Ее звали Мадлен

      Мадлен замерла, стоя перед зеркалом. Завязки прятались в темных волосах, и черных шелковых лент не было видно, но это пятно на ее лице пугало женщину. Она хотела сделать черную маску, но это тоже не устроило начальника госпиталя, мол, это дурно повлияет на самочувствие солдат — так же дурно, как и настоящее ее лицо.       — Ты уверена, что так нужно?       — Арин, я не могу больше оставаться в стороне. Даже месье Ремо, хоть ему уже почти шестьдесят, работает, а я сижу и молюсь, чтобы мой муж вернулся назад? Я не верю ни во что, но ты же знаешь, что, быть может, где-то окажется девушка или женщина, которая поможет Пьеру или Жаку? Они там одни, совсем одни, и я нужнее сейчас там, нежели дома. С тех пор, как ты потеряла работу, наши сбережения подходят к концу, да сейчас и нечего покупать... Арин, из тебя гораздо лучшая мать, чем из меня. И мы обе это знаем.       — Ты говоришь так, как будто бы Филипп ничего не значит для тебя. Но, Мадлен, разве это так?       Женщина вздохнула.       — Я не гожусь в матери. Не спорь, я знаю, что это правда. Филипп заслуживает лучшего.       Арин цокнула языком.       — Ты говорила, что твой отец носил маску... она была похожа на эту?       Мадлен кивнула.       Она шла по стопам отца...

***

      Это случилось в начале октября.       Мадлен вышла на улицу подышать свежим воздухом — от гнилостного запаха в госпитале ее начинало мутить. Она увидела, как две женщины нервно затягиваются дешевыми сигаретками, и отчего-то ей самой захотелось взять в рот сигарету.       Что за глупые идеи!       Мадлен отмахнулась от дыма и чуть прошлась по заднему двору.       Надо собраться и вернуться. Она не должна быть слабой...       — Мадлен! — она услышала тихий оклик. — Мадлен...       Месье Ремо, уже немолодой, но все еще энергичный, спешил к ней со свежей газетой, зажатой в белой перчатке, и сердце женщины сжалось — болезненно и зловеще.       Она не испытывала сейчас ни радости при виде старого друга, ни какой-либо симпатии, нет, только тупой, животный страх. Явно, что мужчина нес газету не из желания показать ей, ведь и он не знал имени ее мужа, но... она была в его руках, и Мадлен не могла не содрогнуться.       Все говорили, что враг отступил от Парижа, что его гонят к морю, но и в это женщина не верила. Она знала, что война несет лишь одно — смерть.       Новые фамилии. Новая боль.       А если там его имя?!       — Мадлен, — он поспешил к ней. — У меня дурные вести... ты помнишь Пьера де Шаньи? Когда-то вы были близки, я знаю. Так вот, Пьер... Пьер пропал без вести.       У женщины потемнело в глазах.       Это неправда!       Сердце, казалось, перестало биться. Она покачнулась, хватая ртом воздух. Нет... нет, нет, нет!       Пьер не мог ее опять оставить, он ей обещал, обещал!       Мадлен не могла сделать ни единого вдоха. Мир вращался, перед глазами плавали темные точки, а в ушах звенела, как колокол на старой церкви, лишь одна фраза.       Пьер пропал без вести.

***

      Мадлен не помнила, как доработала этот день. Она будто бы была больна и не соображала ничего от отчаяния. Ее самый родной человек, человек, которому она отдала всю себя... Пьер был куда важнее всего мира вокруг, но она была нужна здесь. Нужна всем этим людям, которые были так же сильно важны кому-то.       Но жить без него?       Она не могла представить себе мир, в котором нет Пьера. Мир, в котором он ей никогда не улыбнется. Мир, в котором она не может найти защиты... Пьер был едва ли не единственным, кто принимал ее со всеми недостатками, кто знал, как порой ей одиноко и страшно... Она доверяла ему, и теперь...       Это не должно быть правдой.       Нет, она должна найти его.       Женщина делала перевязки, и ей чудилось, что каждые глаза, которые смотрят на нее — его глаза. Она, верно, бредила, потому что любой звук казался ей ее именем, произнесенным его голосом. Все чувства обострились до предела, а прикосновения были непереносимы.       Ее тошнило от вида крови и ран, но она упрямо продолжала работать, не обращая внимания ни на что. Ее руки были нужны войне, что же до ее души...       Бога ради, да кого она могла интересовать теперь?..       Мадлен приехала домой поздно и нашла Арин склонившейся над газетой.       — Ох, Мадлен, — прошептала она, обнимая подругу. Губы Мадлен не дрогнули. Она молча высвободилась, разделась и легла.       Ее сердце вновь закрывалось от целого мира.       — Я ухожу, Арин, — глухо произнесла она, когда они обе лежали в постели. — Я уже договорилась, меня берут на фронт. Помнишь, ты обещала заботиться о Филиппе? Ты сделаешь это для меня, хорошо?       — Но зачем?! Зачем ты это делаешь?       Мадлен нащупала ее руку в темноте и крепко сжала.       — Я должна его найти. Куда он — туда и я... мы обещали друг другу. К тому же, если его нет, мне нечего терять... не говори Кристине, не говори месье Ремо, им это не надо знать. Пусть мама думает, что я приехала один раз, а на большее мне не хватило смелости. Пусть так! Нет, Арин, не надо говорить, что я не права!       Арин вздохнула.       — Это безумие. Ты безумна, Мадлен! Ты сама не своя!       — Папа когда-то сказал, что он другой, не такой, как весь мир вокруг. Он был прав, мы с ним не такие. Мы делаем безумства во имя любви. Ах, если бы ты знала, что такое — любить... но ты никого так не любила, Арин...       Женщины обнялись, и Мадлен тихонько поцеловала Арин в щеку. Она говорила более спокойно, чем прежде — страх куда-то ушел. На нее вдруг снизошла странная уверенность в том, что она поступает верно. Ее место как можно ближе к мужу.       Мадлен не могла потерять надежду. Пьер должен быть жив... должен найтись!       Она бы умерла, если бы не стало его...       — Ты мне больше, чем подруга. Ты моя семья, моя сестра, поверившая в ангела музыки всей душой. Я буду писать тебе... тебе и Филиппу. Поверь, я делаю правильный выбор. Мы вернемся. Я и Пьер. Хорошо?       Мадлен всем сердцем молилась, чтобы ее обещание было исполнено.