Ее звали Мадлен

январь 1915

      Ледяной порыв ветра обжег руки Мадлен, и она невольно попыталась натянуть рукава пониже. Женщина вздрогнула, услышав снова громкие голоса наверху, но не рискнула даже пошевелиться. Они спали вот так: прижавшись к друг другу, укрываясь от ветра и холода.       Да, они спали, но Мадлен было не уснуть больше.       В голове ее крутился один лишь сон, что пришел к ней этой ночью.       Она будто бы стояла в большой светлой классной комнате, какие бывали в деревенских школах – Мадлен видела фотографии. Там было совсем пусто, если бы не стоящие у исписанной черной доски два человека.       Один из них был мужчина, усталый, тучный и немолодой; взгляд Мадлен не зацепился за его фигуру, и она в волнении посмотрела на его собеседника. Это был мальчик лет десяти: темноволосый, долговязый и немного нескладный. На его худом лице отобразилась скука, какая бывает разве что у детей, которых заставляют заниматься чем-то неинтересным.       – Ну же! Какой же ответ в уравнении? — поинтересовался мужчина у мальчика, теряя терпение.       — Двадцать восемь? — с какой-то затаенной надеждой произнес мальчик.       — Ну наконец-то, — облегченно выдохнул мужчина и опустился в кресло. — Не понимаю, как ты всего этого не можешь запомнить?! Все без исключения твои одноклассники легко справляются с любой математикой...       — Так вы не вызовете маму? Мне бы не хотелось ее огорчать, — мальчик просиял, и улыбка странно украсила его лицо. — Спасибо, месье Шоль, спасибо!       — Иди уже, Филипп... — хмыкнул учитель. Филипп поспешно взял портфель и весьма энергично направился к выходу.       Мадлен запомнила этот сон во всех подробностях, и она знала, кого она видела в нем.       Ее сын, ее Филипп! Она должна вернуться к нему, должна быть с ним. Если ее убьют здесь, то она никогда не увидит всего этого: его побед и поражений, его успехов и неудач... Он будет называть мамой другую или никого вовсе. Он будет бесконечно одинок, потому что она, Мадлен, предпочла мужа сыну.       Ее кинуло в жар, щеки пылали.       Сейчас ей уже нельзя отступать.

***

      — Подержите его, Мадлен, — скомандовал сухонький врач, указывая на уже потерявшего сознание молодого мужчину. — У нас слишком мало хлороформа, чтобы гарантировать, что он полностью отключится на все время ампутации. Лесли, идите сюда!       К ним подошла женщина: немного растрепанная, рыжеволосая, с кучей веснушек на усталом лице — казалось, что ей было лет сорок, но глаза у нее были совсем не печальные и не взрослые, а какие-то юные и сияющие, хоть она явно и стремилась это сияние подавить.       Мадлен на несколько мгновений даже замерла.       Рыжеволосая девушка на площади, маленькая девочка с саквояжем и песня, зовущая всех посмотреть на нее...       Женщина передернула плечами. Глупости. Ее детские воспоминания... это же совершенно уже неважно.       Сейчас она нужна была для более трудных вещей.       Вечером Мадлен чувствовала себя ужасно вымотанной. Их полевой госпиталь должны были перевести, и она целый день занималась тем, что помогала грузить на машины тех раненых, кто перенес бы путь в тыл. Они проводили множество операций, и ей начинало казаться, что жизнь в какой-то момент вся сосредоточилась в боли, криках, крови и стонах.       Она сидела чуть поодаль. Никто почти не разговаривал — многие уже спали, несколько девушек играли в карты.       Женщина сняла маску: в темноте никто не видел ее лица. Ей иногда начинало казаться, что скоро, когда она совсем состарится, оно не будет так ужасно — попросту не будет такого диссонанса у окружающих. Сухая желтая кожа немного обвиснет, и она станет лишь уродливой старухой, но не более того. Худоба ей даже идет — в моду все больше начинают входить томные хрупкие красавицы...       Она обняла себя за плечи.       Пьер любил ее со всеми ее уродствами с самого детства.       — Простите, а где я могу найти Мадлен? — вдруг донеслось со стороны играющих в карты. Женский голос принадлежал Лесли — отчего-то Мадлен запомнила это имя.       — Я здесь, — негромко отозвалась она. Господи, неужели эта девушка с площади помнит ее? Как странно...       Лесли подошла к ней и присела рядом.       — Вы пели тогда, — произнесла она. Они говорили очень и очень тихо. — На площади. Я спросила ваше имя, и вы сказали, что вас зовут Мадлен. Вы помните это?       — Мне кажется, я наговорила вам кучу гадостей, — Мадлен невесело улыбнулась. Она тогда действительно была глупым и эгоистичным ребенком. — Вы так разглядывали меня, как будто я была исчадием ада!       — Я поступила очень глупо, — Лесли фыркнула. — Но ваш голос, Мадлен... скажите, вы поете до сих пор?       — Лишь немного, — Мадлен не хотела вспоминать Аминту. Вместе с ней вернулись бы мысли о несчастном браке, смерти Фердинанда и Пьере, но последние было нельзя допустить. Стоило ей начать думать о нем, как какой-то спазм сжимал ее горло. — Я могла бы спеть как-нибудь, но не сейчас... мне нужно распеться. Может, потом.       На лице Лесли появилась по-детски задорная улыбка.

***

      Она никогда не думала, что ее пение будет кому-то нужно. Мадлен сидела в середине большого круга и пела свою любимую арию Аминты. Она вдруг ощутила потребность в этом, и ее слушали.       Она снова оживала, чувствуя, что этим людям нужен ее голос. Они слушали ее — девушки и юноши, женщины и мужчины. Мадлен долго распевалась, и ей казалось, что она никогда не вспомнит, как должна звучать.       Она пела, и в каждом звуке отражалась вся ее измученная душа. Было так странно петь о чувствах и страстях, когда мир вокруг погибал, но Мадлен вдруг нашла в себе силы.       Она пела почти час: отцовские колыбельные; обыкновенные рабочие песни, выученные еще в Орлеане; оперные арии, изученные в Консерватории... Мадлен вспоминала их так же легко, как воскрешала в памяти лица дорогих ей людей.       Она вдруг ощутила нехватку хоть самого плохонького пианино — ей захотелось сыграть свою музыку, но это было недоступным удовольствием.       Ей аплодировали, ее благодарили — Мадлен закружил человеческий водоворот, и она вдруг поняла, что ей это нравится.       Это признание было ее счастьем.

***

      Этот человек умер у нее на руках.       Мадлен почему-то запомнила его лицо очень четко — еще утром он странно спокойно и уверенно диктовал ей письмо жене, и Мадлен казалось, что кризис миновал, а сейчас он лежал без признаков жизни, и женщина знала, что сердце его не бьется более. Как он умер? Отчего? Как так получилось, что он сгорел, совсем как сгорает маленькая свечка?       В войне не было ни капли красоты. Она была создана из дыма, пепла, огня и боли.       Мадлен понимала, что ей не место в этом рушащемся мире. Она, верно, никогда не найдет Пьера... Нет, он жив, ведь сердце сказало бы ей правду, но только она его не найдет. Они долго будут бродить по миру в поисках друг друга...       Мадлен вновь ощущала эту зудящую, ноющую боль от невозможности знать, что он точно в безопасности.       Господи, почему все так? Что с ним, с ее единственным, с ее любимым... Почему она не может знать правду о нем?       Мадлен не могла позволить себе плакать, но на маске она нарисовала две черных стрелы под глазами, сделав из себя Пьеро*.       Она не могла больше выносить эту боль.       Машина войны несла ее снова и снова вперед.