Закрытая зона или мутация нового поколения

Живи, живи в столетье без раздумий, И в отраженьях нынешней эпохи, Уста пророков на постамент возведенных Гласят Судьбы готовые итоги. Смотри, смотри в безжизненную бездну, Где каждая звезда тебе помеха, Где пустота в безмракии и в мраке В душе сравняет ангелов и бесов. Мечтай, мечтай о новом и грядущем, И сны свои записывай в тетради: Там, где текстура покрывается вереском, А впереди лелеют розовые дали. (Л.Ф)       Вселенная безгранична, и в ее основе лежит черный цвет. Мы называем его черным, потому что нам нужно какое-то определение, но настоящее название этой материи – ничто. Или иными словами - пустота. Пустота - это отсутствие чего-либо (воздуха, цвета, запаха, жизни, смерти) и в первую очередь - света. Это отсутствие памяти. Цвет забытья. Как вспомнить, чтобы больше не забывать???       Этот вопрос после приезда на корабль Иноверца я задаю себе постоянно. Все еще пребывая в своем безвременье, вглядываясь в отсутствующий звездный свет, вспоминая отсутствующую жизнь. Иногда в эти часы я задумываюсь о том, чего никогда не встретить в этой обступающей со всех сторон материи. Я думаю о той точке, где Земля соприкасается с Солнцем. Я думаю о горизонте. С недавних пор понятие «горизонт» для меня превратилось в нечто определенное. Полоса, разделяющая верх и низ, или же щель, разрывающая мир напополам. Мелочь, в которой кроется правда.       Эти мысли приходили ко мне, когда гуляла по кораблю Иноверца. Платформа, которую Аттуриец выбрал в качестве своего пристанища, была невероятных размеров. Я так и не смогла дойти до конца. Три раза я выходила из своего отсека с целью дойти до самой конечной точки, и три раза я разворачивалась на полпути. Не могу сказать, что именно меня останавливало: нарастающий холод? Темное замкнутое пространство впереди? Понимание того, что я ничего не найду кроме нескольких фунтов пыли? Думаю, что все три фактора. Гушинд использовал только одну третью территорию платформы, остальное пространство было ему ни к чему. Обжитые и функционирующие отсеки резко обрывались почерневшей обшивкой, уходящей в темноту. Теплый пол сменялся ледяным. Словно незримая черта, проходящая между существующим и безвестным. Вглядываясь в скопившийся вдалеке мрак, я невольно задавалась вопросом, что там может быть? Среди обожженных, железных пластов стен и ледяного потока азота, поступающего из вентиляции? Пребывающее в пыли и спертости? Но даже если что-то там и было, и чем бы это ни было, оно существовало и бродило там в одиночестве. Как и я.       Независимо от того, что со мной обитали два живых существа, и независимо от того, что так или иначе мы общались – мои мысли и переживания не с кем было разделить. Мой отсек, в котором я спала и питалась, шел полукругом вдоль корпуса платформы и лицевая его стена была сделана полностью из стекла. И, сказать честно, от этого могло перехватить дыхание. Безбрежная чернота, словно вытянутая изнутри и плоская как зеркало, с неровным и хриплым дыханием корабля. «У нее нет памяти» - именно такая мысль мелькнула у меня в голове при первом взгляде, брошенном в окно. И я отлично помню, что тогда мне это показалось чрезвычайно смешным. Да, похоже, я неравнодушно отношусь ко всему, что касается памяти. Желтоглазый тогда смерил меня взглядом, похоже моего чувства юмора он не разделял. В отличии от Адомура. Немного покопавшись в себе я поняла, что уже не испытываю по аттурийцу тех сильных чувств, которые переполняли меня с самого начала. Не было сожаления, печали. И никакой тоски. Привязанности я тоже не испытывала. Адомур теперь присутствовал в моей памяти исключительно как этап жизни, из которого мне пришлось перешагнуть. Множественные раны на теле и в голове - все были приобретенными и были связаны с ним. Если не напрямую, то косвенно. Я не говорю, что с Желтоглазым я их не получала. Получала, и куда более глубокие. Но нужно уметь отпускать и уметь принимать. И то и другое я научилась делать с мастерством. Вообще, наше с Желтоглазым пребывание на платформе Иноверца, стало для меня временем восстановления. И прежде чем рассказать о Гушинде и куда он нас отправил, я бы хотела коснуться «режима дня», который был мне приписан в этих стенах. Наш первый разговор с Аттурийцем дал мне понять, что не все так просто, как я надеялась. Что я ошиблась и ошиблась дважды. В первый раз, когда рассчитывала на помощь. Во второй раз, когда думала, что мы тут же улетим. Ведь, судя по Желтоглазому, он не привык задерживаться надолго. Наблюдая за ним все это время, меня не покидала мысль, что этот Яут старается быть хуже, чем есть на самом деле. Но, вероятно, я и здесь ошибаюсь. Самое главное, что я вынесла из общения с Яутами и Аттури, - что это совершенно две разные расы, которые одинаково пренебрежительно относятся к людям. Они не понимают шуток. Их невозможно обмануть или напугать. И их лучше не злить. Их звериные инстинкты страдают дальтонизмом. Либо хорошо, либо плохо. Твоя задача вовремя понять под чьим флагом ты ходишь. И надеяться на лучшее.       Моя первая встреча с Гушиндом, оставила неприятный осадок. Вряд ли я теперь смогу рассчитывать на что-то, что сделает меня обратно человеком. В ту ночь (первую ночь, проведенную в сознании и одиночестве), я откинулась на спину и долго изучала свои подушечки пальцев. Белое, рассеянное сияние звезд, проникавшее через толстое стекло не искажалось, а словно изнутри подсвечивала мои ладони. Мои ногти отросли, и их нужно было стачивать, хотя, в таких условиях их можно было бы просто сгрызть. Вряд ли Науду слышали о точилках и маникюрных ножницах. Длинные ногти слоились, были слабыми, и при ударе просто ломались о кожу Яута, не причиняя ему никакого вреда. Но вместе с этим сильно травмировали кожу ладоней при сжатии в кулак. Джек Лондон в своих произведениях писал, что тело человека самое удивительное из всего существующего. Только человек об этом не задумывается. А у меня было достаточное количество времени, чтобы задуматься и все хорошо рассмотреть, прежде чем у меня вылезет… ну не знаю, «третий глаз»? Откинувшись окончательно на спину и разбросав руки в разные стороны, я не заметила как заснула. Звезды продолжали сиять мне в лицо, и это был самый крепкий и спокойный сон за этот год.       Сознание вернулось ко мне вместе с голодом. Сначала я хотела написать, что ночью, судя по тому, сколько я проспала, но во Вселенной нет ночи. И нет дня. Вселенная никогда не опаздывает и никуда не спешит. У нее не бывает закатов и рассветов, и здесь невозможно услышать тиканье часов. Здесь стрелки остановлены на слове «вовремя». Мое «вовремя» наступило вместе с сильными резями в желудке. И суть здесь не в голоде и не в том, что инопланетная еда может быть вкусной или нет. Суть в том, усваивается ли она организмом. Ведь, кислотно-щелочной баланс Нуаду, да и сам пищеварительный тракт работает по-другому нежели человеческий. Поев этой серой жижицы (кроме как соплями не назовешь), выдаваемой за еду, я надеялась найти на корабле что-то посущественней. Иноверец не мог питаться этой слизью постоянно, а значит на корабле должен был быть отсек с пищей.       Поднявшись на ноги, я подошла к двери, ведущей из отсека. Я боялась, что она не откроется и мне придется стучать, но, как только я к ней прикоснулась, пластина железа отъехала в сторону, а по моему указательному пальцу прошелся синий разряд тока. В лицо ударил теплый воздух с легким запахом серы. В Харонии воздух был жестким и тяжелым. Он будто бы втискивался в легкие через носоглотку, здесь же, он был мягким, и не ошпаривал горло своими парами. Повернув голову налево, я увидела железную коробку, от которой исходила вибрация. По правую же руку от меня шел коридор с тускло светящимся оранжевым паром, освещавшим пол и стены. Я двинулась в эту сторону отчасти по тому, что это естественно для правши – поворачивать направо. Но главным образом, потому что могла видеть куда иду. Далеко я не ушла, в тот раз у меня в голове и мысли не было о «Великой прогулке» до конца платформы, я хотела точно знать, что вернусь обратно в свой отсек, и как бы там ни было, эта прогулка стала первой. Я помню, как оглядывалась и смотрела на железный пол, и отпечатки моих ступней на нем. А после трех пустынных пролетов смежных коридоров, начала отсчитывать шаги. Пар и эхо – вот мои немые попутчики, которые сопровождали меня всю дорогу. Они же и были теми незримыми свидетелями непроизвольных электрических разрядов на моих руках и ногах, когда шум вдалеке то и дело заставлял мое тело вздрагивать. Дойдя до очередного поворота, я услышала эхо приближающихся шагов. Конечно, выйти из отсека и оставаться незамеченным на корабле Науду... за мной все это время следили, и я не была этому удивлена.       Уже позже, исследовав все отсеки и запомнив что и где находится, я так и не смогла привыкнуть к пустынности этого места. Платформа казалось мне мертвой. Возможно из-за того, что тут жил умирающий ученый, который пытался собрать свое лицо по кусочкам? Об этой его особенности я узнала уже после того, как Желтоглазый показал мне морозильную камеру с мясом и отсек, являющейся антибактериальной зоной. Это именно его шаги я услышала в первое свое путешествие по кораблю. Я остановилась и просто ждала, когда ко мне подойдут. Шаги приближались и через мгновенье из-за поворота показалась его высокая, пластичная фигура. Заметив меня, Желтоглазый остановился. Я вытаращила глаза: окутанный дымкой, с песочным цветом кожи, Яут мне показался голым. И как же мне неловко было, когда я поняла, что это просто игра света. Чертыхнувшись, я заставила себя подойти к нему. Сквозь прорези маски, разглядеть что-либо не представлялось возможным. Пугало ли это? Не скрою, да пугало. В тот год я часто ошибалась, и ничем хорошим это не заканчивалось, но в этот раз на меня не злились. Медленно обойдя вокруг меня два раза, Яут встал за моей спиной и положил руки мне на плечи, после чего я почувствовала легкий толчок. Дернув корпусом, я сбросила с себя его ладони, горячие и большие - нечеловеческие.       Отсек с мясом находился, как я и предполагала в самом конце. Туши животных, висевшие по периметру, были мне не знакомы. Заледеневшие, с содранной кожей и перерезанным горлом, они взирали пустыми глазницами на вошедших. Раньше, меня бы вырвало, но не сейчас. С ужасом или с радостью я осознала, что не чувствую ничего кроме безразличия и голода. Мне хотелось есть. Я была очень голодна, впервые за такое длительное время. Желтоглазый помог мне разделать тушу, за это его можно было бы и поблагодарить. Но я не поблагодарила. Тогда я ощущала внутри себя сгусток пустоты, который болезненно сжимался при каждом моем движении. Мои глаза видели, как Яут достал из-за пояса железную круглую пластину, из которой по канту начали вылезать лезвия. Одно за другим. Я отвернулась.       После всего Желтоглазый мне сказал, «Мы думаем, что меняемся, на самом деле — нет». Я не стала с ним спорить. Поджаренное мясо было превосходным. Я сидела недалеко от морозильного отсека и наслаждалась вкусом. А Яут чистил свое оружие и иногда смотрел в мою сторону. Что именно он хотел во мне рассмотреть - я не знала. На тот момент я не думала, мне совершенно этого не хотелось. Я просто наблюдала за его действиями. Так уж получилось, что я следила за ним, а он следил за мной. Мы изучали друг друга. Впервые за столько времени между нами не было напряженности, и меня не волновало то, что скоро мы можем улететь. Я наслаждалась моментом. И совершенно его не боялась.       В тот год, я разговаривала с собой и себе же отвечала. Иногда мне отвечали чужие голоса из моего подсознания. Но часто беседу с собой вела я, только я и никто кроме меня. И очень долгое время я была уверена, что об этом никто не знает. Это была тайна, которую я сама страшилась и ревностно оберегала. Я искренне полагала, что если об этом кто-то узнает, то я стану сумасшедшей официально. Боязнь признаться себе в чем-то — признак жизни в диктатуре. Травмированные тело и мозг не просто похожи на диктатуру; они и есть диктатура. Нет более безжалостного тирана, чем боль, нет более жестокого деспота, чем спутанность сознания. Понимать, что мой мозг повреждён не меньше тела, я начала, как только окончательно выяснилось, что я одна, а другие голоса в голове блекнут. На их место пришел другой голос, ворвавшийся ко мне в голову не из моего подсознания и не из моих снов. Это был голос Желтоглазого. И для него не существовало этических рамок приличий, как и не существовало стен и железных перекрытий, чтобы добраться до моего мозга.       Но я сильно забегаю вперед. В тот раз, он ограничился тем, что просто показал мне антибактериальную камеру. Науду не моются водой. Они используют для этого специальный порошок, который неприятно пощипывает кожу. Но это первые мгновенья. Потом ты привыкаешь и уже не замечаешь.       В свой отсек я вернулась уставшая, но сытая и довольная. Это была моя первая «вылазка» за пределы моей клетки. Вселенная за стеклом встретила меня теми же звездами и млечными созвездиями. Ничего не изменилось, все осталось на своих местах. Все меняется – все остается неизменным. Вместе с обстановкой, меняемся и мы. В худшую или лучшую сторону сложно сказать. Но меняемся точно. Географические перемены положили начало периода моего выздоровления и перехода от прошлой жизни к той, что я вела, сбежав с АтжлМора. Иноверец, вероятно, знал, что в такие переломные моменты большинство существенных изменений происходит внутри: начиная с отрицания собственного понимания, и заканчивая поиском новых подходов. Где неминуемо произойдет ломка самоорганизации. Принятия себя как объекта для всевозможного рода давления, сжатия и отторжения. Я уверена, что бывший ученый АтжлМора видел и успешные финалы подобных «трансформаций», и их фиаско. Потому что не у всех получается войти в новую жизнь, знаете ли. А тех, кому это удалось, не всегда ждет райское озеро с золотыми рыбками. Нужно отдать должное Желтоглазому, что он помог мне в этом переходе. И я буду ему за это признательна. Мне стыдно, что я подслушивала их разговоры, когда представлялась такая возможность. В свое оправдание я могу сказать только одно - на тот момент мне казалось, что выбора нет. Режим, о котором я говорила ранее, выработался у меня практически сразу. И в его основе лежал банальный из всех существующих во Вселенной принципов: как не умереть со скуки. Я знала сколько шагов от моей лежанки до двери отсека. Ровно 23 шага. Если туда и обратно, то прибавьте столько же и получите 46 шагов. Открытие двери -3 секунды и вы уже в коридоре, в котором расстояние до морозильной камеры равно двумстам пятидесяти трем шагам. Гребаное число 253. Уже однажды начав с собой эту «числовую игру», в скором времени я стала зависимой от нее. Куда бы я ни шла, мозг автоматически начинал высчитывать шаги. Если не шаги, то пролеты, если не пролеты, то предметы, встречавшиеся между пролетами. Порой, я пыталась себя обмануть: ускоряясь либо замедляясь. Но вне зависимости от предпринятых попыток, все сходилось на числе 253. Когда мозг человека бездействует, он начинает придумывать себе хобби, которые потом превращаются в фобии, а любая фобия – это та же разновидность ада. Моим адом стала числовая игра. Расстояние от морозильной камеры до отсека управления равнялось 96 шагам. Смежный с ним отсек служил личной зоной Гушинда. За ним шел пустующий отсек, который арендовал себе Желтоглазый на время своего пребывания на платформе. Иногда мне казалось, что эти два Науду согласились на соседство только чтобы не упустить друг друга из вида. Острый привкус недоверия вместе с оранжевым паром распространялся по периметру обжитой зоны платформы, сопровождающейся слабой вибрацией пола. Вентиляция в коридорах была слабой, а в некоторых отсеках ее и вовсе не было; ничего не продувалось, все застаивалось и не чувствовать это было невозможно. Как и невозможно было игнорировать внимание, которым меня щедро одаривал, если так можно выразиться, Желтоглазый. Все началось с лаборатории. После рядового посещения морозильной камеры и обжаривания мяса (не знаю, кто из этих двоих разрезал тушу на куски), я либо возвращалась к себе, либо шла гулять по платформе, либо меня перехватывали и уводили в отсек, который как две капли воды походил на лаборатории АтжлМора. Оказавшись в этом помещении в первый раз, я изрядно вспотела. Взгляд прыгал с одного предмета на другой, запоминая, вбирая в себя максимум из минимума предложенной информации. Это уже позже я освоилась и позволяла себе отвлекаться, но в то первое посещение меня трясло. Узкое пространство, уходившее конусом вперед, было заставлено техникой. Помню, как Иноверец поманил меня к себе и, когда я подошла, посадил в одно из переделанных кресел отсека управления. Глубокое сиденье, с отломленными компьютерными нишами, в разводах и царапинах. Некоторые из разводов прожгли железо насквозь и мои догадки относительно кислоты никто оспаривать не стал. Гушинд был полностью сосредоточен на мне. Прислонив средний и указательный пальцы в ложбинку между грудями, аттуриец вел счет ударам, благодаря которым кровь циркулировала по моим венам. - Неплохо, - прокомментировал он. –Боли не мучают? -Иногда, - ответила я. – Во время сна. Ничего не сказав, науду отвернулся к компьютеру и через мгновенье по узкому экрану поплыли ядовито зеленые иероглифы. Пытаясь рассмотреть, что же ученый там пишет, я слегка высунулась из-за его спины. Мой сосредоточенный взгляд скакал по записям, в надежде найти хоть что-то знакомое из нескончаемого (как мне казалось) потока чужеродных формулировок. Желтоглазого я заметила не сразу, и то только по тому, что на заднем плане я боковым зрением уловила движение. Прямо за отсеком лаборатории шло машинное отделение. Пол там не отапливался, и весь холод поступал через смежную стену, на которую случайно и облокотился Яут. Недовольно зашипев, он отошел от стены, потирая ладони друг о друга. Какой человечный жест бесчеловечного существа. Оторвав взгляд от его ладоней, я поняла, что все это время меня внимательно рассматривали. На нем не было маски и его светящиеся желтые глаза смотрели на меня внимательно и холодно. Он о чем-то думал, и от этого становилось не по себе. Очень медленно, не прерывая со мной зрительного контакта, Яут дотронулся до наручных лезвий и стал медленно водить по ним указательным пальцем. Размеренно и аккуратно, едва касаясь когтем металла. Помните, я говорила, что правда кроется в деталях? Не важно как выглядит окружающий мир или как Вы его видите, или какой образ существования вам в нем навязывают – правда кроется в деталях. Разумеется, там кроется и дьявол, но, возможно, правда и дьявол – синонимы? Такое возможно. Пообщавшись близко с Желтоглазым, я поняла, что детали могут рассказать намного больше, чем подглядывания и подслушивания. За то и за другое тебя ловят, каким бы осторожным ты ни был. Но детали – их не скрыть. Его пальцы поочередно касались выдвинутого лезвия, доходя до самого острия и медленно возвращаясь к кисти. Движение было поставлено, отработано. Он прекрасно чувствовал свое оружие, в котором плясало искривленное отражение лаборатории. А оружие полностью подчинялось своему хозяину. Это было похоже на флирт, если такое слово вообще было здесь уместно. И многие бы подумали именно об этом, случайно зайдя в этот момент в лабораторию. Говоря о многих, я конечно, имею ввиду саму себя еще в то время, когда синий свет лабораторий АтжлМора мешал видеть ясно. В этой же лаборатории не было синего света, мои глаза не болели, и я отчетливо видела не только руки Яута, но и его глаза. В узких зрачках зияла пустота. Безликая и бездумная. Синонимом такой пустоты является забытье, но даже в основе забытья стоит человеческая одухотворенность. В глазах, которые меня рассматривали, не было ничего связанного с одухотворенностью. «Уманы часто думают о странных вещах» Шипящий голос лезвием рассек сознание. Вакуум лопнул. Я на физическом уровне почувствовала, что у меня в буквальном смысле этого слова «копаются в мозгах». Медленно перебирая что-то внутри. Очень избирательно, не боясь причинить боль. Я закрыла руками лицо и начала трясти головой из стороны в сторону. Это была телепатия в чистом, неразбавленном виде. Без фантастических прикрас и супер способностей. Перед глазами с молнеиносной скоростью всплывали картинки из памяти. АтжлМор и Адомур, несущий меня по коридору; следы от ошейника, увиденные в отражении толстого стекла; футболка с протертой фразой «my babe»; растекшаяся вода на полу отсека Йора; огромная рука, вытирающая кровь о мою футболку; сияние созвездий и… Возвращение в реальность было столь же стремительным и болезненным. Я очнулась от того, что Гушинд перекрыл мне доступ кислорода, сдавив горло. Видения исчезли, как будто их и не было. Перекатившись на другой край кресла, я жадно хватала ртом азот. Внутри гортани пересохло, а вдоль позвоночника и лопаток шли сильные разряды. Схватив меня за руку, Иноверец приставил к сгибу моего локтя какую-то жужжащую штуку, и не убирал до тех пор, пока звук не прекратился. - Вставай. Мы на сегодня закончили. - Что закончили? Руки не слушались, а коленные суставы ходили ходуном. Еще немного поерзав в кресле, я спрыгнула на пол. Оглянувшись по сторонам я не увидела Желтоглазого. - Не ищи его, он ушел. - Я и не ищу. - Ищешь. Тебя мучает неизвестность и у тебя есть вопросы. Закончив вбивать что-то в компьютер, Иноверец развернулся ко мне. Взяв в руку «пищалку», которую прикладывал к моей руке, науду протянул ее мне. Широкая и плоская, с красными переливами, эта штуковина показалась мне невесомой. Повертев ее в руках, я вновь посмотрела на ученого. Хоть лицо Аттурийца и было закрыто, его глаза излучали неподдельный интерес. - Знаешь ли ты что это такое? - Похоже на какой-то датчик… - Это высокочастотный анализатор энергетических импульсов, выпускаемых живой материей, - прислонившись бедром к креслу, науду скрестил на груди руки, - у него есть название, но ты его не выговоришь. Он дает полное изображение твоего энергетического поля. Такие энергетические поля есть у каждого живого существа в большей или меньшей степени, это не аномалия. У этого явления есть много названий. Вы – уманы, называете это явление даром. Его речь была рваной и хриплой. Тяжелое дыхание, срывающееся на кашель, коверкало окончание слов. Аттуриец старался говорить медленно, так, чтобы я поняла. Посмотрев на свои опаленные пальцы с сеткой треснувшей кожи на подушечках я замотала головой. - Для нас дар-это что-то связанное с чудом. А в том, что происходит со мной - нет никакого чуда. Я до сих пор не представляю, кто я. Все, что я помню до встречи с ним, - я кивнула в сторону коридора, - Это страх и боль. Сбежав, я думала, что найду ответы, в реальности же я все дальше и дальше отдаляюсь от самой себя. Опустив взгляд на анализатор, я увидела в нем свое отражение. Покоцанное и кривое. - Вы ошибаетесь. Это совсем не дар. Каждый раз мои мышцы сводит в страшной судороге, так, что даже кричать невозможно. Эти приступы происходят как наяву, так и во сне. От этого не убежать. Я заперта в неисправном, дающем сбои теле. В теле, которое, как вы сказали, починить не удастся. Горло перехватило, и я отвернулась. Комок слез, распирающий пищевод во все стороны, начал медленно продвигаться вверх к носоглотке. - Тогда умри. Тихий шепот за спиной заставил резко повернуться и отскочить. Из-за слез зрение стало нечетким, но даже это не помешало мне разглядеть руки ученого. В них ничего не было. - Для того чтобы тебя убить – оружие не нужно. - Но я не хочу умирать! - А я не собираюсь тебя убивать. Подойди ко мне. Сглотнув комок из слез и соплей, я медленно, шаг за шагом приблизилась к ученому. Он был высоким, но не таким, как Желтоглазый. Стоя спиной к дверью, он загораживал собой меня. И если бы Желтоглазый зашел, я бы его не увидела. Положив руки мне на плечи, Аттуриец дождался, когда я взгляну ему в лицо. - Начни с того, что ты знаешь, а потом вновь открой для себя известное тебе. Все, что с нами бы не происходило – это магия (уманы употребляют это слово), и все, что с нами происходит, берет начало в обычной повседневности. Чем больше ты уделяешь внимания своим способностям, - тем больше ты увидишь. И чем больше ты увидишь, тем мощнее будут твои способности. Замолчав, Аттуриц нахмурился, пытаясь подобрать слова. -Все может измениться в один момент. Потому что способности, это как магия, но не вся магия «кхерк» (белая). Ее нужно стимулировать. Ее нужно кормить. Дар всегда ненасытный. Лучшие дары (и худшие), они такие всегда. *** Я бы очень хотела узнать о жизни Иноверца. И я очень жалею, что проведя столько времени на платформе, я не успела задать ему эти вопросы. И не знаю, получится ли вообще их задать. На тот момент я настолько была увлечена собой, что меня мало интересовало что-то напрямую не относящееся ко мне. Единственное, что я могу сказать в свое оправдание - я начала пытаться научиться жить с тем, что имею. Каждый раз, после еды я приходила к нему в лабораторию и мы занимались. Если он был занят, то я совершала «Великие прогулки» по платформе. Хотя дойти до конца я так и не смогла. На наших занятиях Иноверец учил меня контролировать через эмоции свои энергетические разряды, и направлять их не на себя, а от себя. Помню, как сиреневые вспышки микро молний освещали наши лица. Впервые сознательно вызвав в руке разряд, я про себя назвала этот день самым счастливым. Это была моя победа. Маленькая, но победа над собой и над системой, сделавшей из меня жертву. Желтоглазый иногда присутствовал на наших занятиях. В мою голову он больше не залезал. Мне сложно было понять по его глазам, что именно он думает обо всем этом. Все это время Яут был занят челноком. Хотя, как мне кажется, он просто делал вид. Чем именно занимался Уинр Верна я не знаю, да и не хочу знать. В один из наших последних часов, проведенных на платформе, я задала вопрос Гушинду с чем связано было его отречение на АтжлМоре. Мы сидели в моем отсеке на железном полу перед раскрывающейся вселенной и смотрели на выжженную карту под нашими ногами. Импровизированный чертеж карты, сделанной лазером, все еще дымился. Параллельные друг другу линии и диаграммы скалились кровавыми щелками-ртами, поднимая в атмосферу острый запах раскаленного железа. Немного помолчав, Иноверец заговорил своим низким, рычащим голосом, эхо которого терялась в высоте отсека. - Науду вышли из того возраста, когда прав был сильный. Для этого на свете слишком много слабых. Жертв, если можно так сказать. Единственная правота — доброта, что доказали в свой век уманы. От зла, от гнева, от ненависти — пусть именуемых праведными — никто не выигрывает. Мы все приговорены к одному и тому же: к смерти. Все подвергается разрушению. Честь, Жизнь, Память. Поэтому никто не должен мешать друг другу делать свое дело. Условия существования слишком тяжелы, чтобы их еще усложнять. К сожалению, не только ложь, но и простая правда нуждается в весомых доводах. Замолчав, Аттуриец еще некоторое время смотрел вдаль. Он не ждал от меня комментарий. Он просто подбирал слова. - И то, что предстоит нам, - это замечательное странствие. Пусть даже оно ведет в никуда.