётся долго по земле ходить. Я знаю, что происходит, а для правительства это потенциальная опасность. Скорее всего, меня казнят. Либо рано или поздно со мной случится "несчастный случай". Также они едва ли будут щепетильны с Лизой. Вероятно, они посадят её под замок и будут ставить над ней эксперименты, либо вовсе вскроют, чтоб узнать её секреты. Так что моё решение однозначно: я не стану идти у них на поводу. Лучше смерть. Но я пойму, если вы хотите покинуть этот проклятый город и никогда больше сюда не возвращаться. На заднем дворе пришвартован дирижабль, на котором как раз и прибыл мой человек. Он не намерен возвращаться в Вашингтон, но можете вернуться вы: аппарат уже заправлен и готов к отлёту. Скорее всего, вас примут, как героев: двое гениальных учёных, ставших жертвами фанатизма Захарии Комстока. В свете общественного сочувствия и обожания вам дадут все необходимые ресурсы, новую лабораторию и, возможно, даже предложат пост руководителей Колумбии, когда меня не станет. Если вы сейчас уйдёте, это будет гораздо безопаснее и проще. После всего, что вы сделали для меня, я не посмею вас удерживать. Последовала ещё одна небольшая пауза, Лютесы взглянули друг на друга. Им не потребовалось долго обдумывать ответ. — Думаешь, там, внизу, нам будет лучше? — сказала Розалинда. — Думаешь, после случившегося для нас вообще есть место, где нам будет хорошо? — Летающий город, ставший оружием геноцида — разве это то, за что мы боролись? — продолжил Роберт — Разве это то, о чём мы мечтали? — Мы с Робертом всё обдумали и решили, что если есть такая возможность, мы бы хотели, чтобы этот город не принадлежал ни Америке, ни какому-либо иному правительству мира. — Чтобы никогда более Колумбия не была причиной гибели тысяч людей… И чтоб наш манифест наконец обрёл подлинное и неопровержимое доказательство. — Спасибо… — тихо произнёс я с глубочайшим чувством облегчения и долей ошеломления. — Быть на одной стороне с вами — величайшая честь для меня. — У тебя есть план? — спросила Роза. — Пока лишь приблизительно, многое надо обдумать. Но одно ясно уже сейчас: нам надо собрать всех союзников, что у нас имеются, и как следует забаррикадироваться перед грядущей бурей. — Что на счёт Слейта? — После битвы он заперся в поместье и никого к себе не пускает. И да, он действительно потерял глаз. Не думаю, что от него можно ждать поддержки. — А как обстоят дела с Финком? — Именно к нему я и собирался сегодня заглянуть. *** — И каких же именно действий ты от меня ожидаешь? — спросил Финк после того, как я рассказал ему, что происходит. — Прежде всего нам сейчас необходимо реорганизовать рынок и экономику города так, чтобы он мог находиться в максимально замкнутом состоянии как можно большее время. Также надо подготовиться к тому, что в связи с подобными реформами нас ждёт кризис, ещё более тёмный, чем тот, что есть сейчас, после атаки. — А почему ты решил, что я буду тебе помогать? — … Поясни, — ответил я немного растерянно, но, в целом, ожидая чего-то подобного. — Видишь ли, ты сейчас находишься в моей резиденции. В принципе, мне достаточно нажать одну кнопку — и моя охрана скрутит тебя в два счёта. А после я так же легко могу передать тебя властям, и твоя песенка закончится. Может, мне даже награда какая перепадёт. Наш договор уже давно исполнен: ты получил свой город, а я получил дивиденды. И судьба Колумбии — не моя печаль. Объявлять бойкот родине? Это слишком круто даже для меня. Я не вижу ни одной причины для нас оставаться партнёрами. Может, у тебя они есть? Полный вперёд! Я слушаю, — с серьёзным лицом произнёс он, устроившись в кресле, как на троне. Я старался держаться спокойно, даже ухмылку изобразил и слегка подался вперёд, чтобы выглядеть настолько хладнокровно, насколько это возможно. Хотя я понимал, что от того, чем завершится этот разговор, зависит моя жизнь. — Не думаю, что это нечто, что заслуживает разъяснений, но если тебе этого так хочется — я к твоим услугам. Ты думаешь, что происходящее с нами — это то, из чего ты можешь выйти чистеньким, не запачкав манишки? Подумай ещё раз! Ты — главный инвестор этого города, ты до сих пор спонсировал все мои действия и всю мою политическую компанию, от начала и до конца. Думаешь, я чего-то не знаю о твоём бизнесе в Колумбии? Думаешь, я не в курсе того, как твоя компания наварилась на продаже оружия колумбийской армии? Три четверти винтовок, из которых солдаты стреляли по китайцам, сошли с твоего конвейера. И это всё в течение пары месяцев до начала бойни. Об этом и обо многом другом я буду говорить на суде. Как ты понимаешь, слушание по моему делу будет международное, и я буду говорить много, описывая всё в ярких красках и со множеством подробностей. Я заставлю судей и обвинителей тебя ненавидеть. Так что у правительства не будет иного выхода, как направить следствие и в твоё русло тоже. В идеале, тебе бы следовало меня сдать, а затем по-тихому избавиться до того, как начнётся процесс. Но мы же оба знаем, что то, что они хотят надо мной совершить — это судилище, на котором я буду выставлен ужасным монстром, опорочившим родную страну. А потому до окончаний слушаний они будут охранять меня круглосуточно и пылинки сдувать. Так что тебе бы лучше беспокоиться о том, как сделать так, чтоб я не попал в руки властям. К этому моменту из позы Финка истёрлась всякая властность, и он просто слушал меня внимательно и вдумчиво. Я был рад, что мне удалось подкосить его самодовольство, но понимал, что ещё не убедил его полностью. В общественной жизни Финк всегда старался держаться как можно более непосредственно, но я также знал о том, что когда речь идёт о его собственности и безопасности родной шкуры, он легко превращался в параноика, что, в общем, не удивительно при его грязных делишках. Из разговоров со строителями и инженерами, а также через тех, кто общается с Финком, я знал о том, что у него в резиденции и на территории монофактур оборудованы десятки потайных комнат и тайных проходов, где он может скрываться, знал о множестве кодовых замков, пароли к которым он регулярно меняет, а также о планах бегства из города в случае выхода ситуации из-под контроля. И именно сейчас мне было необходимо выжать из его потайных страхов максимум. — И знаешь, что самое замечательное? Поскольку ты главный спонсор моего преступления, как только мы вернёмся в США, твой бизнес со стопроцентной вероятностью будут держать под колпаком. Скорее всего, ты даже из родного города выехать не сможешь, не то что из страны. Не говоря уже о том, что в таких условиях значительная часть не совсем законных отраслей твоего предприятия задохнётся естественным путём. Не удивлюсь, если на твоих наземных мануфактурах уже сейчас хозяйничают правительственные службы. Я даже скажу страшное слово: национализация. Велик шанс, что именно это и ждёт твой бизнес. Всё-таки твоя компания сейчас одна из самых прибыльных в Америке, и за тобой ряд технологий Лютесов, не вижу причин, по которым правительству не захотелось бы всем этим поживиться. Посадят своего человека, а тебя отправят на пенсию. Если тебя это устраивает — рискуй. Между прочим, мне всегда было интересно, как ты проживёшь на зарплату своего брата-композитора. Несколько секунд Финк просто сидел и молчал, задумчиво глядя в никуда. Затем нервно рассмеялся и вновь обратился ко мне. — Да уж, забавно… И что же теперь? — Я думаю, настала пора тебе держаться меня, — ответил я, — Время вывести Колумбию на новый виток. — А ты хорош… — сказал он с усмешкой. — У тебя хоть план есть? — Прежде всего, нам необходимо занять Дом Администрации. Это самое защищённое место в городе, там нам в ближайшие дни будет значительно безопаснее. Также туда необходимо перевести всех освобождённых в Пекине заложников. Они — наш основной ресурс в предстоящих переговорах. И тогда мы уже сможем продвигать все необходимые нам реформы. Нужно, чтобы кто-то позаботился о том, чтобы в ближайшие пару дней всех чинуш и белых воротничков, что сейчас сидят в Доме Администрации, распределили по другим административным зданиям города. Если потребуется — под дулом винтовок. — Намёк понятен, — уже спокойно и деловито ответил Финк. — И удвоить охрану. Я рассчитываю, что ты добавишь своих людей. — Вообще-то, моим фабрикам также потребуется защита. — Что тебя больше волнует? Жизнь Лютесов или жизнь пары десятков рабочих? — Справедливо, — кивнул он. — Дальше. — Следующим шагом мы должны поднять на борьбу всех, кто нам лоялен: членов партии, журналистов, рабочих, церковников. Нам потребуется любая возможная поддержка. Нужно сделать всё, чтобы убедить людей, что сейчас Колумбия для нас — самое безопасное место в мире. — Ну, учитывая то стрессово-депрессивное состояние, в каком находится город после атаки, сейчас люди гораздо более внушаемы, чем прежде, — ответил Финк. — Это, конечно, не простая задача, но, если мы всё сделаем правильно, то прополоть народу мозги вполне реально. — Но, прежде всего, нужно дать людям понять, что не мы начали эту войну, — возразил я. — Надо доказать, что атака на Пекин была инициативой Вашингтона, представить документы… — А вот сейчас ты чушь несёшь! — резко перебил меня Финк, поднявшись из кресла. — Подумай сам, парень, кто станет слушать твои оправдания, а? Может, Слейт? Или солдаты, которые втыкали штыки в желтолицых? Или те матери и дети, что в том бою родных потеряли? Да тебе, такому вот оболганному, в лицо плюнут! И будут правы. Потому что при такой позиции ты занимаешь положение слабого, ведомого. Мелкого исполнителя. — А у тебя есть идеи получше? — Им бы хорошо быть у тебя, потому что ты сейчас в глубокой заднице. Это по твоей шее плачет виселица, не по моей. Я-то, может, и потеряю бизнес, но я выживу, найду выход, воспользуюсь оставшимися связями. А вот ты в этой ситуации сам вытягиваешь себя за волосы из болота. Моя идея проста: ты должен поставить себя в позицию лидера, показать всем, что именно за тобой с самого начала стоит инициатива в этой ситуации. Показать себя тем Пророком, каким ты можешь и должен стать, если хочешь жить. Вашингтон заявляет, что правительство не причастно к атаке на Пекин, что они против твоих действий. Наша задача — сыграть с этим, довести эту историю до абсурда, показав их бесхарактерными предателями, пасующими перед лицом иностранной угрозы. Занять позицию не отпирающихся от обвинений, но защитников интересов государства. Народ всегда цепляется за тех политиков, что более идейно выражены. Люди не ищут правды, они ищут эффекта. Кому, как не тебе это знать? — Я понимаю, о чём ты… — задумчиво произнёс я после небольшой паузы. — Похоже, отныне мы с тобой — единственные истинные патриоты. — В точку! 21 Переговоры Как говорится, "Dictum Factum": уже через три дня "Дом Администрации" был практически свободен от министров и чиновников, за исключением ключевых членов партии "Основателей", значительную часть охраны теперь представляли парни Финка, а я занял за собой верхние этажи здания, постепенно осваиваясь на новом месте жительства. Элизабет вместе со значительной частью наработок Лютесов, связанных с Вычислителем, мы перевезли отдельно по воздуху, в тайне ото всех поместив ребёнка в одну из смотровых башен в дальней части здания, объявив, что отныне это закрытая территория, необходимая Лютесам для работы. Саму машину, к сожалению, перевезти в короткие сроки было невозможно банально из-за её размеров. Поэтому их собственный дом мы забаррикадировали изнутри и снаружи и перекрыли улицу, на которой он находится, поставив там охрану, как на стратегически важный объект. Теперь попасть туда можно было только по воздуху через тайный проход на чердаке в задней части здания. Что же касается бывших китайских заложников, в частности американских послов, то их разместили в подвальных помещениях здания и поставили охрану. Вскоре их вновь назовут "заложниками", теперь уже колумбийскими. Условия у них там, конечно, не королевские, но им дали еду, кровати, и винтовками в них никто не тычет. Новости о моём антагонизме в отношении Америки распространились довольно оперативно. К третьему дню нашего переезда в Колумбии уже практически не было человека, не слышавшего о моей "самоволке". На подходе к зданию даже скопилась небольшая группа протеста, требующая моей отставки. Мы же, в свою очередь, старались не отставать в надвигающейся информационной войне: Финк поднял всю проколумбийскую печать, продвигая нашу версию тех событий. Так что, сидя в своём кабинете, я читал в утреннем выпуске газеты о том, как наши бойцы, рискуя своими жизнями, "Основатели" и я лично отстаивали интересы американских граждан, а космополиты из Вашингтона, вместо того, чтобы поддержать нас, трусливо пошли на попятную. Противно, аж завтрак в горло не лезет. Впрочем, вашингтонские газеты были ещё хуже. "Подавайте в отставку", — вот чем встречает меня первая полоса "Delta Mirror". Дальше — больше, особенно, когда речь о комментариях политиков в отношении произошедшего. "Вздёрнуть мразь, — цитата сенатора Энтони Уорэса. — Я не знаю, что тут можно обсуждать. За годы моей прокурорской службы я не встречал никого, кто бы больше заслуживал высшей меры наказания. Он должен страдать: за каждого убитого в Пекине ребёнка, за каждую покалеченную женщину". Уилбура Страута восстановили в статусе епископа, да ещё извинения принесли. От меня лишь разочарованный вздох: это настолько убого, что даже посмеяться не над чем. Ниже имеется скромный комментарий, якобы противопоставленный обвинениям: дескать, Комсток, конечно, виновен, но не стоит обвинять в этом каждого гражданина Колумбии, ведь наверняка за всем этим стоит какая-то ошибка. На следующих страницах я читаю о том, что в Пекин прибыла гуманитарная помощь от США, что американская армия совместно с властями Китая строит лагерь для беженцев, а американские послы ведут мирные переговоры, и чуть ли не сам президент планирует организовать личную встречу с императрицей. Нет, никакой ошибки тут нет. *** Иногда мне кажется, что мой кабинет — это гнездовье для самых мерзких и неприятных личностей города. Например, этим утром ко мне пришёл сам господин Слейт, верховный главнокомандующий колумбийской армии. Впрочем, я сам его позвал, хотя, уже узрев одно то, в каком состоянии он находился, сразу же пожалел об этом. Его красное лицо было покрыто синяками и порезами, а коротко остриженная голова с правой стороны была изуродована глубокими шрамами. На правой же стороне красовалась повязка на глаз, на которую, видимо, им самим же была нашита его Медаль почёта, которую он получил ещё при Вундед-Ни. От него воняло перегаром, и его форма была одета нараспашку. К тому же, она изрядно потрёпана и в пятнах. Такое чувство, словно он не снимал её со дня атаки. — Итак, зачем ты меня позвал? — спрашивает он, одной рукой бесстыдно осыпая пепел от своей сигареты на мой ковер, а другой крепко сжимая свою трость. — Я позвал тебя затем, чтоб сказать, что этому городу нужен военный главнокомандующий. Думаю, ты и сам заметил пикетчиков, столпившихся перед входом в этот дом с требованием моей отставки. Намечаются беспорядки. И мне нужны люди, которые смогут сохранить порядок в этом городе и обеспечить безопасность в ключевых районах. Я жду от тебя официального заявления перед народом, в котором ты объявишь, что несмотря на происшествие в Пекине, ты по-прежнему готов занимать пост военного главнокомандующего и будешь защищать свободу Колумбии. — А оно мне надо? — спросил он с ехидной усмешкой. — Что мне из-за тебя будет? Это ты облажался, не я. Если бы ты вылизывал нужным людям задницу чуть старательнее, чем уже это делал, этого бы не случилось. Тебе надо было лизать прилежно, до конца, но ты побрезговал. Вот они и совершили дефекацию тебе на лицо. Ты жалок… даже более жалкий, чем я. Я понял, что он пьян: видимо, этот кретин набрался ещё с самого утра. И ещё я понял, что это разговор надо закончить как можно скорее. — Мне плевать, что ты думаешь на этот счёт. Но солдатам не плевать: они были готовы рисковать жизнью по твоему приказу, и сейчас они хотят видеть главнокомандующего умытого и собранного, готового вести себя ответственно и по уставу. Если в тебе осталось ещё хоть капля воинского и человеческого достоинства, ты выступишь перед ними в таком виде, в каком они хотят тебя видеть. — Достоинства? — произнёс он, рассмеявшись хриплым, сквозь кашель, смехом. — Откуда тебе знать, что это такое? Это ведь ты отдал приказ обстрелять местность, где мы находились, не так ли? — С чего тебе вообще подобная мысль могла в голову прийти? — А как думать иначе, если моя часть оказалась единственной, всерьёз пострадавшей в бомбардировке. Мы вообще должны были находиться на дистанции от основного месива. У меня там девяносто процентов состава погибло. Почти две с половиной минуты, а именно сто тридцать четыре секунды мы были под обстрелом. Тех, что не разорвали твои ракеты, покромсали китайцы… Я чудом выжил, потому что вовремя сиганул в подвернувшийся подвал, до того, как нас накрыли снарядами. И то — глаз потерял! — … Не неси чушь, Слейт. Там не только твои бойцы были: как минимум, ещё две-три части накрыло нашими снарядами. Инновационная тактика, что поделать? — с сарказмом окончил я. — Но именно моя часть понесла наибольшие потери, так ведь и было задумано? Если ты тут не при чём, то почему тогда на входе по твоему приказу у меня отобрали табельное оружие? Ты берега не попутал, парень?! Я, мать его, полковник! Он бросил на пол окурок и затушил его сапогом, после чего крепко сжал трость в обоих руках. — Впрочем, ты правильно сделал: будь моя воля — я бы шкуру с тебя спустил. Впрочем, я всё ещё могу научить тебя уважению к старшим по званию, — ядовито произнёс он, поднявшись из кресла. — Ты, видимо, забыл, кто перед тобой. Позволь мне втолковать. С размаху он ударил тростью по столу, а затем резким движением стряхнул с него большую часть вещей. Я в самый последний момент отскочил в сторону от удара, опрокинув кресло, в котором сидел, быстро попятившись в дальний угол комнаты. Одним прыжком он вскочил на стол и перекатился на другую сторону. — Сто тридцать четыре секунды, Комсток! — вопил он, быстро приближаясь ко мне и занося трость для очередного удара. Отступая, я случайно упёрся плечом в мраморную статуэтку Ангела Колумбии, высотой примерно в полтора моих запястья. От толчка она пошатнулась и была готова упасть, но я схватил её в последний момент и взял в обе руки с двух концов, готовясь к обороне. Удар тростью пришёлся точно сверху, и я успел от него закрыться фигурой. Удар тяжёлым набалдашником заставил одно крыло отвалиться. С громкой усмешкой Слейт вновь занёс трость. На этот раз удар пришёлся в бок, и я не успел среагировать. Удар вышел настолько хлёстким и болезненным, что я чуть не согнулся пополам. Что-то крича мне, он в снова нанёс удар сверху. Это была его шибка. В этот раз я успел закрыться, причём так удачно, что отполированный стальной набалдашник в застрял между рукой и крылом Ангела. Впервые я был благодарен художнику за то, что ему пришла идея добавить крылья. Я выкрутил статуэтку так, что застрявший конец трости оказался в моих руках. Затем отбросил мраморную фигуру и, всё так же крепко сжимая набалдашник, резко подался вперёд, нанеся удар коленом в пах, заставив полковника согнуться в три погибели. Грязная игра, конечно, но ведь Слейта тоже сложно назвать человеком чести. Воспользовавшись тем, что он отпустил трость, я схватился за нее обеими руками с обратной стороны и с размаху со всей силы ударил его набалдашником по спине, отчего полковник повалился на пол, а трость разломилась надвое. Видя, как он вновь поднимается, я отошёл назад, отбросив обломок в сторону, и схватил за спинку кресло, на котором сидел. — Думаешь, меня это испугает, сука?! — пробубнил Слейт надкушенным языком, сплёвывая кровь. — Ты хоть раз в жизни что-то опаснее ножичка в руках держал?! — По-твоему, мне слабо? Слабо?! — ору я на него, придерживая стул занесённым, готовясь бить, как только он начнёт приближаться.— Ну давай! Испытай меня! Испытай меня, блядь! Дверь с грохотом распахнулась. В комнату вбежали несколько охранников с винтовками наготове. — Всё в порядке, парни, — говорю я уже почти спокойным, но слегка надорванным голосом, отставляя кресло в сторону. — У нас тут просто деловые переговоры. Подождите за дверью, я сейчас всё утрясу. Охранники послушно кивнули, опустили винтовки и вышли. — Ты сам, видимо, ещё не понял, с кем ты разговариваешь, — я вновь уселся в кресло, переводя дыхание. — Я — главный в этом городе! Совсем скоро Колумбия официально перестанет быть субъектом США. "Основатели" намерены объявить сецессию. Я даже больше скажу: поскольку город, по их версии, "вышел из под контроля", Америке будет необходимо исключить нас из союза, если они хотят остаться чистенькими в глазах мирового сообщества и окончательно разорвать все ниточки, указывающие на их причастность к атаке на Пекин. Скорее всего, президент сделает официальное заявление на встрече с императрицей всея китаёзов. Это лишь вопрос времени. Так что сейчас всё здесь под моим контролем, и я решаю, кто прав, кто виноват. И, пока ты на борту этого города, — ты подсудимый на моём процессе. За твоё нападение я могу публично тебя казнить: это измена и покушение на мою жизнь. Так что у тебя сейчас всего два варианта: либо ты, свинья, моешься, приводишь себя в порядок и читаешь перед людьми речь по бумажке, которую мы тебе дадим. И тогда я и те парни за дверью сделаем вид, что ничего не было. Либо тебя сейчас скрутят, бросят в камеру, а затем я лично тебя четвертую. Твой выбор? *** Чуть позже, в этот же день ко мне пожаловал министр юстиции. — Мистер Комсток, к вам господин Энжо, — сообщает мне секретарь. — Требует аудиенции. — Пусть войдёт, — отвечаю я. — И сделайте мне ещё кофе. Конечно, впускать его было немного рискованно, но именно сейчас мне хотелось раз и навсегда расставить с ним точки в моём видении правопорядка в Колумбии. К тому же, я понимал, что Эрнест ко мне не для дружеской беседы зашёл, а потому немедля вызвал к себе в кабинет полдюжины людей Финка. И вот министр юстиции вошёл ко мне в кабинет, а с ним двое полицейских: молодые парень и девушка. Увидев, что за мной стоят шестеро мужчин с винтовками, парень слегка стушевался, а девушка, напротив, потянулась за револьвером. Один из охранников, заметивший это, лишь снисходительно ухмыльнулся и покачал головой, как бы говоря: "Лучше не надо, девочка". Энжо же, в свою очередь, спокойно жестом приказал служащей не делать резких движений. — Доброе утро, Эрнест, — обратился я к нему наигранно гостеприимно, дабы разрядить обстановку. — Может, присядете? Чаю? Кофе? — Доброе, мистер Комсток. Не могу себе этого позволить. У меня с собой ордер на ваш арест, — сказал он, представив бумагу. — Вы обвиняетесь в попытке развязать войну между двумя державами, а также незаконном присвоении "Дома Администрации" под личное пользование. Я предлагаю нам повести себя, как цивилизованным людям: вы сейчас встанете и пройдёте с нами в участок… — А если я не хочу? — ехидно произнёс я, намекая охранникам, чтоб они были готовы стрелять. — Боюсь, ваше желание или нежелание в данной ситуации не рассматриваются. Вы нарушили закон, и вам надлежит предстать перед судом. — Правда? Какую именно его часть? У нас в стране есть запрет на защиту интересов собственных граждан? Или запрет на самооборону, когда тебя пытаются убить? — Это вопросы, которые следует задавать не мне. Ещё раз повторюсь: будем благоразумны, Комсток. Вам будет гораздо проще выступать перед судом, если вы будете сотрудничать со следствием и не станете оказывать сопротивления аресту. — Похоже, вы не очень понимаете ситуацию. Я не собираюсь предстать ни перед каким судом. В особенности перед судом лжецов и предателей. Моё раздражение росло с каждой секундой, и я жестом приказал парням поднять винтовки. — Может, так понятнее?! — желчно бросил я, встав из-за стола. Я медленным шагом подошёл к девушке. — Как твоё имя? — спросил я. — Эстер… — ответила она, тщетно пытаясь сохранить наружное спокойствие. — Полностью. И я хочу, чтобы ты обращалась ко мне, как подобает. — Эстер Мейлер, сэр! — Скажи мне кое-что, Эстер… — вкрадчиво произнёс я, взяв её за подбородок. Совсем ещё юная. Острые черты лица, впалые щёки, мешки под глазами. Типичные черты лица трудящейся девушки. У моей жены в чём-то схожие. — Мистер Энжо — ты готова умереть за него? — спрашиваю я — Так точно, сэр! — без раздумий отвечает она. — Другого я и не ждал, — говорю я с усмешкой, отпустив её. — Молодые люди — такие идиоты, а, Эрнест? Время разговоров закончилось. Пришла пора переходить к конкретным действиям. — Мы уходим, — сухо и твёрдо сказал Эрнест, обращаясь к своим напарникам. — Но… — попыталась возразить Эстер. — Теперь это Дом Комстока, нам больше нечего тут делать. У самой двери он неожиданно остановился и повернулся ко мне. — Я ждал от тебя большего. Если не хочешь решать проблемы по закону, я найду другой способ разобраться с тобой. Мы ещё встретимся. 22 "Смерть королевы Джейн" Наконец-то наступил вечер, и я смог закрыться в своих покоях. Сегодня выпал первый снег, и я грелся у камина в гостиной, поедая ужин и беседуя с Фицрой о том, как прошёл день. — Как Элизабет? — спрашиваю я. — Похоже, она наконец-то начала нормально спать. Впервые за последние две недели. Я думаю, она отошла от произошедшего. — Я рад это слышать. Что-то ещё? — Сегодня она впервые встала на ноги, мистер Комсток, — сказала Дейзи, улыбнувшись. — Когда я пришла кормить её, она стояла, держась за поручень. Я думаю, скоро она сделает первые шаги. — Сделает первые шаги… А меня, как обычно, не будет рядом, — с тоской произнёс я. — Это не ваша вина, сэр. — Я понимаю, просто в такие моменты рядом с ребёнком должны быть отец или мать, чтобы поддержать, чтобы не дать упасть в критический момент. На то и нужны родители. Я мог бы быть рядом, если бы не эта треклятая атака, если бы ничего этого не было… Мой ребёнок сделает первые шаги, а я в этот момент буду выяснять отношения с какими-то уродами… — … Я не знаю, чем вам помочь, сэр. — Ну, ты можешь меня выслушать. Мне этого достаточно, правда. Я знаю не так много людей, которые умеют слушать, не перебивая. Это редкое качество в наши дни. С этими словами я встал и кинул в камин ещё полено. — Хочешь послушать музыку? Я перевёз сюда гитару, осталась от одного моего старого товарища. Фицрой была немного удивлена, но кивнула. Я принёс гитару из дальнего конца комнаты и уселся обратно в кресло. — Я знаю одну песню, — коснулся пальцами струн. — Хорошая вещь, жизненная. И я начал неторопливо наигрывать мелодию. — Королева Джейн испытывала схватки Дней девять или более того. До тех пор, пока прислуга не была измотана настолько, Что поделать не могла больше ничего. "Добрые сударыни, добрые сударыни, Добрые сударыни, что могут найтись здесь, Не могли бы вы разрезать моё чрево И спасти ребёнка, что всё ещё там есть?" "О нет! — взрыдали женщины. — Это то, чему не бывать! Мы пошлём за Королём Генри И узнаем, что он может сказать." За Королём послали гонца И немедля явился Король "Моя Королева, как темны твои очи, Какая же в них отпечатана боль!" "Король Генри, мой супруг дорогой, Я прошу тебя лишь об одном: Можешь ли ты разрезать мне чрево И спасти ребёнка, что всё ещё в нём?" "О Боже! Нет! — взрыдал Король Генри. — Нет , не могу я так поступить! Коль ты меня оставишь одного на свете — Тогда и мне не жить!" Тогда и мне не жить… Был траур и были песни и танцы, В честь рождения ребёнка объявили бал. А Королева Джейн лежала покойная И холодная, как камень. Я неспешно окончил мелодию и тихо поставил гитару рядом. — Вот такая песня, — с грустью подытожил я. — Вот такая вот песня…