Ее звали Мадлен

сентябрь 1915 г.

      Линия фронта не двигалась.       Мадлен впервые за всю свою жизнь поняла, как прекрасно это бесконечно высокое солнце. Она наслаждалась этими еще теплыми лучами, этим странно приятным ветром... Ей дали выходной, потому как полевой госпиталь расположился неподалеку от какой-то деревеньки, и она решила провести его там — разумеется, в сопровождении двух усталых и измотанных молодых братьев-хирургов, которые выглядели как ходячие трупы. Мадлен было их безумно жаль, и она старалась как-то их подбодрить и лишний раз отдать им часть своей еды, но они в один голос говорили, что это их долг и не ей судить об их делах.       Мадлен не понимала, каким образом получилось так, что ей было разрешено так много общаться с мужчинами и даже посещать вместе с ними редкие места для отдыха. Возможно, причиной этому был факт наличия у нее мужа и ребенка, а возможно, ее просто очень полюбили после того вечера, когда она пела для всех. В любом случае, она вытащила счастливый билет и глупо было не пользоваться им.       Они осмотрели деревеньку, и Мадлен поняла — этот уютный мир тоже погибал из-за войны. Ее население было невелико, и в одном из домов квартировались несколько солдат, чьи раны уже затягивались. Естественно, хирурги занялись налаживанием контактов с ними: лишних рук на фронте не бывало. Мадлен последовала за ними скорее из-за нежелания и страха остаться одной, чем из-за необходимости. Здесь от нее было бы маловато пользы.       Она осталась во дворе дома, присев на скамейку. Ставшая серой белая накидка на волосы, уже отнюдь не белая маска, синее платье с всегда грязным подолом... Весь ее внешний вид вдруг навел на женщину ужас. Господи, видела бы ее Арин...       В дом со стороны озера возвращались два человека. Один, одноногий, опирался на другого, и Мадлен вдруг почудилось что-то совершенно немыслимое.       Это не мог быть он...       Ее заколотила дрожь, сердце бешено забилось, а перед глазами заплясали черные точки.       В том, кто служил опорой, она узнала его.       Мадлен бросилась бежать им навстречу, не осознавая себя от счастья.       — Пьер! — отчаянно позвала она, едва не плача. — Пьер!       Мужчина вскинул голову и взглянул на нее, и женщина замерла, не в силах оторвать взгляда от его измученного и такого родного лица.       — Господи... — пробормотал он, глядя на нее и будто не веря своим глазам. — Ты! Господи, ты!       Мадлен в эту минуту готова была растерзать одноногого или, по меньшей мере, оторвать ему и здоровую ногу, потому что из-за него она должна будет ждать еще бог весть сколько времени, чтобы обнять мужа.       — Мадлен, господи, какого черта ты здесь делаешь? — они двигались как-то чудно: одноногий делал странные прыжки, опираясь на Пьера и костыль; Мадлен пятилась, будучи не в силах оторваться от лица мужа; Пьер же смотрел на нее с таким недоумением, что ей становилось страшно. — Почему ты оставила Филиппа? Ты не отвечала на мои письма много месяцев, почему? Он жив? Ради бога, скажи мне, что с ним?! Почему ты здесь?       — Я хотела найти тебя, — прошептала она, вдруг ощутив, что все еще совершает свой безумный поступок. — Я прочла, что ты пропал без вести, что мне оставалось делать? Сидеть и ждать?!       — Ты сошла с ума! Ах да... Жан, это моя жена. Мадлен, это Жан, и он чудесно танцует!       Эта чудовищная шутка неожиданно развеселила хмурого одноногого. Мадлен вся вспыхнула. Оставшуюся дорогу они молчали, но Мадлен ощущала всю злость Пьера на нее — и она понимала, что он прав.       В дом Жан зашел один.       — Как ты могла?! — Пьер дал волю эмоциям, как только дверь за Жаном захлопнулась. — Ты ненормальная! Он ребенок, а ты бросила его?! И с кем?!       Мадлен опустила голову.       — Нельзя бросать детей!       — Он не один! Арин позаботится о Филиппе, а я самая дрянная мать, которая может быть! Господи, да я всего лишь мечтала найти тебя!       — Ты должна была думать о своем ребенке! Ты не имеешь права на этот эгоизм, черт бы тебя побрал, Мадлен! — он схватил ее за плечи и притянул к себе. — Ты же мать... мать нашего сына!       — Но я — твоя жена! — она смотрела на него умоляюще. Пьер молча стянул с нее маску и страстно поцеловал. Он будто не мог оторвать от ее губ, и это ощущение желания, вновь проснувшееся в ней, было сильнее, чем прежде.       — Пообещай мне, что вернешься домой как только появится возможность. Хорошо? — он прижал ее ладони к губам. — Ты нужна мне...       — Обещаю, — она смотрела на него тихо и серьезно. — Я дам тебе номер моего госпиталя, ты можешь мне писать... и ты должен. Пьер, ты не представляешь, что я пережила за это время!       Он тихо обнял ее.       — Я знаю... — прошептал он, целуя ее в лоб. — Но судьба дала нам эту встречу, чтобы мы оба знали, что в мире есть еще справедливость.       Мадлен погладила его по щеке.       — Не бойся, Мадлен... Я обещал тебе, что я буду с тобой, помнишь?       Женщина кивнула.       Рядом с Пьером она вновь стала ребенком. Ей казалось попросту немыслимым лишь одно — неужели они вновь расстанутся?       — Что с тобой было? Ты был ранен?       — Ерунда, я всего лишь чуть-чуть повредил руку. Пуля прошла навылет. Уже совсем не больно... Меня оставили с этими нетранспортабельными бедолагами в качестве няньки, а завтра за нами приедут... Возможно, это будут ваши люди, и уж они-то постараются поскорее вернуть нас в строй.       — Я боюсь... боюсь за тебя.       Он кивнул и снова поцеловал ее.       — Все будет хорошо. Вот увидишь. Пойдем.       Он увлек ее в дом.       — Хочу представить им тебя...       Мадлен кивнула и спрятала свою ладошку в его.       Пьер был жив.

***

      Он отправился проводить их до госпиталя. Мадлен так и не выпускала его руки.       — Помни, что ты обещала мне. Как только будет возможность.       Она кивнула. Затем последовали поцелуи, во время которых хирурги тактично отвернулись, затем — слезы Мадлен и смущение Пьера, затем...       Мадлен стояла и смотрела, как он уходит в вечерние сентябрьские сумерки: стройный, сильный и бесконечно красивый. В этой фигуре было что-то безумно родное и важное, и ей вдруг захотелось окликнуть его, попросить не уходить, но...       Она понимала, что это глупо.       Уже у самого входа в госпиталь она поняла, что маска так и осталась у Пьера.       Отчего-то ей было совсем не жаль.