Ее звали Мадлен

январь 1916 г.

      Исполнить обещание, данное Пьеру, было невероятно трудно. Мадлен узнала, что покинуть фронт раньше, чем завершится война, можно лишь по уважительной причине. "Поймите, Мадлен, вы нужны нам. У вас уже много опыта, вас любят солдаты — оставайтесь", — твердили ей, и Мадлен лишь кусала губы. Она знала, что Пьер будет сердиться, что она нужна Филиппу дома, но...       Мадлен не смогла заставить себя покинуть фронт, да и он не отпустил ее. Осознание собственной необходимости здесь было сильнее обещаний.       В январе ей пришло извещение.       Мадлен держала в руках клочок бумаги и металлический жетон, а перед глазами плыло лишь одно злое, ледяное слово.       Убит.       Мадлен не могла поверить в то, что это все происходит с ней, что она держит в руках жетон мужа, а сам он лежит в земле, и его больше нет...       Пьер не мог умереть.       У нее перед глазами все стояла их последняя (какое глупое слово!) встреча, и от этого у женщины в груди что-то ужасно болело.       Ей вдруг стало нечем дышать, а в глазах потемнело. Сердце выбивало бешеный ритм, и Мадлен, сжимая извещение и жетон, рухнула кулем на землю.

***

      Она бежала за ним по песку, задыхаясь от боли в боку. Отчаянно палило летнее солнце, а он уходил, уходил все дальше и дальше. Впереди маячила синева лесного озера, и он, не сбавляя скорости, ринулся туда в своем полосатом сине-белом купальном костюме.       Мадлен кинулась за ним в воду с головой, и холод обжег ее.       — Подожди, — крикнула она, выныривая на поверхность. — Мы так не договаривались!       Пьер рассмеялся и поспешно поплыл к ней. В его мокрых светлых волосах запутались травинки, лицо было разгоряченным, и он показался ей совсем мальчишкой.       — Зачем ты так делаешь? — она отчего-то испугалась за него.       — Ты говоришь совсем как глупая девчонка, которую обижает нехороший мальчишка, — он уже был рядом. Мадлен готова была поклясться, что он тут же обрызгает ее с головы до ног, но этого не сделал, лишь фыркал, как большой пес. — Ну, что с тобой сегодня, Мадлен?       — Мне надо с тобой поговорить кое о чем. Это очень важно.       — Арин не хочет приехать к нам на Рождество? — он ехидно улыбнулся. — Ты потеряла вдохновение? Ну, придумай мне очень важный повод, который испортит нам этот чудный день!       — Пьер, я жду ребенка. Нашего ребенка.       Мужчина ошарашенно взглянул на нее.       — Ты уверена? Но ты же всегда говорила, что, верно, тебе не дано, ведь пока ты была с этим... — его лицо исказилось минутной ревностью, — человеком, ты же ни разу...       — Врач уже подтвердил, — она покачала головой. — Ужасно, Пьер, это просто ужасно.       — Давай выйдем из воды, — его лицо сделалось серьезным, и тот мальчишка, которым он был еще мгновение назад, исчез куда-то насовсем. — Я не хочу, чтобы ты замерзла.       Они сидели за берегу, и Мадлен чувствовала, как страх захлестывает ее все сильнее и сильнее.       — Пьер, а если ребенок будет таким же, как я? Как папа? Это же ужасно! Ты должен пообещать мне, что никогда не бросишь меня с моими проблемами!       — Тебе все еще нужны мои обещания? Разве я не дал их достаточно, когда нас обвенчали? Мадлен, успокойся... Он будет потрясающим мальчиком или чудесной девочкой. Вот увидишь, ты зря волнуешься сейчас.       Пьер обнял ее, и Мадлен тихо вздохнула.       — Ты зря боишься, правда, — повторил он. — И если уж ты так любишь клятвы... Пообещай мне, что ты сделаешь для него или нее все самое лучшее, на что будешь способна, что бы ни случилось. Это же сделаю и я.       Мадлен кивнула и посмотрела ему в глаза.       — Самое лучшее. Клянусь.       Все так же палило солнце, но внутри Мадлен билась маленькая жизнь, и Пьер смотрел на нее совсем по-другому.       Они наконец-то станут настоящей семьей.

***

      Мадлен открыла глаза. Она лежала чуть поодаль от ровных рядов раненных, на таких же наспех сколоченных нарах. Было темно, и в госпитале была тишина, нарушаемая лишь болезненными стонами и тихими вздохами.       У нее ничего не болело, но она ощущала себя так, словно бы провалялась в бреду довольно долго.       Мадлен села, и ее взгляд упал на лежащие рядом с ней извещение и солдатский медальон.       Она так надеялась, что это было лишь бредом...       Боль накатила новой волной, но теперь она шла откуда-то изнутри. Мадлен тяжело дышала, пытаясь не думать об этом, но мысли ей не подчинялись. Они обжигали, и отчаяние нарастало. Его имя, казалось, повторяли тысячи голосов, и этот гул в ее ушах не прекращался.       Пьер обещал ей многое, и он выполнил все, кроме одного.       Он оставил ее!       Мадлен встала, сжимая это дурацкое извещение и медальон, и тихо прошла мимо дремлющей сестры на выход. Она спустилась в окоп к своим, но и там все спали, кроме часовых, которые вовсе не заинтересовались ею, стоило ей отозваться на их оклик. Женщина осторожно легла.       Господи, господи... за что ей все это? Неужели так было суждено?       Он умер!       Она повторяла эти два слова про себя и не могла сама в них поверить. Как глупо...       Не было ни слез, ни истерики — только дурацкая боль, пробирающая до мурашек все тело и заставляющая вновь и вновь сгорать, проживая их последнюю встречу.       В голове крутился их разговор у самого госпиталя. Она должна вернуться, но...       Самое лучшее — ребенку.       Сейчас она понимала: Филиппу лучше быть с Арин. Мадлен не сможет стать ему достойной матерью и, более того, не выдержит этой рутины и одиночества. Она позволит себе не сдержать это обещание — всего одно, как и он.       Если ее убьют на фронте, значит, так суждено. Она не будет бояться больше ничего.       Она еще может спасти чьих-то мужей, хоть ее собственного никто не спас.       — Я остаюсь до конца, — прошептала она в темноту.