Ее звали Мадлен

      Пальба не прекращалась ни на миг. Пулеметные очереди, казалось, звучали отовсюду, и среди гула и разрывов снарядов носились стоны и крики.       Мадлен не знала, какого черта она здесь делает и зачем она вытаскивает этих людей из-под огня. Кричащие от боли, теряющие сознание, раненые легко, изувеченные смертельно, свои, чужие — все они слились для нее в одну череду человеческих судеб, которые зависели лишь от того, хватит ли ей мужества.       Она едва ли не одна готова была лезть в это пекло, в этот ад, что творился вокруг. Кровавый снег мешался с землей, а от бесконечного дыма и вспышек Мадлен ощущала себя его узницей, но все это было неважно.       Она подползала к солдатам, закрывала собой, шептала какие-то бессмысленные слова, а потом тащила на себе по снегу... Это не было женской работой, но Мадлен отчего-то нашла в себе достаточно сил.       Она как раз вытаскивала какого-то рыжего бородатого солдата с мертвенно-бледным лицом, который все порывался помочь ей и от этого становился все бледнее, когда прямо рядом с ней зазвучала пулеметная очередь.       Она упала на снег лицом вниз, чувствуя, как бок заливает что-то горячее и теплое. Как сквозь вату слышала она гул боя, отчаянный голос бородатого солдата, звавшего ее как-то нежно и робко: "Сестра, сестра!". Он перевернул ее на спину, и Мадлен вдруг увидела серое, невзрачное небо, такое странно низкое и удивительно прозрачное, совсем как фата у невесты.       Она жадно глотала ртом холодный воздух, пытаясь отстраниться от дурацкой острой боли в боку при каждом вдохе.       Господи, ведь где-то там, далеко, в Париже — мама, Арин и Филипп! Они ждут ее, они ей верят, а она...       Мадлен попыталась шевельнуться, но это было бесполезно — тело стало ватным, а сама она словно бы перестала быть человеком и стала лишь какой-то тенью, образом...       "Я не хочу умирать..." — подумалось ей, и Мадлен сделала последнюю попытку хоть что-то сказать, но в этот момент ее накрыла ослепительная, сияющая чернота.

***

      Она все еще лежала на снегу, одетая отчего-то не в мокрую зимнюю форму, но в белое подвенечное платье.       Мадлен не ощущала холода. Мир вокруг был неподвижен, и рядом не было и вовсе никого: только тихая, спокойная пустота.       Она осторожно села, глядя вокруг. Место было ей едва ли знакомо, это была какая-то поляна в зимнем лесу, и Мадлен не могла понять лишь одного: что произошло с ней?       Внезапно на другом конце поляны возникла темная фигура, и Мадлен вздрогнула от того, как неожиданно она появилась.       Это был высокий мужчина в черном вечернем фраке и идеально отглаженных брюках, в черном готическом плаще, подол которого, вероятно, был уже мокрым от снега; сам он держался уверенно и спокойно. Лицо его было закрыто темной маской, и Мадлен вздрогнула, сердце ее забилось чаще.       У нее не было ни одной мысли о том, что это все невозможно.       Она вскочила на ноги и бросилась к нему, не ощущая никакой боли от бега.       — Папа! — отчаянно крикнула Мадлен, кидаясь к нему, и он подхватил ее на руки, кружа как ребенка.       — Папа... — повторила она, всхлипывая от счастья и прижимаясь к нему. — Папочка, ты со мной...       — Я ждал тебя, — голос Эрика звучал совсем как прежде, так же мягко и ангельски прекрасно. — Я получил все твои письма... Все до единого, моя маленькая Мадди, все до единого.       Она смотрела на него, и в ее голове зрела одна лишь мысль, которую она должна была высказать.       — Ты не должен носить маску, папа. Только не здесь. Я хочу видеть твое лицо.       — Я испугался, что ты сочтешь его уродливым... Ты была ребенком, когда смотрела на меня, а ты выросла довольно симпатичной — вопреки моим страхам.       Мадлен молча стянула с него маску и приподнялась на цыпочки, чтобы поцеловать в щеку.       — Это все совсем не важно, папа... — прошептала она, с улыбкой глядя на него.       Он взял ее за руку, и они тихо пошли по снегу прочь от того места, где очнулась Мадлен.       — Ты пойдешь со мной теперь? — спросила она, боясь услышать ответ.       — Когда ты выходила замуж во второй раз, ты жалела, что некому проводить тебя к алтарю. Сейчас я лишь восполняю этот пробел. Мне надо подождать Кристину. Ей не по пути с Альфредом Ремо... Скоро она вернется ко мне.       — И что тогда?       Эрик задумчиво улыбнулся.       — Мы тоже пойдем вперед... А пока — тебя ждут, Мадлен.       Они вышли к маленькому мостику через замерзшую реку, и возле моста стоял Пьер. Он был в том же самом костюме, что и в день их с Мадлен свадьбы.       — Почему ты не послушалась меня? — вздохнул он, заключая ее в объятия и целуя в лоб.       Его губы были теплыми, а сам он — таким же живым, как и всегда.       — До встречи, Мадлен. Я обязательно найду тебя, а годы нашей разлуки пролетят как день... Ты веришь мне?       Она тихо кивнула, напоследок обнимая отца.       — Я буду ждать, папа. Мы будем ждать...       Пьер взял ее за руку, и они пошли через мост — жених и невеста, которых было невозможно разлучить более никому. За их спиной не было больше ничего: ни Эрика, ни леса, а впереди перед ними открывалась новая бесконечная дорога, на которой, как Мадлен знала, не будет ни боли, ни горя.